Тени Турнира теней

- Вот такие, как этот Дорофеев, или те оба шляхтича, приписанные к казацкому полку, они же нам, армейцам, дорогу перебивают, тем кто лямку в поте лица тянет. Но все преимущества у гвардейцев с генштабистами. А к чему эти дополнительные привилегии офицерам Генштаба, которые и так высшее военное образование получили? Но они принимают полки вне очереди, не мы. А боевого опыта у нас побольше. Смириться остаётся.

- Так, оно и на благо – смириться, - заметил Охотин.

- Это смотря с чем смиряться и когда, - с досадой добавил Емельян, - Средний гвардеец относится к армейцу с холодным высокомерием. Уязвлённый армеец не может спокойно смотреть на привилегии гвардии. Можно понять, что следует давать привилегии более образованным, или лучше учившимся. Но практика показывает, что в бою зачастую героями проявляют себя не первые ученики, не карьеристы, а наоборот.

6. Проклятые болота

«Если Франция не была стёрта с карты Европы, то прежде всего мы обязаны этим России»

Маршал Ф. Фош97

«Если бы французы со своей стороны выделили хотя бы скромную часть своих запасов орудий и снарядов, то русские армии, вместо того, чтобы быть простой мишенью для крупповских пушек, стали бы в свою очередь грозным фактором обороны и нападения... Пока русские армии шли на убой под удары превосходной германской артиллерии... французы копили снаряды, как будто это было золото».

Д. Ллойд-Джордж

Глеб Гордеевич Охотин, как обычно, сидел за своим столом и копошился в грудах служебных бумаг. Стремление к порядку во всём было его отличительной чертой, но уж больно много бумаг накапливалось с годами в его отделении. Охотин имел обыкновение уходить с места службы последним. Его длинная, с годами ставшая худой, мускулистая фигура, вечно склонявшаяся над письменным столом, стала притчей во языцах среди сослуживцев. Но сотрудники уважали Охотина и никогда не позволяли себе явно посмеиваться, а если и смеялись, то — за глаза и не зло. Начатое было расследование по делу скопческого убийства зашло в тупик.

Последние дни Глеб совершенно погряз в разбирании дела помощника великобританского военно-морского атташе Сиднея Рэйли. Коллега и друг Глеба из Департамента полиции всё чаще прибегал к услугам Охотина, ставшего известным на всю Москву детективом. Имелись непроверенные данные, что тот же самый Рэйли98 под видом торговца строительным лесом, под своим настоящим именем Соломон Розенблюм, появлялся в 1903 году в Порт-Артуре, где вошёл в доверие русского командования, добыл план укреплений и якобы продал японцам. Всё это не помешало господину Рэйли основаться долгое время в Санкт-Петербурге, где он стал двоеженцем, заключив брак с подданной Российской империи, имея жену в Лондоне. Родился Розенблюм, вроде бы, в Одессе. В 1890-е годы за участие в революционной студенческой группе «Друзья просвещения» ненадолго был арестован Охранкой. Вскоре он инсценировал своё самоубийство в Одесском порту и отправился на британском корабле в Южную Америку. Какими путями он оказался в Англии не понятно. Теперь этот сомнительный тип уже имеет солидное положение в Великобритании и послан в Россию на ответственный пост. Требовалось доказать, что Розенблюм с Рэйли - одно и то же лицо, после чего ему грозил большой скандал. Но раздобыть доказательства было неимоверно сложно. Пока что агенты питерского коллеги Глеба достоверно узнали лишь тот факт, что Рэйли был в числе российских революционеров в самом конце века, а потом оказался в работниках британского посольства в России. Подозревают, что Рэйли стал посредником военно-морского концерна «Мандро» между русской и германской сторонами. Название это образовано от фамилий владельцев - Мандрочович и Шубарский. На германских верфях концерн заказывал строить крейсера для русского флота. Но якобы сведения о русско-германских торговых отношениях Рэйли отправляет в Лондон. Доказать, что тот же самый человек оказался в Порт-Артуре было бы очень желательно. Но дело пока не клеилось. Единственно чего добился Глеб своей усидчивостью и долгим рытьём в справочниках было то, что в справочнике «Весь Петербург», который уже стал Петроградом, некий Рэйли значился как «антиквар и коллекционер», который также был членом «Санкт-Петербургского лётного клуба». То, что именно - «лётного» указывает на шпионский характер его пребывания в России...

