Тени Турнира теней

Владимир Бородин

Тени Турнира теней

Посвящается отцу, который хотел, но не имел возможности написать правду о Первой Мировой войне и деду Сергею Бородину – участнику Первой Мировой.

Накануне Большой войны в Россию приезжала правительственная комиссия из Германии под руководством профессора Аугагена для изучения результатов Столыпинской реформы. Объехав ряд губерний, комиссия представила кайзеру отчёт. После анализа цифр напрашивался вывод: «по завершении земельной реформы война с Россией будет не под силу никакой державе». До русского посла в Берлине дошли сведения, что этот отчёт очень сильно обеспокоил Вильгельма II. Подобную же комиссию присылало и французское правительство. И те же неутешительные для «миролюбивых» соседей результаты... Завершался век литературных изысков и безумий, Серебряный, «век мятежный, богоищущий, бредящий красотой» по определению Сергея Маковского и начинался век невиданных потрясений, резко изменивший мир.

«Если у больших европейских народов дела пойдут таким же образом между 1912 и 1950 годами, как они шли между 1900 и 1912, то к середине настоящего столетия Россия будет доминировать в Европе как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении»

Французский экономический обозреватель Эдмон Тэри, 1913 год

«Если Англия и Япония будут действовать вместе они могут сокрушить Россию... Но им следует торопиться, иначе русские станут слишком сильными».

Вильгельм II

«Было бы правильно австро-сербский вопрос передать трибуналу в Гааге, чтобы избежать кровопролития. Доверяюсь твоей мудрости и дружбе. Никки».

Из писем Николая II Вильгельму II

«Война между Россией и Германией приведёт к катастрофическим последствиям и в результате неё «пострадают все, государства... могут развалиться, а на месте их явятся Аттилы, имя которым социал-демократы…».

Н. Марков Второй, черносотенец

«Война между Россией и Австрией была бы наиболее полезна для революции, но это крайне невероятно, что Франц-Иосиф и Николай сделают нам такой подарок».

В. Ульянов-Ленин

«Ищите в прошлом доброе, прекрасное - на этом и стройте будущее».

П. Крюгер, президент Трансвааля

Вступительное слово о романе

Целое столетие минуло со времён Первой Мировой войны, но большинство её событий в России до сих пор воспринимаются остро, как и всех последующих лет. Многие годы об этой эпохе тянутся споры историков, неизбежно окрашенные в политические тона. Новую книгу Владимира Евгеньевича Бородина, написанную с политически правых позиций, можно рассматривать как продолжение романа «Корзины полной персиков», охватившего предвоенный период, но можно читать и независимо от начала эпопеи, связанной с новой книгой только рядом общих героев. Автор использует обширный исторический материал с малоизветными фактами, выделяемый курсивом. Сцены безжалостной войны чередуются со сценами беспечной столичной жизни – «пира во время чумы». Бросается в глаза «болезнь либерализма» российской интеллигенции, которая стала хронической со времён появления самой интеллигенции. В романе появляется множество известных и малоизвестных лиц эпохи. Мелькают персонажи от простых солдат до Царской Семьи. Описаны такие персоны, как генералы Келлер и Врангель, террорист Савинков, британский агент Бейли, князь Юсупов, Саломея Андроникова, учёные, рассуждающие о входящем в моду буддизме с фрейдизмом, священники и офицеры, спорящие об имяславии и православии, творцы Серебряного века – от Гумилёва и Ахматовой до петербургских мужеложцев из круга «Мира искусства». Широк охват панорамы российской жизни от Царскосельского лазарета, роста морфинизма и до особенностей сект хлыстов и скопцов, с которыми связана детективная линия. Подробно рассмотрен заговор верхов и союзников России, приведший к победе Февраля 1917 года. Автор описывает, как правило, места, где ему довелось быть. Например, он, подобно своим героям, совершал долгие путешествия по территориям Большой Игры - Индийским Гималаям (Ладаку) и хребту Кунь-Лунь (некогда названный Пржевальским Русским хребтом) в Западном Китае.

Историк Николай Константинов.

