Тени Турнира теней

Землянка заходила ходуном от снаряда, разорвавшегося совсем близко. С потолка сыпались комки сырой глины.

- Смертоносность нынешнего оружия переворачивает всё с ног на голову, - резко заговорил, долго хранящий молчание, Кирилл Ртищев, - Взять кавалерию в наших условиях: да она становится просто бесполезной! А какой моральный ущерб? Драгуно-гусарское офицерство просто потеряно. Всё чему учились годами - насмарку! А что о казаках говорить? Одни пластуны36 ещё приемлют всё это. Даже казаки уже не те стали, душевный удар, психологический! Не выдерживают люди. Выдержать такое – удел титанов. Животный страх... Что может солдат против такой орудийной мощи, как у германца? Вам, пехоте, ещё попроще. Ну, да нам с господином ротмистром пора к нашим, поздно уже...

- Совершенно верно, корнет, - расправив пышные рыжие усы, молвил Дорофеев, - А каково нашим уланам и кавалергардам?- и присутствующим становилось очевидно, что эти роды войск рыжевато-седовласый ротмистр ставит несомненно выше, - Впрочем, в самом деле нам пора назад. Пойдём, Ртищев37.

- Ещё не так давно, когда красивейшую форму стали заменять малоброской полевой, но сохранили тогда ещё частично как парадную, офицеры просто-напросто подавали в отставку – не могли вынести такого. Как и новой тактики: отказа от красивого регулярного строя, не говоря об ушедшем каре – один хаотичный бег в атаку. Им казалось тогда, что это конец, когда солдаты не идут в более стройно в бой, а бегут цепью: со стороны, как толпа мятежников, - добавил Кирсанов.

- А какими стали ранения? Ведь такого ужаса раньше не бывало! Более рваные, хаотичные! Холодное оружие ещё и потому благороднее, что раны аккуратные наносит, а не только по причине необходимости долго учиться владению им, - задумчиво проговорил Межецкий.

- А недавно мне наш врач рассказал, что австрияк угодил одному нашему пехотинцу пулей в задницу в тот момент, когда тот совершал таинство испражнения, - усмехнулся Дорофеев, - Наш врач, большой шутник, сказал солдату: «Примерно так же в давние времена угодил некий французский «робин гуд» одному французскому же деспоту-феодалу стрелой прямо в задницу, когда тот испражнялся с высоты своей башни из известной конструкции нехитрого замкового сортира. «Робин» подвергался опасности не только быть замеченным меткими арбалетчиками на стенах, но и обгаженным с головы до ног хозяином замка. Сумел ли он этого полностью избежать историк умалчивает. Но тебе, сынок, нынче повезло: после выстрела того лучника тот самый феодал уже больше не упоминается в летописях».

- А Вы видели когда-нибудь ранение в лицо? Когда рваным осколком выворочена челюсть и разорвана вся щека? Легко смеяться над такими вещами, как рана... Человек становится уже не человеком. Теряет лицо в прямом смысле слова, – сказал Кирсанов, - Впрочем, офицеру не подобает размышлять об ужасе всего этого. Иначе он просто не сможет воевать. А что есть страх? Как вы понимаете себе это, господа?

- По-моему стоит привести слова самого Скобелева, - ответил Сергей, - Генерала спросили: «Что такое храбрость?» Помните, как он ответил? «Храбрость - это умение скрывать свою трусость». А он-то знал о чём судит и мог себе такое позволить.

- Ну да пора уж, господа, наше «офицерское собрание» закрывать и по углам, - проворчал Никандр Межецкий.

- Вас там в Павловском38 здорово вышколили, штабс-капитан, - добродушно усмехнулся Кирсанов.