А вот ещё занятно. Напоминает о недавнем прошлом: «Всё состояние провокатора Азефа было вложено в русские бумаги. С минуты объявления войны они утратили ценность в Германии. Положение семьи великого провокатора стало критическим. Они открыли в Берлине корсетную мастерскую. Несмотря на протесты и ходатайства, Азеф пребывает сейчас в немецкой тюрьме». Так... Получается, что воздалось ему хоть как-то... Наверное, немцы решили, что такую птицу надёжнее будет держать в клетке. Летом, перед самой войной, рабочие столицы как с цепи сорвались: ходили толпами по улицам, ломали трамваи и фонарные столбы, забивали городовых до смерти. Причины беспорядков сильно озадачили полицию. «А мы сами не знаем зачем это делаем» - отвечали допрашиваемые громилы – «Нам надавали трёшниц и говорят: бей трамваи и городовых, ну мы и били». Не иностранные ли разведки раздавали те самые трёшницы?»

Желая немного разнообразить свою работу к вечеру, поступавшими на уровень его чина вместе с секретными сведениями. « Думается мне, что в аргументах, приводимых Дурново, имеется одно слабое место» - рассуждал Охотин – «особенно, в плане того, что «...интересы России и Германии нигде не сталкиваются». Россия связана с Германией кабальным торговым договором, составленным ещё во время Русско-Японской войны, согласно которому целые отрасли российской тяжёлой промышленности были лишены таможенного покровительства и не могли развиваться, поскольку мы обязаны покупать такую продукцию у немцев. С 1909 года русские решают пересмотреть таможенные тарифы, или вовсе прекратить договор, что чревато большими потерями для германской промышленности. Германия, с одной стороны, готова к войне и содержит непомерно большую армию. Следовательно, война ей необходима. С другой стороны, Германия хочет быть уверена, что будет сражаться сначала с Россией и, нанеся ей несколько сокрушительных разгромов, возьмётся за Францию. Но немцы опасаются вмешательства Англии и мечтают о подтверждении её нейтралитета. Воевать с тремя державами сразу они не могут. Коварный Альбион ненавязчиво намекает на свой нейтралитет. Если остальные сильнейшие державы перегрызутся, он от этого лишь выиграет. Кроме того, немцы понимали, что именно в данный момент австрийцы полностью зависят от них и будут верными союзниками. С 1912 года Германия ощущает себя настолько мощной, что перестаёт искать компромисса с Россией, а лишь давит и требует своего. Кайзер культивирует идеал военного вождя, а ценности христианские полностью игнорирует, в чём он - прямая противоположность Государю. С одной стороны можно понять крайне правых, которые до последнего кричали за союз с Германией, как с оплотом монархии99. Но гадок мне этот Вильгельм... Помню, в чьих-то воспоминаниях было упомянуто об Александре Третьем, как этот великой мудрости Государь одёрнул молодого Вильгельма, предложившего ему поделить всю Европу: «Не веди себя, Вилли, как танцующий дервиш. Полюбуйся на себя в зеркало». Хотя, на месте Александра, я бы тогда, пожалуй, прислушался к подобным мыслям. Но газеты, правда не левые, могут иной раз и порадовать... Так, «В августовских боях в Восточно-прусской операции особенно отличаются казаки Второго Оренбургского казачьего полка. Старший урядник Воросов Иван Николаевич из Первого Читинского казачьего полка Забайкальского казачьего войска награждён тремя (!) Георгиевскими крестами и, как лучший казак полка, французской бронзовой медалью» и тому подобное.

Нет, всё же я намерен пойти на фронт не только в силу пусть даже слепой и эгоистичной охотинской генеральской гордости. Если угодно и гордыни. Не только. Есть и более высокие побуждения, нежели одна гордыня. И жена должна понять это. Она у меня умница» - улыбнулся про себя Глеб – «Ведь сумели понять жёны моих братцев, уже сидящих где-то там в окопах. Никто из них не сетует особо. Разве что Серёжина Лизанька. Так, у той глаза вечно на мокром месте. Уж на что Аграфёна особа непримиримая. Казачка одним словом. И то брата Петра отпустила, благословив. Всё в порядке вещей...»