Оглавление

Либеральный салон госпожи Третнёвой в годину войны

Странное происшествие в доме на Мойке

Окопное существование

Условия Игры

Кавалеристы ещё надеются на лучшее

Проклятые болота

Бросок по пустыне

Антон и его духовный отец

В зимних Карпатах

Чёрный нунатак

Перемышль

«Пир во время чумы»

«Бродячая собака»

Сумасшедшее купе, смотр, вечеринка

Смена Верховного и салонные сплетни

Взгляд Государевых очей и Первая Шашка Империи

Военные будни

«Ботаники» при Ставке

В Царскосельском лазарете

С Распутиным на устах

Встреча в Самарканде

Русские мужики на французском фронте

В краю Лоурэнса Аравийского и Васмуса Персидского

Хирургическая техника искупления первородного греха

«Отряд особой важности»

Укол морфия

Салон сотрясает воздух

Бравый «земгусар»

Сборище заговорщиков

Убийства ритуальное и более прозаическое в Лазарете Её Величества

Условия Игры в пик Турнира Теней

Верхи левеют, народ потерян

Удар в спину и сумерки России

Улыбка Бориса Савинкова

Эйфория слепцов

«К позорному столбу!»

Страсти по Ла-Куртину

Предательство Керенского

Честь царского офицера

Жёны и фронтовики

Вторая древнейшая профессия

1. Либеральный салон госпожи Третнёвой в годину войны

«Война даст нам победу, и, тем самым, мы раздавим всякую революцию – и снизу и сверху».

Министр внутренних дел Плеве

«Глубокие потрясения организма страны, предвещавшие крушение капиталистического мира в России... не создали ни Толстого, ни Достоевского. Но, разменявшись на более мелкую монету, буржуазная интеллигенция этой эпохи сверкнула целой плеядой поэтов и художников, отрицать одарённость и талантливость которых было бы смешно, а пренебрегать художественными достижениями которых - глупо. Но в области вопросов общего мировоззрения все они оказались банкротами».

Л. Каменев, 1933 год

В мае 1914 года в Гааге собрались делегаты буквально со всего мира. С большой торжественностью открывался Дворец мира. В основании института защиты мира была заложена инициатива Николая II, высказанная Им в конце XIX века, что было вскоре с лёгкостью забыто. Было заявлено, что отныне понятие «войны» бесповоротно изгоняется из обихода «культурного человечества» и остаётся уделом народов нецивилизованных. Было отмечено, что человечество стоит «на пороге Золотого века мирного сотрудничества всех народов». Возможно, что с того самого дня население маленькой Голландии сочло за поведенческую норму поучать прочие народы, как недостаточно сознательные. Несколько государств (в том числе Япония) сразу заявили, что ещё не получили правительственных инструкций по этим вопросам и отказались обсуждать предложения по разоружению. Немецкий делегат, полковник Гросс фон Шварцгоф иронически возражал тем, кто говорил о непосильном бремени вооружения: «Позволю себе рассеять благожелательные опасения: германский народ не изнемогает под бременем налогов; он не стоит на краю пропасти. Он богатеет, уровень его жизни повышается. Всеобщая воинская повинность для немцев не бремя, а священный долг. Кроме того, сила армий - не только в численности...» Вильгельм II позже назвал результаты конференции уступкой, сделанной им царю: «Чтобы он не оскандалился перед Европой, я соглашаюсь на эту глупость. Но в своей практике я и впредь буду полагаться и рассчитывать только на Бога и на свой острый меч. И... мне на все эти постановления!» В менее резкой форме то же высказали и государственные деятели прочих стран. Русский царь и Его гуманные инициативы оставались вне понимания современных Ему политиков.

Лето 1914 года выдалось необычно жаркое и душное. Дождей и вовсе не случалось. Вокруг Санкт-Петербурга возникали постоянные торфяные пожары и в столице висел запах гари. Сухие грозы каждодневно сотрясали небеса над столицей, но облегчения не приносили. Казалось, что в этой удушливой атмосфере назревает нечто недоброе.