С большинством из этих каждодневных собеседников Сергею Охотину было даже приятно общаться. Их рассуждения скрашивали однообразие прозябания в вечернем полумраке, нарушаемом керосиновой лампой. Охотину очень не хотелось вылезать из землянки и мокнуть под промозглым дождём с тем, чтобы потом долго трястись у слабой печки, пытаясь высушить шинель на спине. А кроме того было ещё и то, что заставляло его сдерживать позыв мочеиспускания до последней немыслимой точки: страх угодить под шальную пулю или осколок. Даже если перестрелки давно уже толком не было, нет-нет да проносилась в самом прямом смысле шальная пуля словно не выпущенная только что злобными усатыми людьми из окопа напротив, а неприкаянно мечущаяся всё ещё от бруствера к брустверу, не находящая себе выхода. И приходилось терпеть с мыслью не припадать столь жадно на следующий вечер к чаю, часто с мазутным душком, подавляющим запах чайного листа. Не столько страх вынуждал Сергея к этому, сколько чувство кормильца, ответственности за своего младенца. С другой стороны, думалось: «а что проку от моего ничтожного заработка последнюю пару лет от редких публикаций вымученных статеек для семьи? Вот, брат Пётр, тот делает капиталы и ещё мне, бездельнику, помогает. Брата Глеба начальство не пускает на фронт. Слишком уж необходим он в Москве. Работа важная, не то, что у меня... И что руководило мною второй раз, после Японской, что повлекло на фронт? Не высокие побуждения, как того же Петра, оставившего семью сознательно, бросившего супругу, в которой он души не чает. Братцев Петю и Митю повлекли на фронт соображения высшего порядка, а меня? Охотиным подобает блюсти честь семьи! Долг перед Отечеством? Оба раза я мог бы отсидеться в тылу, как генеральский сынок. Тогда в Маньчжурию я бросился, скорее, от чувства потерянности и собственной никчёмности, разочаровавшись в символизме, и теперь я здесь с полным отсутствием военных способностей и навыков, а лишь из эгоистических побуждений: устал от давления жены, которая стала пытаться контролировать каждый шаг мой. Пусть из лучших побуждений, из любви и той же ответственности за сыночка она это делала, но сие стало невыносимым, и я «бежал» на фронт, прикрывшись высокими фразами своего «великого долга». Конечно, не последнюю роль в моём решении сыграло то, что братья и тысячи других идут на фронт добровольцами. Надо оставаться честным хотя бы пред самим собою. Если моё добровольное участие в Русско-Японской стало основанием для того, что Лизанька избрала именно меня, хотя младший брат Аркадий более явно высказывал к ней интерес, то на этот раз Лиза не смогла такое принять и рассорилась со мной. Заявила: «Аркаша-то с самого начала войны достойно отстаивает российские интересы с оружием в руках. Он военный по профессии, ему и подобает. А ты кому там нужен? Много ли пользы будет от тебя? Погибнешь и бездарно». И лишь в последний мгновение проводов она рыдала и целовала меня... Милая жёнушка. Из тех, кто с юных лет был приучен делать гостям книксен... Таких остаётся всё меньше – благородных девиц в двух смыслах слова... Утешать себя тем, что старший брат и вовсе избегает отправки на фронт, считая свою пагубную думскую деятельность неизмеримо более важной?» И который раз возникала всё та же гадкая мыслишка: «А может мне, наоборот, почаще из землянки выглядывать, да и поверх бруствера? Отшвырнет тело ударом пули к тыльному траверсу, растечётся по нему моя кровушка, впитает её землица эта чуждая и сразу наступит избавление от всего узла тягостных мыслей... Нет, не достойно это. Может и не прямое самоубийство, без греха пред Всевышним, да на грани того. Негоже сыну генерала Охотина так...» И гнал прочь навязчивую мысль, но она неуклонно возвращалась и всё чаще. «Лизанька, конечно же, может довести своей слезливой сентиментальностью любого праведника до белого каления, но по большому счёту она – ангел и злиться на неё – грех. Только тогда получается, что ангелы могут тоже иметь ужасный характер...» Маразм фронтового бытия не давал уйти в себя: уже неделями стояла каждое утро, при протирании глаз, одна и та же картина развороченного взрывом чрева соокопника - вывороченные пульсирующие, живущие ещё своей жизнью внутренности, и вспоминалось примерно то же, виденное в Японскую. «Может, чтобы в таких условиях выжить, легче опуститься вовсе и утратить облик человеческий? Пожалуй, тогда уж лучше под пули...» Даже природа уже не опьяняла, как прежде, в молодые годы, не переполняла более сердце невыразимой юношеской радостью. В ту ночь Охотину снился человек без рта с мольбой во взгляде, который страстно хотел что-то сказать, что-то очень важное, но не мог. Его рот был зашит и уже зарос молодой кожей. Страшно было смотреть в его огромные молящие глаза. В безобразных видениях мешались сны с явью военных будней.

— Прибыл по Вашему вызову, Ваше Благородие! – разбудил Охотина знакомый звонкий голос круглолицего как колобок рыжего веснушчатого пехотинца с вахмистринскими подусниками Любима Карасёва.

