Тени Турнира теней

- Ваши дрова, моё внутреннее топливо, - просиял вошедший, извлекая из-за пазухи мутновато-зелёную бутылку, запечатанную красным сургучом.

- Сегодня у нас праздник, господа! - потёр руки Межецкий, По нынешним временам огромная редкость! Слышал от прибывшего на днях из Питера офицера, что якобы там без вина грубость смягчилась и даже работа пошла скорее,43 и полиция, освободившись от обязанности подбирать пьяных по улицам, стала бдительнее следить за ворами. А ещё говорят, что выдача усиленных армейских пайков и избыток денег в рабочей среде и деревне, по причине отсутствия доступного спиртного, привели к тому, что в первый год войны народ стал лучше питаться, чем когда-либо. Не смогут ворчать, что «правительство спаивает народ».

- Господа, а ведь нынче Покров Пресвятой Богородицы, - расплылся гость в добродушной улыбке, перекрестившись.

- Хоть один, наконец, вспомнил, - покачал головой отец Питирим, - А я уж думал, что совсем офицерство от веры отходит. А теперь следует и тропарь спеть.

Сергей встречал Владимирцова не в первый раз и тот всегда казался ему и вовсе нелюдимым, но в этот раз всё объяснялось тем, что капитан уже посидел в другой землянке, где они раздавили первую бутылку. Этот офицер был призван по собственному желанию из подлинно медвежьего угла – с китайской границы за хребтами «дико-каменных киргизов44», как официально именовались те края. Всю свою армейскую жизнь верой и правдой отслужил он на посту, контролирующем долину реки, спускающуюся в Восточный Туркестан45 от отрогов седоглавых ледовых вершин. Кто-то поведал Охотину, что Емельян Владимирцов из разночинской семьи, неплохо образован и даже пописывал романы там, среди гор, в одиночестве. Поговаривали, что из-за неказистой внешности капитан принял решение остаться холостяком и всячески избегает женщин, а может и побаивается их. Зато в бою ему сам чёрт не страшен. Солдаты его якобы шибко уважают и жалуют, несмотря на недостаточно лихой для офицера вид.

- Подставляй посуду, господа, - просиял Дорофеев, оставив своё раздражение, и по-отечески разлил каждому содержимое бутыли.

- Мне можно и поменьше, - скромно улыбнулся Владимирцов, поджав как-то по-бабьи острый узкий подбородок и сморщил своё плоское личико с курносым, но длинноватым носиком с набалдашником к тому же, за что его прозвали Утиный Нос, - Не привык к зелью я. Там, в Туркестане, и вовсе не пил.

- Давайте, капитан, не убирайте свою кружку в сторону, а то прольётся драгоценная влага! – повелительно молвил младший по званию Межецкий.

- За нас всех и за победу! – выпалил Дорофеев, закручивая торчащие нафабренные словно в Николаевскую эпоху усы.

- Отец Питрим к нам не присоединяется, сан не позволяет, но следовало бы не только для него добавить, что нынче и святой праздник у нас, - скромно вставил Коронат Мальцев.

- Так не грех ведь капелюшку, Ваше Высокопреподобие? – расплылся в обезоруживающей улыбке Никандр.

- Ладно, налейте ложечку, что-то пробрало меня сыростью нынче. А ведь подобает молиться нынче, а не пить. Народ забывает суть – абы отпраздновать повод был...

- Так-то оно лучше. Подставляй и ты, Карасёв, не смущайся, ефрейтор.

Любим, неуверенно косясь по сторонам, протянул свою эмалированную кружку, которую всегда таскал в котомке, или ранце, как и ложку в своём правом сапоге:

- Водочка кровушку прочищает, Ваш бродь!

Подпоручик Охотин пытался избегать пития, понимая, что на фронте легко обрести к тому привычку, и позволил налить себе лишь каплю. Прочие, похоже, не слишком задумывались на эту тему. Карасёв хлебал прозрачную жидкость жадно, словно воду.

