Тени Турнира теней

- Муженёк зато весьма сер. Насколько мне известно – простой железнодорожный инженер, - лениво добавил Маковский, зевнув и потягиваясь всем длинным телом.

- Вы полагаете это так просто быть хорошим инженером? Что не нужно никаких талантов, что все они – серость? – ехидно спросила Настасья человека, который норовил проявить себя её ухажёром, правда со свойственной ему деланной великосветской пассивностью.

- Отчего же? Я не утверждал этого. И что это Вы сегодня столь добры ко всем нам, Настасья Николавна? Вроде бы погода на дворе такая приятная: золотая осень...

«Давно никто ей в постели телеса не намянал, вот и исходит желчью, стерва» - мелькнула ответная мысль в мозгу Жирнова, - «В казарму бы её, голубокровую, на ночку-другую».

- Поведайте нам о новостях культуры, Кока, - настояла Третнёва.

- С удовольствием, Ольга Сергевна, - поправил ус Врангель, - Вы знаете чем в последнее время занимается наш «новый пророк» Андрей Белый? Перечитал «Бесы» и заявил, что Достоевский «лживый поп и лжепророк». Поражает, не правда ли? Всю историю Фёдор Михайлович якобы исказил с помощью «шулерских приемов». И никто не замечает, что «Россия беременна революцией». Марксизм же, Белый считает параллельным Апокалипсису и рассматривает, как «частный случай философии Соловьёва». В марксизме Белый ценит идею преображения человека и конца истории. «Марксизм без идеи взрыва - уже не марксизм» - восклицает Белый. Православию же он предпочитает некую собственную религию.

- Не мудрено, что в ходе ученичества у Штейнера он полностью отойдёт от православия, - усмехнулся Маковский.

- Опасное легкомыслие столичного бездельника - подобные игры в марксизм, - строго заметила Настасья Ртищева.

Неожиданно комната словно наполнилась светом. В неё впорхнула живая вся светящаяся и весьма энергичная особа с хаосом пышных тёмных волос, обрамляющих лицо, вызывающее симпатию буквально у всех людей.

- Милости просим, Зинаида Евгеньевна, - улыбнулась Ольга с каким-то надрывом в голосе: ей становилось всё страшнее сравнивать себя, зашкаливающую сороколетие, с такими милашками, которым едва под тридцать. Оживлённый тон Бори особенно кольнул сердце хозяйки салона: «А Кока? Каков подлец! Тут же волчком завертелся у её ног и про свою писаную красавицу Ртищеву позабыл! И Маковский туда же! Весь их пол подлый и не стоит нашего внимания! Но Боря... Это уж слишком!»

«Как бы ты не была уютна и мила, моя Лёля, но мне не так много осталось, всё сердечко шалит, и ты, надеюсь, простишь мне, если я хотя бы мысленно изменю тебе прямо сейчас и прямо здесь, на столе, с этой молоденькой художницей? У тебя, милая Оленька, уже складки под пышной грудью образуются, а тут всё пока ещё торчком...» - озорно думалось Борису под влиянием набранных градусов.

- Какой роскошный у Вас дом, Ольга Сергеевна, - растерялась от излишнего внимания мужчин, едва успевая им отвечать, Серебрякова.

- Зинаида Евгеньевна, позвольте вопрос, как специалисту, - наседал на гостью Кока, - а правда ли, что Вы начали писать цикл картин, посвящённых крестьянству?

- Да, но на эту тему у меня имеются ещё и ранние работы, - блестящие тёмные глаза художницы встретились с тёмно-карим взором Врангеля под моноклем.

Настасье, как в определённом смысле, коллеге Серебряковой, тоже хотелось бы побеседовать с ней о живописи, но мужчины столь плотно обступили вошедшую, что Ртищевой оставалось продолжать сидеть одной с независимым видом. Тут к Настасье поспешил подсесть, навевающий тоску, Калистрат Финогенович Зуев:

- Вот видите, госпожа Ртищева, лишь я остаюсь Вам верен, а прочие вертопрахи уже прилипли к новому магнитику. Так-то всё просто получается.

- Вижу, господин Зуев. И что из этого? У нас с Вами разные взгляды на политику и не только. Нам не сойтись, - уводя в сторону взгляд дымчатых глаз, отвечала Настасья, думая про себя: «О жалкое подобие ловеласа! Карикатура на бонвивана».