«Что взять с таких, как поэт Семёнов1, который заявил: «Я человечество люблю. Кого люблю, того гублю... Я братьев ядом напою... я подыму в них гордый крик, я заражу их диким бредом, и буду грозен и велик, когда ни мне, ни им неведом, в них исказится Бога лик». Призыв расшатывать, пакостить... Не зря всё чаще говорят, что простой люд выше и чище нас. У него и времени нет писать всякий вздор. Пожалуй, я вовремя бросила это пустое занятие» - размышляла Настасья Николаевна Ртищева, сидя в одиночестве подле трюмо. «Сходство с пушкинской женой начинает меня порою раздражать – теряется индивидуальность! - размышляла Настасья, убирая по утру пышные волосы и глядя на своё отражение, - Некогда мне это даже польстило, но когда начали регулярно спрашивать, а не в родстве ли мы состоим – уже слишком. А хотелось бы мне быть вовсе не Гончаровой, а Алиенорой Аквитанской. Какая сильная женщина! Но что за детские мысли опять лезут в мою голову? Но как не восхищаться Алиенорой? Хотя бы тем, что эта женщина из двенадцатого века приняла крест как амазонка в одеянии рыцаря и готова была разделить тяготы крестового похода с мужем-королём! Поражает хроника Исаака де Ларрея, утверждающего, что византийцы видели среди крестоносцев немало женщин в мужском платье. Писал он правда уже в семнадцатом веке, иначе бы я и прочесть не смогла, но опирался на факты византийских летописей. Алиенора с первого взгляда покорила своей красотой разум молодого короля Франции, и он готов был подчиняться сильной воле жены. Не припомню других примеров из тех времён, кроме необычно просвещённых дочерей Ярослава Мудрого, ставших владетельными особами в Европе после династических браков. Но в Киеве, за век до Алиеноры, правители были более образованные... А развод Алиеноры? Ясности нет. Очень благочестивый Людовик сразу же пошёл на развод, не смея перечить решению Церкви, обоснованному близким родством их, но она очевидно уже успела в нём разочароваться, поскольку ровно через два месяца вышла замуж за герцога Генриха Анжуйского. О ней надо читать, конечно, на французском, чтобы глубже её прочувствовать. Много позже не побоялась второго мужа, уже короля, и защитила от него своего сына2. Чтобы в те времена пойти войной против короля и мужа нужен сильный характер! Мне именно такого и не хватает.

И потому я опять готова не отвергать приглашение Третнёвой. Хватает воли лишь на то, чтобы отваживать назойливых ловеласов на улицах и в общественных местах. Видеть не могу этих «пирующих во время чумы». В аду им гореть. Настоящие мужчины сейчас на фронте. Не приучили салонные родители меня даже к молитве. Не способна была поделиться тяготами с Господом, попросить помощи, покуда моя милая Феврония не научила. И помогает. А то с одними стихотворными изощрениями декадентов и светскими сплетнями свихнуться можно. Чокнуться от пустоты. Надеюсь скоро придёт ответ из лазарета, организуемого самой Александрой Фёдоровной, и я смогу заняться делом. Мой опыт во время Японской должен сыграть свою роль. Белые одежды сестры милосердия станут вновь моими доспехами Алиеноры. Одним из моих излюбленных занятий в последнее время - порча глаз до полуночи французкими мемуарами о той эпохе. Не странно ли это? Но мамА полностью разделяет моё увлечение этой особой. Работы стало меньше, денег и у мама с тётушкой теперь в обрез. Зато времени у меня стало больше. Собственно, почему я должна продолжать жить с мамой и тётей? Даже по самым строгим, устаревающим уже, правилам хорошего тона девушке порядка тридцати лет, не то что мне, разведённой, дозволяется жить своим домом, выезжать и принимать посещения, как заблагорассудится. Другое дело, что «женщине следует избегать выходить из дома без сопровождения, как в гости». Но все эти правила стремительно устаревают! Лучшая подруга и та теперь в далёкой Москве. Ответить на приглашение Третнёвой? Опять пойти в её салон поглядеть на все эти опротивевшие рожи? С одной стороны – никакого желания, а с другой там всегда можно слышать последние новости и оттачивать остроту языка на политические темы. Заодно пореже тяготится мыслями об участи моего брата на этом ужасном фронте. Они лезут в голову в самый неподходящий момент. Но к наглым циничным высказываниям левых я стала относиться всё менее терпимо. Какая подлость, в такой тяжёлый момент! Охотины и мой брат подвергают жизнь опасности там каждый Божий день, а эти жируют в тылу! Британцы присылают таким недо-мужчинам белые пёрышки... А может меня тянет в этот салон мазохическое желание вновь и вновь повидать самодовольного бывшего мужа? Надеюсь, что нет. Или признаться самой себе трудно? Нет и ещё раз нет! Только не это. Он мне лишь гадок и уже ничто нас не связывает. Самовлюблённый разбогатевший прожигатель жизни. Никак не могу позавидовать его новой, с позволения сказать, супруге. И как я могла с ним прожить целых четыре года? Нет, найти мужчину не просто даже и такой как я, к которой липнут повсюду. А после войны станет ещё труднее. Не столько из-за моих лет, сколько по причине истребления лучших – закона любой войны. Да и кому нужна бездетная особа с непростым характером, которой уже за тридцать? Надо мне почаще вспоминать Шиллера: «Если ты не можешь твоими делами и твоим искусством понравиться всем, понравься немногим. Нравиться многим — зло». Просто, но мудро!» Настасья потёрла кулачком уставшие от тускловатого3 света глаза.