- Эх, сейчас бы сюда ещё похлебку да кашу со шкварками, - вздохнул он.

- Как на европейской передовой, после Вашего азиЯтского захолустья, капитан? – несколько снисходительным тоном обратился Дорофеев ко Владимирцову после проглоченной водки.

- Дика Европа, вот и всё, что могу сказать, гвардии ротмистр, - усмехнулся узким безгубым ртом Емельян, - Достичь такого технического совершенства и всё ради взаимоистребления! Нет, азиаты наши на такое не способны и должны сим гордиться.

- Что же, Вы совершенно правы, капитан. Таковы факты, - печально хмыкнул Межецкий.

- Тут у вас вся «наука» сосредоточена. Тут решаются судьбы мира. И если бы так тяжко нам не воевалось, никогда бы не оставил свой уютный азиатский мирок, где мы до сих пор депеши гелиографами передаём: за пятьдесят вёрст «зайчиков ловим». Ни телеграфа, ни телефона. Зато всё ясно понятно и честно. Но, увы, мир стал не тот. Уже на Японской оно стало ясным: воинская доблесть обесценивается техникой. Скоро подобные прелести цивилизации и до нас там доберутся. А какая тишь в наших краях! Между делом любуешься на снежные вершины несказанной красоты, а так весь день проверяешь поены ли лошади, наполнены ли саквы ячменём, уложены ли вьюки на случай срочного выхода? На досуге занимаешь казаков рубкой шашками лозы да уколами пикой соломенных чучел, - рассказчик сделал небольшую паузу, смахнул с редких усиков хлебную крошку и мечтательно добавил, -И опять на ледники смотришь...

- Как бы сначала не добрались до вас там политические новшества... – вздохнул отец Питирим, - Оно ещё похуже технических будет. В отношении же техники, встаёт ещё одна дилемма: освящать патроны и иные боеприпасы, или же сие в любом случае греховно? Вот и задумались архиереи на настоящий момент...

- Осящение патронов для нашего христианского воинства есть дело святое, - без колебаний выпалил Межецкий с непроницаемым видом.

- Не приведи Господь, отец Питирим, - перекрестился Мальцев, - И шо будет?

- А с политическим инакомыслием средства борьбы нехитрые. Появятся в моём эскадроне политически ненадёжные офицеры – на дуэль вызову и пристрелю, - резко сказал Дорофеев, - А рядовых просто к стенке.

- Дуэль исход не мирный и для истинного христианина даже постыдный, - печально заметил отец Питирим, - Такой исход почти сопоставим со смертью от пьянства или самоубийством.

- В условиях войны всё дозволено, Ваше Высокопреподобие, - отрезал гвардейский ротмистр.

- Какие-то месяцы назад все мы возлагали на конницу большие надежды и всё рухнуло в самом начале войны! – сокрушённо начал корнет Ртищев, - Если поначалу мы прорывали пограничную военную завесу противника, нарушали сообщения и порядок мобилизации, то с подвозом немецкой артиллерии, особенно тяжёлой всё резко изменилось. Умом понятно, что конница бессильна прорвать современную полосу обороны, что посылать её под пулемёты преступление, а сердцем принять не могу! Лёгкая казачья конница и то не успевает в такой прорыв без недозволительных потерь.

- Говорят, что высшее командование союзников намеренно и вовсе отказаться от конницы... – совсем мрачно молвил Кирсанов.

- Так, Вы всё ещё патриот кавалерии, капитан? – с неясной интонацией спросил Амвросий.

- Представьте себе, сударь. Всё же годами осваивал нелёгкое дело и гордился им, - холодно ответил капитан.

- Геройский кавалерийский дух разбит огневой мощью и ничего тут не поделаешь. Чёрт бы побрал этих умников-учёных! – заворчал Дорофеев.

- Зато теперь пехота – подлинная царица полей, - попробовал улыбнуться Мальцев.

- Опять вы о печальном, - вздохнул Межецкий.