Дмитрий Гордеевич Охотин в тот же момент имел разговор со своей женой Глафирой на ту же тему. Он понял, что не сможет не пойти на фронт, глядя на пример троих из семи своих братьев. Он не сможет больше сидеть дома, или на своей картографической службе, не сможет продуктивно работать. Его уже не греют милые сердцу книги и описания-отчёты о путешествиях по периферии Империи. Всё его существование лишается смысла и даже младенец-сынок уже не способен наполнить его иным, здоровым содержанием. Скрипя сердцем, он подходил к любимой жене. Он, Дмитрий Охотин, должен отправиться на призывной пункт сейчас же, не откладывая ни на день! После категоричного заявления жене не было слёз и театральных сцен. Всё было воспринято с должным пониманием: Глаша не стала плакать и лишь её изящно изломанные чёрные хохляцкие брови собрались впервые в жизни в складки к носу. Дмитрий всегда особенно любил своих старших братьев Сергея и Петра, которые ещё летом отбыли на фронт, младшего братца Аркашу, который с первых дней воевал, как офицер. Ещё и поэтому никак не мог Митя продолжать отсиживаться в тылу. Прощаясь со старшим Глебом, Дмитрий был очень ему благодарен за моральную поддержку. А Глеб сказал всего пару слов: «И жёны и дети нам простят и нас поймут. Скоро последую за тобой. Начальство всё держит. Есть высокий смысл в чести семьи. Быть достойным своих предков и просто достойным быть мужчиной». Так, оказался прапорщик Дмитрий Охотин совсем неподалёку от Петра, не ведая о том. Их полк месяцами стоял на прифронтовой полосе, готовый быть брошенным в случае необходимости поддержки, но так и оставался стоять, тренируясь в стрельбе и занимаясь муштрой. Они знали, что на передовой Северо-Западного, в Восточной Пруссии, случилась катастрофа. Дмитрий не без оснований опасался, что Пётр где-то там, и ему не терпелось отправиться на поддержку. Но судьба распорядилась иначе.

Наиболее нерадивый лентяй и бездельник из всех детей генерала Гордея Евграфовича Охотина, Пётр, не раз бросал учёбу в университете, кидался на поиски смысла жизни пока, наконец, случайно не раздобыл золотишко в краю таёжных лесов и старателей, не вложил их удачно в дело и не стал состоятельным человеком с доходами, превышающими таковые прочих, куда более серьёзных, братьев. Остепенившись, заведя жену и ребёнка, он умудрился стать прекрасным отцом и только лишь помышлял о деле, заботе о малыше, да молитвах усердных. Но как только прозвучал набат войны, Пётр понял, что никак не сможет оставаться более в Москве и устремился на фронт. Для жены, подлинной казачки, подобный шаг мужа оказался совершенно естественным и никакая обида, порою стучащаяся в сердца Серёжиной Лизаньки, или Митиной Глаши, Аграфёну не затрагивала и в помине. Тяжелее стало, забот больше, ну так на то и война. Если кто и пытался отговорить Петра от такого рискованного шага, это был его давний партнёр и друг Силантий Тихонович Воскобойников. Ему было уже на шестнадцать лет больше, чем Пете, а через год должно было стукнуть пятьдесят. Потому-то сам Силантий и не помышлял о фронте, хотя и был самых строгих староверческих нравов, чужд всяким новым веяниям и, при этом, сохранил отменное здоровье. Его увещевания о том, что дело их может пошатнуться, что одна голова хорошо, а две лучше, не возымели действия. «Был бы, друг любезный, на пару лет помоложе и сам бы, я уверен, не усидел в такую годину» - отвечал ему Пётр и оба понимали, что это правда. Одним словом, Охотинское упрямство возобладало, и Пётр сидел в окопах с августа месяца подпоручиком подобно старшему брату Сергею. Правда, пришлось ему потяжелее. Их часть не участвовала в славном разгроме немецкого корпуса под Шталлупененом, зато ей довелось побывать в более мрачных местах. Сначала их подразделение бросили на подкрепление во время звёздного часа генерала Ренненкампфа под Гумбиненом100, где немцев от полного разгрома спасла лишь нерешительность генерала Епанчина. И Ренненкампф не стал преследовать, добивать бежавшего в панике противника и потерял инициативу. В те жаркие августовские дни всё больше говорили ещё о коннице, словно она определяла успех сражений, причём как в плане провала Каушена, так и Гумбиненского успеха. Превозносили казаков, гвардейцев, но и перемывали косточки генералу Хану Нахичеванскому. Особенно в этом усердствовали левые. А потом начался ад. Роковые дни середины того августа врезались в память подпоручика Петра Охотина и засели где-то в его мозгу мучащим, вечно ноющим, комочком плоти и трудно стало отличать, где тут сознание, а где – плоть. Все прочие события, даже и бурные, в старательский период Петиной жизни померкли. Войска растянулись бесконечной линией101, зажатые заболоченными непроходимыми участками Мазурских озёр, шагая по зыбкому песку, что ещё больше выматывало и замедляло темп. Коммуникации уже не поспевали за стремительным маршем, войска оказались переутомлены от жары и долгих переходов, недосыпания. Пехота не знала, где, в настоящий момент, находится конница и, наоборот. Приказы из Ставки гнали вперёд. Первым был обращён в бегство отдохнувшими немцами и свежим подкреплением славный Эстландский полк дивизии генерала Мингина. После неожиданного обстрела тяжёлой артиллерией это уже были не солдаты, а толпа перепуганных людей. Мингин не помог генералу Штемпелю отстоять городок Нейденбург, и это уже было чревато дальнейшим разгромом. Генерал Клюев вовремя не поддерживает избиваемый корпус Самсонова, защищавший узкое озёрное дефиле, ссылаясь на нежелание «напрасно проливать кровь». Клюев добровольно сдаётся с тридцатью тысячами своих солдат в плен. В плен попадает и, не желавший того, отважный и неуживчивый генерал Мартос. Пётр находился в тот момент в частях клюевского корпуса, которые не пожелали сдаваться волевым решением среднего офицерского состава. Под леденящим душу обстрелом тяжёлой артиллерии остатки верных присяге войск умудрились вырваться из окружения. Генерал Гурко с одной кавалерийской дивизией совершает дерзкий рейд к Алленштейну и отходит назад, поскольку спасти армию Самсонова уже не успевает. А Ренненкампфа все начинают «склонять» за его бездействие и уклонение от помощи, когда она была ещё возможна. При этом «обсасывается» немецкая фамилия генерала и её перевод, могущий означать «бегущий от сражения102». Занимаются подобным сидящие в тылах и вовсе не нюхавшие пороха.