- Велите и я устремлюсь под Ваши знамёна, моя повелительница! Все свои взгляды, как и моё немалое состояние у Ваших ног, лишь повелевайте. Это даже модным становится, когда дамы высшего света... хм... имеют дело с купечеством...

- Дамы тоже бывают разные, господин Зуев, - с этими словами она пересела к Аглае, которая пребывала в некоей прострации, глядя на окружающий мир сквозь стекло своего бокала. «Неужели я стала настолько стара в своём добровольном полудевичестве, что они смотрят на меня только когда рядом нет никого помоложе?» - терзалась вопросом Ртищева, - «Похоже, что моя зеленоглазая соседка недовольна тем же самым. Слабы мы духом...»

- Вступайте в Общество Тулле14, госпожа Ртищева, - неожиданно выдала Аглая, продолжая смотреть сквозь стекло, - Там Вы обретёте покой.

- А что Вы имеете против кубизма, господин Врангель? – донёсся хорошо поставленный и юный голосок Серебряковой, - В одиннадцатом году их выставка в «Салоне независимых» в Париже стала уже всефранцузским явлением.

- Что Вы, что Вы! Я ничего не имею против, - рассмеялся Кока, - Но сейчас мы стоим перед событиями, подобных которым свет не видал со времён Великого переселения народов. Культура, пришедшая как наша в футуризме к самоотрицанию, желающая стереть всё своё прошлое, подходит к концу... Скоро всё, чем мы живём, покажется миру ненужным, наступит период варварства, который будет длиться десятилетиями. А почему? Потому, что созданное нами со времён декадентства наносное, поверхностное, не вечное. Но оно сумело уже стереть в общественной памяти образ вечной классической культуры.

- Одиннадцатый год стал переломным в мире искусства, - вставил своё слово Маковский, - Именно тогда возникло первое творческое объединение кинематографистов близ Лос-Анджелеса, которое развивается невиданными темпами. Или Вы синематограф тоже не признаёте в качестве искусства, Врангель?

- От чего же. Но ему ещё расти да созревать... Так вот, Зинаида Евгеньевна, я хотел лишь сказать, что кубизм явление незрелое, скороспелое и преходящее, которое будет забыто уже через поколение.

- Не могу сказать, чтобы я была поклонницей кубизма, но мне импонирует всё новое в искусстве, - очаровательно улыбнулась Зинаида, - Более того, недолюбливаю его угловатость и резкость линий, подобно тому, как Москва не терпит питерских прямых линий, всё округляет и превращает в завитки.

- Совершенно верно, Зинаида Евгеньевна! Наша жизнь столь необычайно увлекательна и значительна, что кажущийся нам великий смысл её, поглощает всё прочее и не даёт нам успеть оглянуться в более весомое и здоровое прошлое. Недостаточно оцениваем мы и всё ныне происходящее мировое смятение, и каждый миг, посвященный не ему, - преступление пред историей, творимой Богом. Это я о войне. Ведь сейчас должно повернуть к ней помыслы наши, а не о кубизме спорить. Страшное дело, но те интересы, которыми жили до сих пор, кажутся ныне совершенно пустячными, и прежние ценности не стоят ничего! – голос Коки сорвался до хриплого выкрика, он резко отошёл в сторону, громко извинился перед всеми и молча покинул дом госпожи Третнёвой.

- Не узнаю нашего Врангеля, - неприятно ухмыльнулся Маковский.

- Молодость взыграла, - раздался деланно-сладкий голос философа, возвращающегося после первого кона игры в гостиную.

- Наш Врангель стал уж слишком нервным в последнее время. Вы уж не взыщите. А Вам видно Москва милее нашей столицы, Зинаида Евгеньевна? Мне как искусствоведу и поэту такое чувство вполне понятно, – попробовал воспользоваться случаем и начать охмурять чужую жену Сергей Маковский, будучи сам человеком женатым и продолжавший пребывать в уверенности, что её муж, железнодорожный инженер, не может не быть тоскливым педантом и не мог не наскучить такой женщине.

- Видите ли, я родилась в отдалённой провинции в имении Нескучном на Харьковщине. С детства мне мила сельская природа и люди села. Если Вы видели мои картины, то, наверное, ощутили это.