- Нельзя было нам вступать в войну, просто никак нельзя, - грустно проговорил священник.

- Не получалось иначе, отец Питирим, - сказал Охотин, - Мы оттягивали как могли. Но не всё так просто. Оголтелые панслависты кричали о скорейшей помощи сербам, а левые им бойко вторили, поскольку знали, что вступление в очередную войну ослабит власть и даст им шанс перехватить бразды правления. Всё очевидно. Государь не зря опасался всей этой возни на Балканах и все Его благие начинания помощи славянам даже такой шаг, как создание Балканского союза под эгидой России, порождали, в конечном счёте, лишь очередные экстремистские выходки со стороны слабеньких ничего из себя в отдельности не представляющих болгар или сербов. Нагло повёл себя по отношению к нам год назад черногорский король – правитель крошечной страны с неуёмными аппетитами всем своим существованием обязанной России. Король сей вызывающе отвечал австрийцам, ссылаясь на непременную поддержку России, не спросив на то нашего одобрения. Одни провокации! Болгары ведут себя просто подло по отношению к нам – давним своим защитникам! Но с ними интригует Лондон, не желая допустить нас к Проливам46, а мы, как нередко случается – в дураках. Те милые сентиментальные времена, когда мы могли позволить себе роскошь войну ради сострадания братьям по вере в прошлом. Но и закрытие Проливов турками нам допустить было никак нельзя из-за огромного объёма вывоза нашего хлеба именно этим морским путём.

- Насколько мне известно, Государь сам заявлял, что мы к войне не готовы и, что мысль о ней Он не допускает, - сказал Филипп, - А такие господа, как военный министр Сухомлинов, из собственных амбиций, пытались убедить Государя в противоположном, что мы как никогда к войне готовы. Поддержал Сухомлинова и Сазонов47. Да только теперь нам ясно что Государь был прав, а его министры блефовали. К тому же мать сербского наследника – родная сестра экстравагантного Николая Николаевича, мужа черногорской принцессы и дяди сербского королевича. Вот и стал Великий князь сторонником вступления в войну. Шерше ля фам, как говорится.

- Князь Мещерский упорно ратовал за мир до последнего момента. За это либеральная печать дружно поливала его помоями и причислила к сонму содомитов, - вставил Сергей, - А Гучков особенно постарался в деле сторонников военного конфликта.

- Но каков был подъём в народе в первые дни после объявления войны! Никогда со времён Александра Второго такого энтузиазма со стороны даже студентов, вчерашних смутьянов, в столице никто не видел. Возможно, что за все двадцать лет своего царствования наш Государь не слыхал столько искренних криков «ура», как в те дни. И это после долгих лет презрения, всячески выражаемого нашей интеллигенцией в адрес Императорской фамилии. Толпы народа всякого сословия и звания ходили по улицам с царскими портретами, флагами и пели «Спаси Господи люди Твоя», а столичный интеллигент уже не глумился над долгим титулированием своего Государя. Тётушка моя тот факт подтверждает, - добавил Кирилл Ртишев, - Хорошо запомнились слова Государя, напечатанные в газетах: «Прекрасный порыв охватил всю Россию, без различия племён и народностей. Отсюда, из сердца Русской земли, я посылаю моим храбрым воинам горячее приветствие. С нами Бог!» Кроме большевиков, все фракции Думы призвали в эту минуту сплотиться вокруг правительства. Молодые офицеры боялись не поспеть на войну, думая, что она продлится несколько месяцев. Увы, недолгим оказался порыв тот.