Борис Гордеевич, старший из братьев Охотиных, детей генеральских, благодаря своим связям в министерстве финансов умудрился изрядно увеличить свои доходы к началу 1914 года вложением денег в подходящем месте и в нужный момент. Он был очень доволен собой и даже начал всё чаще забывать исполнять свои общественные обязанности, как член Думы и очень активный до последнего времени деятель партии кадетов. Ярый сторонник конституционного строя, представляющий собой либеральное исключение в монархической семье, воспитанной генералом старой закалки, Борис пребывал в глубокой уверенности, что такие люди как он сам нужнее Отечеству в тылу и даже близко не помышлял отправиться добровольцем на фронт подобно своим братьям.

- Этот безумец Серёжа, который и ружья-то в руках держать не может, зачем-то уже там. Мало ему Маньчжурии было? Один раз пронесло – искушает судьбу вторично. Бросил на произвол жену с младенцем. Пусть даже и избранница его зануда, пискля, каких мало (терпеть не могу подобных ей «пай-девочек»), но ребёнок всё же имеется... Тратил всё своё время на писанину, которую и издавать не хотят. Но хочешь заработать, так пиши хоть немного в духе времени. Правительство больше поругивай. Тогда и издавать начнут. А то эдакий идеалист с монархическим уклоном и туда же, в «Толстые» норовит. Хочешь семью своим бумагомарательством накормить – поступись с своими косными принципами, - сетовал Борис своей избраннице Ольге Третнёвой, - Мой вечно легкомысленный братец Петя устремился туда с той же сумасшедшей поспешностью опять же, несмотря на младенца и жену, ожидающую второго. Жена, конечно, тоже не подарок – казачка, да ещё с норовом и гонором, но сам выбирал... Он-то хотя бы составил себе капитал и им более, чем хватает, но Серёжа и оболтус Митя, который тоже в эту мясорубку рвётся и скоро непременно отправится – это же полоумные безответственные юнцы, а не мужи! Остаётся ещё, рвущемуся в иноки, Антошке на фронт податься! И этот святоша тоже собирается! Ведь один братец итак выбрал своим поприщем военное дело, ему и подобало бы представлять Охотиных в этой войне. Но другие-то бездельники куда? И у Мити дитя малое имеется , а ответственности не хватает: одно славословие о священном долге пред Отечеством. Да ты сначала ребёнка вырасти, потом и рассуждай! Конечно, дурочка-жена осточертела, понять можно. Сам себе кухарку выбирал. Наконец, Глеб. Человеку за сорок, почти моих лет, солидное место службы (хотя, на мой взгляд, и позорящее честное имя Охотиных – блюститель порядка, сатрап, виданное ли дело!) и тоже отец семейства. Так и ему приспичило кровушку проливать! Одно объяснение – нет больше у него сил на физиономию своей «красавицы» денно-нощно глядеть. И чего он нашёл в этой Февронии? Как говориться в народе: «ни кожи, ни рожи». А одними ушами долго любить тоже трудно. Могу понять... Таким образом, налицо повальное безумие в семействе! «Глупость - дар божий, но не следует им злоупотреблять». Кажется, так сказал сам Отто фон Бисмарк.

- Ничего не поделаешь, мой дорогой. Убедить их ты пытался, но твои слова вызывают лишь отторжение среди этих буйных охотинских монархистских голов, - вздохнула Ольга Третнёва, владелица столичного либерального салона, с которой Борис сожительствовал уже несколько лет.