- Вне сомнений, милая Зинаида Евгеньевна.

- С детской поры, проведённой там, меня продолжает туда тянуть. Еду при первой же возможности.

- Природа это понятно, но люди тамошние, надо полагать, лишь тоску навивают? Начиная с земского дворянства?

- Вы не представляете сколько разного рода оригинальных личностей можно встретить в Российской глубинке! Пусть большинство из уездных дворян не отличаются со времён Реформы жизнерадостностью, пусть деятельность их не приносит им истинной отрады, но все они заняты делом и чаще всего во благо того же народа. Это люди нужные и интересные, достойные внимания. Я верю в возрождение помещиков в новом качестве.

- Вы - оптимист... Недавно довелось случайно прочесть чью-то мысль, что «в России веселы только гимназисты четвёртого класса да ломовые извозчики»...

- Не исключаю, что это так, если в самом прямом смысле...

Ртищевой стало противно от собственного, словно подслушивания, разговора и она отошла прочь от ничего вокруг не видящей, будто-бы погрузившейся в транс, Аглаи. Оставалось разговориться с Ольгой буквально ни о чём, лишь бы не слушать больше излияний Зуева, или флирта самодовольного красавчика-Маковского. Этот эстет был занятным собеседником, но цинизм его вызывал оскомину, а стихи его, которые недавно прочла Настасья, показались ей поверхностными, идущими не от души, как всё в этом человеке. Ртищева и не подозревала, что этот ловелас уже лет пять как женат15. Жирнова она обошла, сделав дугу, смерив его презрительным взглядом.

- Вашему юдофобству скоро настанет конец, дражайшая госпожа Ртищева, - бросил студент ей вслед и добавил про себя: «За что она меня так ненавидит, я же ничего хорошего ей никогда не делал?»

- Я им и не страдаю, сударь, судя по всему - один из сыновей Ноя, - парировала Настасья.

«Я тебе ещё покажу Ноя, сука» - сглотнул слюну Илья, промолчав в ответ.

- А Вы, «дражайшая госпожа» (цитирую), видимо от Пуришкевича сие выраженице позаимствовали? – усмехнулся Борис, незаметно подошедший сзади.

- Про Ноя? Может быть... Не могу припомнить, но и не претендую на авторство.

- А произошло это лет пять назад в ходе думских обсуждений сметы Министерства внутренних дел. Было весьма забавно. Князь Голицын заявил в заключении, что не будет подводить итог прениям, что предыдущий оратор выполнил эту задачу блестяще, а также, что не собирается отвечать на нападки со всех сторон во время предыдущих выступлений. Появление таких речей и ораторов он объяснил тем, что «во всяком обществе можно встретить представителей и потомков трёх сыновей Ноя». Привожу его слова дословно. Тут же послышался возглас Пуришкевича: «Один из них сейчас на трибуне». Председатель-Шидловский резко заметил Пуришкевичу, что тот делает замечания непозволительного характера. На это Владимир Митрофанович ответил, что он не сказал ни единого грубого слова. Шидловский возразил, что он покорнейше просил бы «предложить члену Думы

Пуришкевичу оставить зал заседания». «За что?» - возмутился Пуришкевич – «Князь Голицын позволил себе здесь весьма недвусмысленно указать на то, что упрёки, которые ему бросались с правой стороны, бросались, очевидно, от одного из сыновей Ноя. Я на это счёл своим долгом заявить, что если есть где-нибудь сыновья Ноя, то один из них на трибуне,то есть ответил Голицыну тем же, что он сам уже высказал. Который из сыновей, я не сказал, но у Ноя было три сына: Сим, Хам и Иафет. Он мог свободно выбрать любого. Я не виноват, что он оскорбился, поняв сам, который он сын». Пуришкевич вынужден был покинуть зал, будучи удалённым большинством голосов. При всей моей к нему антипатии, не могу не признать его остроумие в данном случае.

- Так, и Вы одобряете Пуришкевича, господин Охотин? – спросил внезапно долго молчавший Шкловский.

- Сами подумайте, сударь, как человек глубоко левых убеждений может сочувствовать этому типу? – удивился Борис.