- На улицах Москвы откуда-то появлялись добровольные чтецы, которые возглашали среди площадей: «Встаёт перед врагом вызванная на брань Россия, встаёт на ратный подвиг с железом в руках, с крестом на сердце... Видит Господь, что не ради воинственных замыслов или суетной мирской славы подняли мы оружие, но ограждая достоинство и безопасность Богом хранимой нашей империи, боремся за правое дело» и тому подобное, - продолжил Сергей, вздыхая, - Но обрадовавшись поначалу, стало горько поняв, что русское общество приняло эту войну не только как ответ на вражеское нападение. Нынешняя война стала логическим следствием политики, встречавшей одобрение либеральных интеллигентских кругов, а именно союза с Францией и сближения с Англией. Слились воедино патриотическое чувство отпора внешнему врагу и убеждение в том, что такая война соответствует стремлениям «передовой» части общества.

- Европейская война48 Вам не Отечественная, - многозначительно заметил Владимирцов.

- Вот именно, - добавил Межецкий, - Японская кампания почти забыта. Ошибки, похоже, нас ничему не научили. Немцы, это, как-то понятнее и ближе, чем японцы, серьёзнее тоже. Война, так война, и не впервой, с германцем. Должны одолеть, нас больше, мы крупнее. С таким настроением и шёл народ, поначалу, на фронт. Помяните мои слова, что патриотический взлёт испарится уже к зиме, а война, в основном на чужой земле, не вдохновляет народ на подвиг. Стремительно и лихо мог встать народ на защиту Родины в Отечественную 1812 года, которая была коротка и шла исключительно на своей земле, против супостата. Тогда всё было ясно и понятно.

- А главное не было такой разрушительной пропаганды против правительства, - подытожил Охотин, - Хотя народ ещё любит царя, пожалуй. Когда Царская семья прибыла в Москву для паломничества по святым местам сразу же с началом войны, народ на моих глазах проявлял самые что ни есть верноподнические чувства. И это никого не изумляло. В Кремль стекалось великое множество люда, чтобы просто увидеть Семью хоть издали.

- В предвоенную зиму в Европе в моду входило танго49... Тех времён уже не вернуть, - мрачно проговорил Кирсанов с изменившимся взором.

- Какие Ваши годы, капитан, - усмехнулся Дорофеев, - Возьмёте своё ещё и на женском фронте. Успеется.

В ту ночь Сергей Охотин проснулся от прикосновения к его лицу. Он чиркнул спичку и осветил злобную крысиную физиономию совсем рядом. Это мерзкое создание задело его по носу по меньшей мере хвостом, если не прошлась лапами. Охотин погнал крысу, но к утру она изловчилась и укусила его в отместку в палец ноги и пребольно. Ранка долго гноилась и не хотела заживать.

- Да Вы бы хоть воды выпили, если чаю не хотите. Как же в бой идти без питья? Второй раз за Вами замечаю, – удивлялся на рассвете Межецкий, цедя кипяток со скудной заваркой.

- Понимаете, штабс-капитан, никак не могу себе позволить, хотя и жажда слегка одолевает со сна, - хмуро отозвался Кирсанов, - Ведь известно, что когда человек умирает – последняя капля изливается в исподнее. Как офицер может себе такое позволить?

- Ну, если так рассуждать, вся армия пить не станет и ослабеет. Бежать в атаку не сможет, капитан Кирсанов.

- Тем не менее, штабс-капитан, никак не могу себя заставить. А к смерти готовиться каждый должен. Не мочой же смердеть убитому офицеру?

Офицеры вышли на позиции. Сергею думалось, что в самом деле лучше бы и не пил он чаю, а то не ровен час – покойник. Неприятно...

- Две тысячи сто! – пророкотала команда штабс-капитана Межецкого, моментально определившего расстояние и номер необходимого прицела.

Из окопа донёсся лязг затворов, и настала томительная пауза. Сергей подумал, что он сам здесь не совсем уместен: ведь он не сумеет толком даже разглядеть противника, не то, что с мушкой его силуэт совместить. Вновь подкатывало уже знакомое чувство бессмысленности своего пребывания на фронте, как и в тылу, так и своей писательской деятельности и даже своего отцовства. Впрочем, последнее пока ещё сдерживало позывы просто воспринимать себя как мясо для пушек.

- Пли!