- Вольно! – рявкнул в ответ штабс-капитан Межецкий, который вставал раньше всех до любой побудки и скрупулёзно выполнял обход батальона, проверял уборку отхожих мест и кухни, ругался, вечерами часами твердил с новобранцами уставы, а потом подсчитывал с фуражиром и артельщиком запасы муки, хлеба, зерна и мяса, проверял с точностью до фунта и вносил цифирь в книжку донесений.

- Слушаюсь!

- Ефрейтор Карасёв, что вчера вечером произошло в проходе, что перед кухней?

- Драка, Ваше Благородие. Немного не поладили мужички...

- За такой мордобой гауптвахта положена, Карасёв!

- Сохатые они. Что взять, Ваше Благородие?

- Лоси что-ли? Да, кулачищи, что у лосей. Надавали друг другу так, что хоть в санитарную часть вези.

- От сохи они. Понятия нет. Голова не работает у них, Ваше Благородие.

- Промолчу в последний раз, Карасёв. Не хочу тебя подводить. Всё же вместе в Японскую мытарствовали.

- Покорнейше благодарю, Ваш-бродь!

- Словно дитя какое, - буркнул про себя Межецкий и отмахнулся, - У немцев, у врага своего учились бы. Вот у кого порядок.

- Чему у нехристей-то учиться, Ваш-бродь? За границей нелюди они. Они, говорят, и от веры своей отвернулись.

- От веры отцов и у нас отворачиваются всё больше. То, что кара на таких спустится – другой разговор, а на данный момент, ефрейтор, они своей дисциплиной нас давят, не говоря о количестве огнеприпасов и калибрах. Но вообще-то не забывай, что австрияки тоже христиане и того же Господа Иисуса Христа почитают. Нынче вечером к нам заглянет полковой священник. Так вот, приглашаю тебя, Карасёв, зайти и послушать, чем дуреть там с одними сохатыми. Будет, что им рассказать потом.

- Премного благодарен, Ваше Благородие!

День протёк столь же бездарно и тоскливо, как и десятки предшествующих ему. От того горячим головам уже не терпелось в бой, и они пристально всматривались в пустующую ничейную полосу под перекрикивание траншейных работников. Но Охотина всё это вполне устраивало. Ведь в тишине можно было поразмышлять и даже записать что-либо в заветную «тетрадь наблюдений», которая необходима каждому писателю, где бы он не находился. А главное, что Сергей страдал давней «школьной» близорукостью и всячески пытался скрыть это, избегая стрельбы. Впрочем, он заметил, что его зрение стало всё больше выравниваться – приближалось время дальнозоркости. С сумерками в их землянку вошёл давно знакомый Сергею по Маньчжурии священник преклонных лет отец Питирим Богоявленский. Батюшка отощал пуще прежнего и просторное одеяние служителя Церкви болталось на нём, что на жерди с огородным пугалом. Питирим был любезно приглашён занять почётное место у слабой печурки, что покоилась в не обшитом досками углу, а долгополое пальто священника развешено у горячей трубы для сушки. Отец Питирим смущённо теребил крупный латунный крест и мешочек с дарами на своей тщедушной груди, а потом вдруг начал лихорадочно листать маленький старый требник.

- Ваше Высокопреподобие, что слышно на белом свете? – с замысловатым прищуром улыбнулся гвардии ротмистр Дорофеев под пышными усами, - Вам там виднее и слышнее, чем тут в окопах.

- Хорошего не много слышно, - закашлялся священник, - Вести с Северо-Западного фронта не тешат, зато здесь у нас есть чем обнадёжить, несмотря ни на какие тяготы. Ведь занятие нашими войсками Галиции всколыхнуло национальное чувство тех, кто остаётся пока ещё русскими и напомнило им о колыбели восточного славянства, Червонной Руси, окатоличеной столетиями, но исконно православной земле. С десятого века Владимир Святой включил Перемышль и Червен в своё княжество. Перед самой войной самых верных православию галичан австрийские власти просто истребляли, обвиняя в сочувствии новому врагу, России, запирая толпами в лагеря, где они мёрли от голода39. Святейший Синод заговорил о возвращении России исконных областей с русским населением, которое не смогли до конца ополячить. Уж двести лет, как ксендзы, с отчасти им продавшимся местным дворянством, выдумали коварное униатское вероисповедание, обманувшее многих верных православию. Глядишь и уже возникает новая теория «украинской самостийности». Но простой народ галицкий все эти годы мечтал о присоединении к России, оставаясь склонным к истинному православию, впитанному поколениями с молоком матери ещё до четырнадцатого века, в эпоху Великого Галицкого княжества. Русского солдата встречали в галицких сёлах как освободителя! Наверное, кто-то из вас сам тому свидетель? Почаевская Лавра полнится толпами, просящими присоединить их вновь к родной Церкви. Идёт повальный переход простолюдинов-униатов в православие и в этом величие нашей победы на Львовщине, дети мои40!