- Это я и хотел от Вас услышать. Господин Пуришкевич - ярый юдофоб. Помню, что примерно тогда же произошёл немалый скандал, о котором мне недавно поведал один сведущий член Думы. Так вот, Пуришкевич заклеймил тогда всё либеральное движение в университетах еврейским. При этом он применял грязные словечки, вроде того, что среди профессоров тоже немало евреев, и поэтому в университетах воцарилась анархия. А ещё он заявил, что в Петербургском университете среди членов Совета старост на юридическом факультете находится женщина-еврейка, которая носит название «юридической матки» и находится в близких физических сношениях со всеми членами Совета». Не находите ли Вы такое высказывание в стенах Думы неприемлемым?

- Припоминаю и этот случай, - усмехнулся Борис, - Правда на этом заседании сам не присутствовал. Тогда я чаще обитал в Москве. В результате разгоревшегося скандала, строгое предупреждение получил Милюков, а председательствующему Хомякову пришлось снять с себя полномочия. Впоследствии ему пришлось уйти в отставку. Его сменил Гучков. Левые постарались, защищая «святая святых» - своего Милюкова. Согласен с Вами, что там высказывались вещи, неподобающие высокому собранию. Кстати, в последние годы Пуришкевич чуть ли не «полевел». Всё Распутина ругает. Трезвее стал.

Неожиданно Зинаида Серебрякова покинула салон. Врангель же, напротив, вернулся и просил прощения у хозяйки за неожиданное исчезновение. Как бы невзначай он оказался подле Настасьи и начал приносить извинения за то, что он оставил её ненадолго без внимания. Это не только удивило Ртищеву, но и стало не на шутку раздражать: «До чего нелепо всё это! Откровенно увивается за симпатичной художницей, а потом почему-то считает своим долгом извиняться передо мной, хотя мне до этого нет никакого дела! Не нравится мне этот Кока. Пусть даже он чрезвычайно эрудированный человек и занятный собеседник. Но не хватает в нём некоего мужского стержня. Над достоинством превалирует шутовство». Но ход мыслей Настасьи, почти не вникавшей в его слова был прерван и заставил прислушаться, когда Врангель неожиданно перешёл к восхвалению её личных душевных достоинств. Ртищевой врезалось в сознание следующая фраза из долгого подготовительного монолога Коки:

- Почему буквально лишь Вы одна достойны преклонения? Потому, что Вам удаётся оставаться самой собой в изменяющихся политико-общественных условиях: Вы, Настасья Николаевна, выше окружающих Вас течений, тогда как большинство отдаются им полностью и превращаются в неуправляемые судёнышки, нередко утлые, а к тому же и лишённые возможности быть изменёнными. Вы верны себе в условиях, когда сила уже не на стороне настоящего правительства, а на стороне левых. И большинство ощущает это внутренним чутьём и кидается поддерживать левых, думая, что будущее за ними, а не за Государем с его тонущим режимом. Понимают, что надобно себя сейчас хоть как-то проявить и вскоре это откликнется скачком в карьере, либо протекцией с стороны урвавшего кусочек власти. Даже красивые женщины и даже из большого света чувствуют всё это и предпочитают держаться левого крыла, хотя им и легче жить, имея выбор. Придворные дамы поливают грязью Распутина и подкидывают сплетни о нём левым газетёнкам. Родовитые дворянки готовы связать судьбу с представителями зарождающего большого капитала. За этими магнатами будущее. Вы же верны себе и остаётесь убеждённой монархисткой, что достойно особого почтения. Вы выше расчётливости. Кроме того, Вы – та редкая женщина, которая не желает пленять мужчин, хотя и может это сделать легко и просто.

- Полноте, господин барон, я лишь следую своему чувству, зову сердца и не более. Особо и не задумываюсь над расстановками общественных сил и скрытыми течениями.

- Нет, что Вы! Всё это заложено в Вас. Трудно объяснить, я не с евгенических позиций вовсе... Ваша внутренняя организация чиста и возвышена. В эти переломные годы легко увидеть, что из себя представляет человек, если присмотреться. Я сам хотел бы стать идеалистом, но что-то мешает. Какая-то грязь пристала и не отмывается...

- Полноте. Вы нынче уж слишком самокритичны. На Вас не похоже, господин Врангель. Но послушать других – страшно: не пир ли это во время чумы? Не безумие ли это, что они тут говорят и творят? – воскликнула Настасья.