Сухо и надрывно грянули «трёхлинейки». Кто-то из бегущих навстречу окопам австрийцев падал, но в целом их продвижение не нарушилось. В ушах Охотина стоял неприятный звон.

Австрийцы не слишком хотели очередной раз убеждаться в дальнобойности русских трехлинейных винтовок и начали залегать, опасаясь очередного залпа.

- Шуранём ещё разок, братцы! – раздался знакомый тенорок Карасёва.

- Ты сперва команды дождись, ефрейтор! Тоже мне командир нашёлся, - проворчал пожилой небритый солдат.

- Я-то одного уложил австрияка, дядя Елисей. А ты?

- А по мне - хучь бы и ни одного. Чаво грех на душу брать. Человеки всё же...

- Такой вот человек до нас тут доберётся и сабелькой-то твою башку и снесёт, Елисеюшка, - хмыкнул второй солдатик в летах.

- А ты, дядя Еремей, как горазд, так разумей! – пропел тенорком Карасёв.

- Елисей я, а не Еремей, - насупил брови небритый.

В ответ грянул дружный смех: те же самые подковырки слышали они не в первый раз.

- Нет у австияков немецкой собранности и целеустремлённости, - донеслось со стороны командира, который разговаривал вроде, как сам с собой. И, повысив голос, - Рота, как заметишь, что австрияк опять бежит – стрелять выборочно. Патроны беречь!

- О, бежит! Пали по яму, Меркул, живее! – обратился ефрейтор к молодому меткому солдату.

И действительно, первая же попытка перебежать поближе к бугру, за которым имелась возможность залечь очередной раз была пресечена метким выстрелом, и австриец растянулся на мокрой траве.

- Отобьём у вас, басурман, охоту к нам в гости напрашиваться! Молодец, Меркул, ловко глазом моргнул! Не зря смолоду на волков ходил, – балагурил Карасёв.

Рядом с их ротой стояла батарея и капитан-артиллерист надсадно кричал с кучи фасов50 своим номерам, чтобы готовились они к залпу и не послали ни одного из бесценных малочисленных снарядов напрасно. Считанные снаряды лежали в беседках, приготовленные к очередному залпу.

- Двадцать пять сто, три тысячи шестьдесят, целик вправо два! - неслось из дальномерной будки,- Пли! Деривацию51 не забывай! Пли!

Со слов своих однополчан Охотин запомнил, что самые трудные из всех предметов в военных училищах артиллерия, тактика, фортификация и топография. Поэтому он с почтением прислушивался к сухим кратким командам, доносящимся с соседней небольшой батареи. Орудия сухо, но оглушительно рявкнули.

Тут издалека донеслась громогласная басовитая команда капитана Кирсанова:

- Батальон! Его Высокоблагородие подполковник Палагин велит в наступление! Вперёд!

Межецкий подхватывает его слова и передаёт дальше по линии окопов, а сердце Сергея уже бьётся чаще обычного. Вспоминается красный гаолян на просторах Маньчжурии и трепещущие кишки юного солдатика, развешанные на нём. Охотин собирает всю волю в кулак, понимая, что он, как офицер, должен выскочить из окопа первым, подавая пример солдатам и только это важно сейчас, а всё остальное- нет! Он делает неуклюжее движение вперёд и соскальзывает по липкой глине, провалившись назад в окоп:

- Проклятие! Даже на такое не способен, - тихо себе под нос и тут же, - Рота, вперёд! – орёт истошно не своим голосом и снова лезет вверх.

Рядом уже выпрыгивают более проворные пехотинцы и Сергей бежит, прихрамывая, рядом с ними.

- В цепь растянись! – до хрипа срывает голос Межецкий, опередивший всех, - В цепь говорю, остолопы, перебьют вас так, неучи чёртовы!