- Что же, отрадно такое слышать, Ваше высокопреподобие, - широко улыбнулся штабс-капитан Межецкий.

- Не зря видать кровушку свою лили, - вставил прапорщик Мальцев, а притулившийся у двери ефрейтор Карасёв, крепко пропахший присыпкой от вшей, молча перекрестился.

- Без веры не выжить России, - вздохнул капитан Кирсанов, а Ртищев лишь опустил голову с тяжёлым вздохом.

- Народ-то ещё и пребывает в вере, и всё там в порядке, а вот население столиц разлагается и всяк по-своему: одни революционными лозунгами, готовыми перевернуть все устои, оплевать своё прошлое, а другие впадают в изощрённые крайности модных учений, - почесал затылок подпоручик Охотин.

- Вот уже успешно изжита привычка осенять себя крестным знаменем при виде храма православного, - вздохнул отец Питирим, - Привычка, прошедшая поколения, уже уходит в прошлое: стало как-то неловко, несовременно, креститься. Даже офицеры не делают этого в большинстве своём. Побродите по Москве той же – заметно. А ведь армия наша именуется христианской. Казалось бы, офицерам и подобает первыми креститься во время любых армейских богослужений. Ан нет – стыдно им становится, нынешним офицерам. Какой пример необразованному солдату? А то, как мы вбиваем православие в головы солдатские в казармах? Да такими методами это же всё равно, что атеизм вбивать!

- Жидов надобно первым делом на место поставить, и революция потухнет, - зло начал Дорофеев, - Да и прочих инородцев, от немчуры начиная. Кому мы обязаны столь скорым разгромом на севере? Предательству офицерских верхов. А кто предаёт? Да половина их с немецкими фамилиями, вот и неймётся им торжество Рейха.

- В наших имперских документах записано лишь вероисповедание, а кто есть кто по крови не смотрят41. Право, гвардии ротмистр, Вы питаетесь слухами, на мой взгляд, - успокаивающе произнёс Кирсанов, - Ведь ещё ни одна попытка привлечь офицера-немца за предательство не увенчалась успехом. Да и какие они немцы, когда семьи их веками служат верой и правдой российскому престолу и большинство из них давно православные к тому же. О какой измене Вы говорите? Так можно договориться и до того, что Государыня из немцев...

- Разберутся ещё. У Вас нет доказательств на руках, как и у меня, сударь, да и молоды ещё учить меня. А магометане как распоясались? Говорят, что Хан Нахичеванский своим наступлением сильно навредил. Дожили, что им уже генеральский чин дают, - отвернулся Амвросий Дорофеев с брезгливой миной.

- Не имел намерений Вас задеть, сударь, - тихо проговорил басистый Филипп.

- В годы Кавказской войны наше правительство начало требовать от военачальников проявления к горцам «дружелюбия и снисходительности». Но такой подход воспринимался горцами исключительно как проявление слабости русской армии. В итоге обстановка на Кавказской линии резко обострилась, - снисходительным тоном поведал Дорофеев, - Вот вам наглядный пример того, какой политики следует избегать.

- Давайте лучше обойдёмся нынче без политики, господа, - улыбнулся Никандр Межецкий, - Когда в восьмом году зазвучали голоса правых о «засилье иноплеменников», «Русский инвалид» - орган военного министерства дал им справедливую отповедь: «Русский – не тот, кто носит русскую фамилию, а тот, кто любит Россию и считает её своим Отечеством». И в самом деле, господа, ведь мы живём в Империи, а не в национальном государстве... Вы бы нам поведали о своих альпинистских похождениях, капитан, а то мне, провинциалу, такое удовольствие никогда не было доступным. Кстати, военный министр генерал Куропаткин, ещё при Александре-Миротворце, писал в «Военном сборнике», что и татары и евреи умели и будут впредь уметь так же геройски драться и умирать, как и прочие русские солдаты. Со времён принятия закона 1829 года «об использовании жидов на военной службе» воюем мы бок о бок. Ну а мусульмане в нашей армии куда дольше. Если бы нам удалось заманить побольше евреев в армию, сделать её в их глазах привлекательной, меньше бы их стремилось в революцию.