- Оставайтесь выше них. Эти люди не у дел. Они даже в Думу не вхожи, ну кроме разве что нашего почтенного философа и господина Охотина-старшего. Но и они погоды в Думе не делают. Побрешут и прекратят. Пред лицом страшного внешнего врага внутренняя вражда неизбежно затихнет.

- Вы уверены в этом, господин Врангель? Ведь кроме Думы есть и иные пути политической борьбы...

- Если Вы ожидаете неистовых порывов от этих всех студентиков, то не стоит опасаться, на мой взгляд. Они и на такое не способны.

- Мне кажется, что Вы слишком оптимистичны, Николай Николаевич, - горько усмехнулась Ртищева, - Столица полна людьми такого рода.

- Дамы и господа, - прозвучал зычный голос Охотина, - Готовьте бокалы. Открываю шампанское. Мы пьём за скорейшее установление парламентского строя в этой стране! Ура!

- Увольте, господа, - неожиданно для себя резко и громко бросила Настасья: «Сдают нервы. Надо собой заняться...», - За ответственное министерство16 Ртищевы и Охотины пить не станут!

- Но Вы же слышали только что призыв из уст самого Охотина-старшего, сударыня, - делано-саркастически рассмеялся философ, - Говорите за Ртищевых, да и то не за всех. За себя может быть... Так-то оно лучше.

Настасья ощутила бурный прилив некой неконтролируемой отрицательной энергии и желания влепить пощёчину в самодовольную вальяжную профессорскую физиономию, но с трудом сдержала себя. «А от Жирнова смердит чем-то мерзким. Никак не пойму... Ведь это не только масляные волосы. Будто-бы удушливый душок, напоминающий сомнительную субстанцию, выковыренную из под ногтей ног... Что-то в этом духе. Почти что - серой».

- Вы бы могли разок быть сдержаннее, подобающе своей профессии, господин философ. Иной раз промолчать во много раз достойнее опрометчивой реплики полной «искрящегося сарказма», - обезоружил профессора Врангель строгим взглядом сквозь монокль.

«Бедлант!» – проворчал себе под нос профессор - «И такое вынужден слышать от человека, казавшегося мне неглупым...», а вслух добавил, не удержавшись:

- Господь рассудит нас: правых, левых и неуклонно правеющих под влиянием дамских чар.

2. Странное происшествие в доме на Мойке

«Почему зло так завораживает, как мефистофельский профиль, как приталенный рисунок Бёрдсли, а добро мило, пузато и близоруко, как Пьер Безухов?»

А. Королёв

«Есть большие собаки и есть маленькие собаки, но маленькие не должны бояться больших и все должны лаять голосом, который им Бог послал».

И. Бунин.

Уже не первый год Настасья давала уроки литературы, графики и живописи, а также истории этих предметов племяннице и племяннику княгини Зинаиды Юсуповой. Случалось это несколько раз в неделю и порядком надоело самой преподавательнице, поскольку дети стали казаться весьма безразличными к учёбе, а сам дворец Юсуповых Настасью никогда не привлекал своей сплошной анфиладой гостиных и отсутствием уюта. С каждым годом дети отстранялись от учительницы и утратили былой интерес к предмету. Давно осталось позади нелепое ухаживание за Ртищевой любимчика-сыночка княгини, Феликса, ставшего мужем знаменитой красавицы Дома Романовых. Уже лежал могиле в саду за дворцом Юсуповых любимый благородных кровей мопс Феликса, Клоун, а насыпь над могилкой размывало дождями. Последнее время у Настасьи появился третий ученик - тоже какой-то далёкий неизвестно с какого боку родственник княгини, мальчик примерно одного возраста с племянником Пашей и племянницей Дашей – не более тринадцати. Никодим оказался способным и прилежным учеником и умел нравиться взрослым. Всё шло своим чередом, несмотря на то, что новый ученик умел бывать очень малоприятным в отношении других учащихся, пока в один прекрасный день не случилось нечто чудовищное.