- Не зажимай, душка, Христа ради, никакие бутылки. Всё ставь на стол. Теперь нам экономить не подобает. Дадим нынче роскошный ужин с размахом былых охотинских-генеральских. В добрых старых, а не новомодных традициях. Без модного «демократического упрощения». Демократом важно оставаться в душе, а коли есть деньжата, так и следует кутить! По-новомодному оно и не так вкусно.

- Да ради Бога. Не собираюсь я ничего прятать.

- Давай расставим всё как было принято в нашу юность: чтобы на столе было не менее четырёх вин разных сортов, а у каждого прибора должны быть в ряд рюмка для рейнвейна, стакан для бордо, за ними в глубь стола бокал для шампанского и рюмочка для мадеры у верхнего края тарелки. Именно так. Аршином отмерю пространство каждого гостя. Как без упрощения, так и без декадентских выкрутасов с «чёрными обедами» на чёрной посуде.

- Да не волнуйся. Помню всё не хуже тебя.

- Так... а рыба у нас намечается нынче?

- Да, а что?

- Тогда подобает и портер к рейнвейну поставить.

- У нас сегодня немало и сладких блюд, так что следует принести и херес, - сказала Ольга.

- Либо мальвазию с мускатом. Кажется хереса у нас нет зато точно помню, что мускат сам покупал. Губернская мадера от купца Абдулина! Пятидесятый портвейн Леве! Студенты твои и вовсе нынче сопьются, - рассмеялся Борис, - Ну а себе поставлю шустовскую рябиновку.

- Ничего смешного не нахожу в грустном.

- В этом твоя слабость, Лёля. Надо уметь находить забавные стороны буквально во всём.

- Орехи с фруктами есть, но к десерту подобает больше сыров разных сортов. Боюсь, что придётся срочно послать нашу Лукерью к молочнику.

- Так, пошли поскорее. Ведь через полчаса приглашённые нагрянут.

- Надо бы и ананас купить...

- Ананас уже вышел из моды у столичного гвардейского офицерства. Теперь пьют виши и пепермент. Эдакий зелёненький мятный на вкус ликер, весьма освежающий рот. Надо бы прикупить и нам. А виши не надо. К лешему его - отзывает чернилами.

- Вряд ли успеем мы всего накупить. Раньше надо было думать. Ты бы лучше, Борюшка, свой затрапезный халат поспешил сменить.

- Успею. Главное раздобыть ликёр. Да только нет теперь уверенности, что он будет в продаже. Водку и вовсе не сыскать4...

- Да и пора бы тебе собой немного заняться. Бороться с лишним весом...

- Ещё не хватало! Да посмотри вокруг. Кто его не имеет у того, как правило, голова плохо варит. Возьми Дубровина... Или наше правительство. Тот же Николай Маклаков... А его брат Василий, либерал, за талией не следит – делом занят. Или эта ходячая жердь Николаша5? Наши успехи на фронте полностью отражают уровень его интеллекта.

Борис с умилением созерцал пышность стола и тот факт, что они оба, наконец-то, были совершенно свободны от мелочной опеки маленького сыночка, который пребывал в руках надёжной прислуги. Ещё недавно он себе не мог такого позволить. Даже своей бывшей любовнице со старшей дочкой он давал теперь денег с избытком. Видеть же он хотел лишь ребёнка и не слишком часто, но не навевающую тоску бывшую подругу сердца. Всё гладко и даже политика стала волновать меньше. Но мысль о войне и возможном крахе экономики подспудно продолжала свербить: «А что если...».

- Не возражаешь, если я надену это? – спросила Ольга, напяливая на голову модную шляпку с целлулоидными фруктами.

- Какой вздор, дорогая. Ладно бы ты сама направилась в гости, а то в своём доме и такую дурость на голову...

- Она стремительно выходит из моды. Обидно.

- Не покупала бы дрянь всякую. Ничего страшного. Купишь новую дурацкую шляпку. Теперь мы можем себе это позволить.

Первые гости уже толпились в прихожей, ставшей тесной по причине её отделки в новом стиле модерн, затеянной Охотиным ещё перед войной и приостановленной, поскольку времена наступили непредсказуемые.