- Но военный министр Ванновский при Александре начал очень стараться оградить армию от тлетворного влияния революционеров и издал циркуляр о запрете службы евреев в крепостной артиллерии, флоте и пограничной страже, если не ошибаюсь, - заметил Дорофеев, - С пониманием был министр.

Сергею невольно вспомнились вечера в петербургском либеральном салоне госпожи Третнёвой, которая каждый раз теми же доводами пыталась унять страсти по поводу политики, и Охотин улыбнулся про себя. Перед глазами встал образ юной жены, которая тогда ещё была ему незнакома, первую встречу в салоне. «Как было хорошо тогда с ней. Всё в прошлом... Да и вообще было несколько получше там, чем здесь, в окопах. Можно было в бане помыться, когда время приходит... Тоска тут. Делом не займёшься: ни почитать тебе, ни пописать. Уж лучше бы опять в наступление и скорее войне конец». Тут Охотину вспомнился вчерашний разговор солдат: «Уже скорее бы выступить, - ворчали они, - Ей-ей, надоело», а суровый унтер велит им заново шинель «перекатать»: «По-бабьи скатал, болван набитый!» Но Сергей тут же внушал сам себе мысль, отбрасывающую все попытки жаловаться самому себе: «Важнее всего оставить в жизни какой-то след. В лучшем смысле этого слова. Я не уверен, что роман, который я начал писать стоит многого, не уверен в себе, как в писателе. Поэтому я должен быть здесь в тяжёлый миг и исполнить свой долг, внести свою посильную лепту и как можно лучше. Лишь тогда будет какой-то смысл в семени охотинском! Мы, братья, просто не можем поступить иначе. Один из нас выбыл. Стал чужим старший. Младшего вряд ли возьмут на фронт по причине здоровья, но он бы пошёл! Но он сможет поддержать остальных братьев горячими молитвами и лучше него этого не сделает никто!»

- Задумка создания альпинистского клуба в России пришла Александру Карловичу фон Мекку ещё в последние годы прошлого столетия, - начал Кирсанов.

- Когда Вы сами ещё в полный рост под столом ходили, надо полагать, - вставил Дорофеев.

- По инитиациве фон Мекка делегация из России приняла участие на Мировом конгрессе альпинистов, состоявшемся в Париже, - словно не замечая реплики гвардейца уланского полка, продолжил Филипп, - Сам министр Царского двора барон Фредерикс возглавил российскую делегацию, которая оказалась крупнейшей из приглашённых, вопреки полному отсутствию в России альпинизма, как такового. Мекк даёт за свой счёт банкет в Эйфелевой башне в русском ресторане, на котором присутствует более ста приглашённых. Русский размах производит на парижан впечатление. Фон Мекк проводит в Шамони около трёх недель, а после конгресса вместе с председателем Крымско-Кавказского Горного Клуба Иловайским путешествует по Тиролю, совершая восхождения. Только в 1902 году Русское горное общество, учреждённое за год до этого, впервые предприняло попытку строительства альпийской «Ермоловской» хижины у подножья Казбека. Это стало началом, а ровно десять лет назад РГО организовало поездку в Домбай. В ней участвовали сам Александр Карлович, швейцарский альпинист Андреас Фишер, а также местные проводники. Ваш покорный слуга был отпущен суровым родителем после долгих упрашиваний, а фон Мекк одобрял участие молодёжи. Были покорены несколько крупных вершин и одной из них было дано имя Семёнов-баши в честь маститого покровителя Общества Семёнова–Тяньшанского. Там мне впервые выпала честь освоить ледовый молоток и альпеншток под руководством маститых мужей. Позже мы взошли на Эльбрус. Я был на седьмом небе от счастья. Через год мне довелось пройти в связке с Николем Поггенполем, самый опытный русским альпинистом! Александр Карлович провёл лето в Альпах, где он осуществил давнюю мечту - поднялся на Монблан. В седьмом году фон Мекк пригласил на Кавказ очень опытного итальянского альпиниста Витторио Ронкетти, но мне уже не довелось с ним пойти. Ещё Мекк планировал серьёзную экспедицию в Туркестан, и я о ней, конечно же, мечтал. Кавказ казался уже недостаточно высоким и тянуло туда, а то и в сами Гималаи. Александр Карлович начал болеть и его туркестанские планы попробовал осуществить Поггенполь. Правда и фон Мекк успел немало на своём веку: походил по Пиренеям, Шотландии даже по горам Южной Америки. Увы, в те годы мне предстояло оканчивать Николаевское училище, а там строго и господин Ртищев не даст мне соврать. Туркестан остался в заоблачных мечтах. А ведь ещё Заратустра призывал людей покидать хижины, дворцы и подниматься на вершины.