В тот день Ртищева со своими двумя учениками никак не могла найти племянника княгини. Они бегали по дворцу и протяжно звали мальчика по имени: «Павлуша, Павлуша!», но никто не отзывался. Казалось, что дети затеяли всё это, желая разыграть учительницу, и Настасья начинала не на шутку сердиться. Уже тщательно осмотрели зал, столовую, будуар, спальню, идущие анфиладой, каждая из которых, кроме спальни, имеют дверь в общий коридор. Приходилось осматривать тщательно каждый угол, поскольку Настасья начала подозревать ребят в игре в прятки. Пашины туфли нашли неожиданно в отдалённой пустой маленькой комнате, давно никем неиспользуемой. Первой заметила самого мальчика его старшая сестра, которая начала неприятно-злым голосом кричать на него:

- Пашка-дурак, в прятки играть надумал! Маленький ещё недоросток! Дитятко несчастное!

- Прекрати ругаться, Даша, что за слова такие злые в адрес своего брата? – строго сказала Настасья, поспевшая за ней к порогу в полутёмную спальную комнату княгини, куда проникал лишь рассеянный свет из-за тяжёлой шторы.

- Да он спит, дурачок. Как убитый. Снотворного наелся, - не унималась сестра.

- Павел, вставай сейчас же! Что это за безобразие валяться на полу и делать вид, что ты ничего не замечаешь? – повысила тон Настасья.

- Живо вставай, паяц несчастный! – дёрнула за ногу лежащее на ковре маленькое жалкое, скорчившееся тельце мальчика старшая сестра.

Настасья склонилась к мальчику уже насторожено и, прикоснувшись к его холодной руке, тут же поняла, что дело обстоит не так просто:

- Да он болен, врача скорее! Живо зови кого-нибудь!

Покуда Дарья бегала за прислугой, Ртищева убедилась, что уже поздно что-либо сделать: мальчик был мёртв и не первый час. Налившиеся кровью глаза Паши были выпучены и всё личико мучительно сжалось, рот открыт, застывший в судорожной гримасе. Запах восковой мастики добротно натёртого паркета... Тело мальчика ничем не пахло. Никодим, второй мальчик, находился где-то далеко, поскольку сразу заявил, что скорее всего Паша прячется в противоположном крыле здания, и ничего не слышал. Дальше всё вспоминалось Ртищевой как сквозь пелену тумана. Приковылял громогласный старикан-дворецкий, Павел, и начал причитать и махать «крыльями», мол, надо скорее врача, либо священника. Руки и даже плечи его по-стариковски беспомощно тряслись. Настасье неожиданно вспомнился рассказ Феликса о том, что дворецкий прослужил у них уже более пятидесяти лет17. Он знал всех хозяйских гостей и каждого обслуживал, исходя из собственного к нему отношения, не считаясь с чинами и титулами. Когда генерал Куропаткин, разбитый японцами, заехал обедать к Юсуповым, старик Павел, встал к нему спиной и наотрез отказался обслужить его за столом. Незаметно подошёл Никодим, который молча сосредоточенно, не моргая, смотрел на то, что ещё недавно было милым тихим мальчиком Пашей. «Раньше Павлуша был очень весёлым ребёнком, но после того, как появился Никодим, весёлость его заметно убавилось» - мелькнуло тогда в голове Настасьи - «Странно всё это. Чем-то был всегда неприятен холодный молчаливый, хотя и очень аккуратный в учёбе Никодим. И сейчас в его взгляде одна пустота либо загадочность, но ни капли сострадания, сожаления – застыл как истукан». Наконец, появился пристав, который вскоре с уверенностью заявил, что по всем признакам мальчик проглотил нечто, что мешало ему дышать и задохнулся. Покопавшись во рту мальчика, пристав извлёк из его горла плотную тряпицу полную мокрот.

- Именно в процессе заглатывания наступило удушье. Возможно как самоубийство, так и заглатывание под чьим-то злонамеренным контролем. Не исключено, что кто-то давил на его грудь и помог ребёнку задохнуться. Прошу никого ничего из окружающих предметов не трогать: возможно здесь произошло убийство.