- Грянул четырнадцатый год и этим всё сказано. Начинается великий и ссудный миг истории! – с пафосом нараспев вещал чрезмерно грузный престарелый господин с отёкшими глазами в черепаховом пенсне, - Империи распадутся и на их руинах восстанут невиданные доселе демократии.

- Да что Вы, право, наговариваете на наше время. Бывали времена и помрачнее, - помахивая фильдекосовыми перчатками, рассуждал второй немолодых лет дородный господин с академической ухоженной поседевшей бородкой и редеющими волосами, зачёсанными назад, - Всё ещё обратится к лучшему: победим мы, так оно и прекрасно. Немец одолеет, так тем лучше, значит сменится строй наш на более прогрессивный и всё встанет на свои места. И вообще «война», как сказал Маринетти, «есть не более, чем естественная гигиена мира». Цинично? Да, но ничего не поделаешь: так устроен мир.

- Вы, господин философ, как обычно далеко хватили, лишнего сказанули, - резко откликнулся моложавый высокий человек с тёмным глазом под моноклем, - Грешно в наши дни-то.

- Так на то я и старый грешник, как Вы – молодой. Да, мои собственные грехи давно переливаются через край чаши моей совести. Но что поделать – такова жизнь.

- Кока, Вы право стали слишком критичны и даже нетерпимы. От Вас ли слышать порицания грехов? - очаровательно улыбнулась хозяйка салона - пышноватая блондинка в излишне обтягивающем одеянии того же стиля, - Проходите скорее в гостиную.

- А Вы всё хорошеете, Ольга Сергеевна, - осклабился, неласково поблескивая глазами, известный в столице искусствовед Николай Врангель, он же – Кока, - Есть и тут на что посмотреть, - оглядывая прихожую, - Великолепный образчик югенд-штиля! Лишь слегка доработать и во всей столице равного не сыщишь! Верно говорят, что на рубежах столетий возникает некая тяга к иррациональному восприятию мира, «философия fin de sigle». Сам стиль весь в поисках несуществующего и запредельного.

- Вы становитесь льстецом, Кока. Нам право очень неловко, господа, за такой хаос в прихожей, проходите скорее.

- А вот и мы! – вошёл в прихожую хорошо упитанный человек лет сорока купеческого вида, тут же извлекая из портфеля с заговорщическим видом бутылку розового шампанского, - Вам лично-с, милая Ольга Сергевна.

- И где Вы только всегда что-то особенное достаёте! Да ещё в такое время. Скоро и мяса-то не купишь, - проворковала Ольга, - А Вы всё приятно полнеете, Калистрат Финогенович.

- Ни в чём себе не отказываю-с, Ольга Сергевна.

- Господа, виданное ли дело такой стол в наше время! – выразил дребезжащим голосом свой восторг почтенный господин в черепаховом пенсне с черепашьим взглядом дребезжащим голосом, - А мне – одно расстройство. Врачи твердят: то нельзя, другое нельзя. Жить не хочется без гусиных паштетов. Эх, всё уже не то, что было. Воздуха-то свежего былого скоро не останется! По улицам не встретишь саврасов с рысаками, но всё чаще автО чадящие. Прошу прощение за простоту каламбура. Задушат нас бездушные механизмы, ой задушат.

- Полноте, полноте, Матвей Нифонтович, рановато Вам ещё такое говорить, - оглянулась на него Ольга Сергеевна.

- «Антитевтонские» настроения, роднящие левых с правыми, возобладали и Санкт-Петербург становится Петроградом, господа! – с торжественной ноткой заявило черепаховое пенсне.

- Не вижу причин для умиления, - скривил губы Кока, - Пётр Великий назвал, основанный им град, в честь своего святого – «Санкт-Питербурх», на голландский лад, а вовсе не на немецкий. То есть перевести было бы уместнее как «Святопетровск», а не «город Петра».

- Вы, Кока, всегда готовы переговорить любого. Мне это известно, - фыркнуло пенсне.

- Возможно это у нас от прадеда Ганнибала. Всё же из африканской глубинки был человек. От такого всякого можно ждать. На стене у отца имелись большие портреты деда Ганнибала и бабушки. Он смуглый, почти табачного цвета, в белом мундире с Владимирской звездой и лентой и с чудными глазами газели. Орлиный нос. Бабушка, его жена - блондинка в серебристом платье и с высоченной прической, - сказал Кока, глядя куда-то поверх голов окружающих.