- В моё время в Училище и построже бывало, - заметил Дорофеев.

- А как я мечтал бы подобно Готфриду Мерцбахеру пойти на Тянь-Шань! Его экспедиция побывала там в те годы. А в одиннадцатом году Александр Карлович скончался от аритмии сердца и председателем РГО избрали вдову фон Мекка, Анну Георгиевну. Перед самой войной слышал, что шестнадцать человек поднялись на Казбек, среди которых была одна дама - некая учительница Мария Пребраженская. Она поднялась на Казбек, насколько мне известно, пять раз и даже установила на его вершине метеорологическую будку Тифлисской обсерватории42! Поразительно! Хотелось бы познакомится!

- С девицей, или с будкой наблюдений? – попытался сострить Дорофеев.

- Но большей частью альпинистов на Кавказе были иностранцы. Обидно как-то, - не замечая ёрничанья гвардейского ротмистра, продолжал пехотный капитан, - Но Дубянский с Конопасевичем почти покорили Дых-Тау, вершину отвесную и своенравную. Горы это восхитительно, господа, желаю каждому из вас их повидать и ощутить. Война вот только...

- Вон, Карпаты на горизонте, - усмехнулся священник.

- Извините меня, отец Питирим, но Карпаты это холмы, - улыбнулся Кирсанов, просветлев своим обычно насупленным лицом.

- Отчизне нужны такие отважные люди, не боящиеся ни гор, ни завывания орудийных снарядов, но лишь Суда Божьего, - сказал Питирим, почёсывая седую бороду.

- Ваше Высокопреподобие, я и не уверял, что не боюсь снарядов, - повёл бровями Кирсанов, - А может кто-либо заявить, что их совсем не боится? Просто один боится больше, а другой меньше. Каждый по-своему к такой вещи относится. Одному легче под пули в атаку бросится, даже под те же воющие снаряды, отвлечённо, а другому сразиться лицом к лицу с врагом на саблях или штыках. Смотря кто к чему привык, владеет ли холодным оружием и так далее. Разве не так, господа?

- Мне как-то безразлично, пули или сабли, - зевнул Дорофеев, - Но мысль расставания с жизнью неприятна.

- А мне мысль о болезненности ран, - вставил Кирилл, - О беспомощности. А особенно о возможности стать немощным калекой.

- Нахожу для себя, что куда проще под пули, чем драться холодным оружием, чего никогда не умел, - рассмеялся Охотин, - Я ведь, милостивые господа, военному делу никогда не учился...

- Тем достойнее Ваш поступок добровольцем на фронт в такой страшной мясорубке, подпоручик, - улыбнулся Межецкий.

- Во время богослужения перед боем солдатом овладевает особое настроение, - сказал отец Питирим, - Истинно верующих молитва, понятное дело, укрепляет, у них глаза светятся особой радостью. Иные молятся, но так и не достигают успокоения от великого страха смерти. Такие не чувствуют молитвы Господней: «Да будет воля твоя!» В наше время подавляющее большинство и вовсе безучастны. Но многие из них верят в предопределение и готовы безропотно пройти страшные испытания.

Тем временем, на пороге возникла миниатюрная мокрая фигура очередного гостя их пристанища.

- Милости просим, капитан Владимирцов, - расплылся в широкой улыбке под усами Никандр, - Давненько Вы к нам не заглядывали. Как у Вас в третьем батальоне?

- Всё по-прежнему, штабс-капитан, да только от батальона уже маловато осталось. И батальоном-то назвать трудно. Но обещают скоро пополнение.

- Проходите, сушитесь.