Над головами несутся пули, но похоже, что пулемёта напротив них не оказалось и это спасало. Главное было пробежать, пройти мёртвую зону перекрёстного обстрела. Нерешительно наступавшие всего несколько минут назад австрийцы уже бегут к своим окопам, вообразив грандиозный натиск русских, или неизвестно что. Неслись так, что им завидовал каждый из атаковавших противников. Но тут начинается что-то непредсказуемое: доносится отдалённый жуткий гул, и вот уже над головой воют тяжёлые снаряды. Народ узнаёт это страшное «явление» по звуку. Наиболее слабонервные падают, закрывая головы руками.

- В бой! Вперёд! – доносится откуда-то уже издалека надорванный голос, переходящий в хрип – Межецкий бегал получше юных новобранцев в свои сорок пять.

Сергей напрягается изо всех сил, желая оказаться у окопов неприятеля рядом со штабс-капитаном, но тут что-то невообразимое загрохотало вокруг, оглушая и не давая ни о чём больше думать, вызывая лишь один животный страх. Сергей спотыкается обо что-то, оказавшееся чьей-то оторванной ступнёй в ботинке с обмотками. Последнее, что видит Сергей - голова меткого стрелка Меркулки, оторванная осколком и повисшая буквально на одной жилке; мигом почерневшее от дыма и летящих кусков глины небо. Охотин нашёл себя целым и невредимым, лежащим в неглубокой воронке, вымазанным жижей. Даже винтовка его лежала рядом в грязи. Могла ли она ещё стрелять это уже был другой вопрос. В ушах звенело, но не отдавалось болью, которую следовало ожидать при контузии. Он медленно встал и побежал вперёд. Лишь спустя некоторое время, когда дым совсем развеялся, он сообразил, что бежит назад, потеряв ориентацию. Устыдившись, Сергей сразу бросился в сторону окопов противника. Несколько раз он чуть было не споткнулся о тела своих батальонцев, чуть не повис, зацепившись за заграждения из колючей проволоки, чуть не угодил в волчью яму. «Подстрелят слегка и ляжешь помирать тут в грязи и жиже. Скорее бы миновать простреливаемую зону...» Вновь грохнуло где-то рядом, да так, что сердце упало, и Сергей залёг на мгновенье за старой подбитой санитарной фурманкой. Затем, пробежал немного и неожиданно остановился у самого вражьего окопа, в котором никого не оказалось.

- Подпоручик, Охотин! – раздался почти рядом сорванный голос штабс-капитана.

- Да, капитан! Вы в порядке?

- Я-то - да, но не вижу никого из солдат. Накрыли нас виртуозным артманёвром, есть чему у них поучиться. Неужели всех перемолотило? Не может быть! А их атака была для отвода глаз, чтобы нас выманить, да положить побольше, - добавил он зло.

- Может кто из солдат отлёживается? А кто назад повернул. Ведь жутко было, а народу много молодого, не обкатанного.

- Да, простить такое сердцем можно. Но теперь пора бы всем развить натиск. Хотя бы для того, чтобы захватить эту полосу обороны противника, удержать передовую линию окопов, - и отдышавшись, Межецкий вновь заорал надтреснутым голосом, - Батальон! За мной!

Откуда-то выползали солдаты и подтягивались к своему капитану. Появился и Карасёв, колобком подкатился, только не маслом смазанный, а грязью.

- Растянуться по окопам противника! – скомандовал капитан, - Занять оборону!

- Да тут и поживиться кое-чем можно! – раздался весёлый голос ефрейтора, - Гляди, народ - короб с печеньем! Любо-дорого смотреть! Зришь, Елисей? А вот и косуха52 водки! Живём!

- Забрать надо, покуда никто не увидел, - забормотал суетливый рядовой Пеньков – известный в роте барыга, испуганно озираясь. Он уже раскрывал свой ранец, чтобы набить его припасами.

- Кого испугался, Пеньков? Дяденьку австрияка? Совсем ополоумел, - усмехнулся Карасёв.

- Господин ефрейтор, спасти брата маво надо бы, - взмолился прыгнувший в окоп, трясущийся до сих пор от ужаса совсем ещё юнец, - Умирает брательник мой!