Ртищеву поражала безмятежность светло-радостной обстановки спальни княгини, не вяжущейся с тем, что произошло в её стенах. Настасья прошла по помещению, обтянутому голубым шёлком, уставленному мебелью розового дерева, и выглянула в окно. Широкие окна выводили в сад, но попасть сюда злоумышленнику, на второй этаж, через окно было бы практически невозможно. Подошла и Аглая, которая столь же безучастно пристально уставилась на маленького мертвеца. Настасья сделала вид, что не замечает её и та, видимо, отнюдь не возражала и не пыталась навязывать ей своё общество. Появилась сама княгиня, только что прибывшая в дом. Мальчика перенесли в соседнюю комнату, задвинув штору из бордовой парчи для подобающего горю полумрака. Потом начались кривотолки среди не слишком многочисленной дворцовой челяди. Один из почтенных лакеев счёл «непременно убийцей» недавнего визитёра «из чужаков, басурманина», что недавно явился и добивался аудиенции у самой княгини. «Физиономия его такая злобная, что я уверен в его причастности» - торжественно заявил старичок. Но главная и очевидная для челяди версия оказалась связанной с загадочностью самой спальни княгини, о чём Ртищева не знала. Оказалось, что порою из спальни доносился женский голос, зовущий прислугу по имени и горничные, прибегая в уверенности, что это княгиня, приходили в ужас, видя, что спальня пуста. Позже Настасья услышала из уст Феликса Юсупова о том, что и он с братом не раз слышал этот загадочный зов. Феликс приписал всё это духу Марии-Антуанетты, которой некогда принадлежала мебель в соседней Малой гостиной, увешанной полотнами Буше, Фрагонара, Ватто и Грёза с хрустальной люстрой из будуара самой маркизы де Помпадур. Множество нелепых предположений так и сыпалось со всех сторон, и Ртищева поспешила уединиться, чтобы собраться с мыслями: «Что мы имеем: кто-то лишает жизни подростка, либо он сам сводит с ней счёты. И тот и другой случай нелепы и требуют объяснения. Не пригласить ли единственно знакомого грамотного в таких делах человека – Глеба Охотина? Впрочем, у Зинаиды Николаевны есть и свои знакомства и в самом Петербурге. Это будет лишним. Довольно странный способ покончить с собой путём заглатывания тряпицы... Не выдерживает критики. Но надо подумать самой как следует. Не настолько же я глупа? Кто мог быть заинтересован в смерти бедного Павлуши? Кто-то наследующий капиталы его родителей? Но тогда и сестру надо было бы убить... Но, как я понимаю, их семья весьма разорившаяся, вот и живут приживалами здесь у родственников. Да и самих родителей я никогда не видела. Почему мне всё время приходит на ум Никодим? Он как-то странно смотрел на тело Паши... Что-то было странное во всём этом. Как и в том, что он так уверенно пошёл в противоположном той комнате направлении. А ещё этот странный запах в комнате... Он напомнил мне запах горящей серы, запавший в школе на уроке химии, поскольку вызывал мистические ассоциации. Отношения между этими мальчиками были давно весьма натянутые и как-то я слышала обрывок их разговора. Новенький чванливо заявил: «Значит боишься? Не так ли?» «Да нет, не боюсь» - с дрожью в голосе отвечал Павел. А сестра его влюблена явно в новенького и ради него готова была травить скромного тихого брата, который на год младше их обоих. Противное подхихикование обоих над Павлушей, обиженное личико брата и торжествующие лица сестры его вместе с объектом её внимания я наблюдала всё чаще. Однажды Павел пришёл с синяком под глазом и уверял, что случайно ввязался в драку на улице, но вёл себя с ними так, словно его ударил Никодим. Всё чаще возникала затравленность во взгляде бедного мальчика и всё хуже он учился. Хотела с ним поговорить наедине, но всё откладывала, а потом, как дошло до дела, он всячески отпирался, мол, всё прекрасно, если и ссоримся с Никодимом, то тут же миримся – не желал поговорить откровенно, упрямец. Пыталась и с той парочкой поговорить без Паши, но они обращали всё в шутку. С тринадцатилетними уже не так просто разобраться. Но я должна попытаться что-либо выудить из Дарьи. Никодим-то твёрдый орешек. Такие - лучшие ученики, норовящие выбиться в любимчики и всегда не просты. Господи, помоги! Это же мой долг и частичка моей ответственности во всём этом ужасе. Хотя не могу себе представить Ника в роли убийцы, давящего коленом на грудь Павла и вынуждающего его заглатывать тряпку. Это уж слишком. Но ведь оно могло быть поначалу игрой. Жестокой, но не более, чем игрой! А когда Ник понял, что произошло, он сразу постарался пойти искать в противоположном направлении, ибо боялся вновь зайти в страшную комнату... Похоже на правду. Черновой вариант».