- Сиди, ни с места! Скоро санитары придут и сделают своё дело, а мы если назад полезем, опять накрыть может.

- Никому не проявлять инициативы и не вылезать из окопов без моей команды! – рявкнул капитан, меньше других вымазанный грязью.

Мальцева было трудно узнать. Он сидел бессмысленно покачивая головой и вращая белками глаз на закопчённом лице.

- Что с тобой, Коронат? – подошёл к нему Межецкий, - По-моему его контузило. Санитаров бы поскорее.

- Голова... уши... – невнятно бормотал прапорщик.

- Контужен. При первой же возможности постараемся отвести его назад. А заодно и брата твоего. Найдешь его? Где он лежит?

- Боюсь поздно будет Ваш-бродь... – ответил уже как-то безучастно солдат.

Вдруг пустырь охватил неожиданный гул голосов. Зазвучало «ура!», и батальон с удивлением увидел цепи свежих ещё не грязных и непуганых солдат, быстро и бодро бежавших им в спину. Впереди цепей возникли знакомые фигуры одна высокая и статная, а вторая мелкая и очень худая: Кирсанов и Владимирцов вели Третий батальон на подкрепление им и развитие натиска.

- Вот, уломал капитана поддержать нас. Момент выдался удачный: австрийцы никак нас не могут ожидать после такой артобработки. Но наш солдат не лыком шит! – заговорил, подбежавший, Кирсанов, - наш спаситель капитан Владимирцов рискует получить отставку в случае провала, или очередного Георгия53 в случае удачи – прорыва второй линии. Туман лёг между двумя линиями уж очень кстати и он прикроет нас.

- Вперёд, друзья мои, не время для разговоров, только вперёд, прошу вас всех! Только быстрота ног с решительностью могут спасти нас и привести к победе! – прокричал Владимирцов своим людям и батальонцам Кирсанова.

От обоих батальонов едва ли набрался бы один полноценный54, но духом Владимирцов был ещё силён и они понеслись вперёд как угорелые. Кирсановцы едва поспевали. В мозгу бегущего Охотина стучат одни и те же слова: «Достичь второй линии, либо лечь пушечным мясом, третьего не дано!» Наиболее быстроногие и в их числе сам щуплый на вид Владимирцов уже ударяют в штыки по оторопевшим, расслабившимся было после ложной атаки, австрийцам. В следующий миг Охотин оказывается в окопе и на него тут же обрушивается дюжий австриец, который норовит то кольнуть его штыком, то огреть прикладом. Сергей откидывается к брустверу и неожиданно винтовка его, стукнувшись о стенку траншеи, выстреливает и пуля пробивает живот австрийца навылет. Надолго запомнил Сергей совершенно растерянный взгляд этого приятного на вид мужчины, когда тот посмотрел на свой вжавшийся от боли живот, а потом перевёл глаза в сторону врага и встретился ими со своим убийцей. Человек этот попытался ещё раз замахнуться прикладом, но покачнулся и стал медленно сползать на дно окопа в большую лужу мутной воды. Желания добить его штыком у Сергея не возникло, сама мысль об этом казалась ужасной, и он постарался поскорее отвернуться от содеянного и не видеть никогда больше этого человека. Охотин знал, что если он ещё раз посмотрит в глаза австрийца, то кинется перевязывать его страшную рану. А некоторый опыт перевязок он имел со времён работы в лазарете в Японскую. Зов долга повлёк его на помощь батальонцам. «Нет, право, куда лучше бежать под обстрелом на милость потока свинца, чем резать друг друга в упор, глядя в глаза» - думалось Охотину. В следующий миг Сергей с удивлением увидел, как маленький тщедушный Владимирцов мастерски одолел грозного усатого австрийского офицера на шашках и принялся за второго. Кирсанов крушил врага своей шашкой направо и налево, выигрывая от роста и длины своих рук.