Каждую короткую чадную ночь, когда удавалось забыться сном лишь на час-другой, в воспалённом мозгу Петра Охотина упорно возникал сон-видение, вынуждавший его проснуться раньше, чем следовало, в холодном поту. Сначала появлялось болезненно-красное опалённое лицо батальонного, который кричал офицерам сорванным голосом: «Поляжем до единого, господа, но не ударим в грязь лицом!» Вслед за тем возникал образ тоже реально виденного недавно ужаса от случившегося совсем рядом с ним разрыва тяжёлого снаряда, который оглушил Петра, но чудом оставил совершенно невредимым, а разрываемая осколками и швыряемая взрывной волной на десятки метров вокруг плоть его боевых товарищей, плавно летела на фоне белых облаков. Сорванные головы, разлетающиеся внутренности, чавканье сапог в глине, смешанной с кровью. Но не это, уже ставшее привычным, превращало это сновидение в сущий кошмар. Затем появлялась любимая жёнушка Аграфёна, которая истошно кричала от боли, а он не мог двинуться с места, подойти к ней, помочь, что было особенно мучительным. Аграфёна приближалась к нему в полутьме от завешенного чёрным дымом неба и продолжала оглашать пространство, порой не только воплем, а различимыми словами: «Больно!» А когда Пётр находил в себе силы броситься к ней, она загоралась, падала и превращалась на глазах в обугленный труп. Пётр кидался к чёрным спекшимся останкам, и они рассыпались в его руках в порошок, не будучи горячими, но напротив, обжигали холодом. А обугленный череп жены нагло и гадко улыбался оскалом почерневших зубов. И днём со страхом вспоминал Пётр сон, преследующий его. А ещё и сошедшего с ума от ужаса канонады солдатика. Нервного такого, с первых дней. Он неожиданно озверел и стал кидаться на своих. Несчастного не поняли поначалу, что имеют дело уже с умалишённым, и начали мордовать его. Когда подпоручик Охотин подошёл, чтобы остановить лютующих подчинённых, на солдатика того уже жалко было смотреть: били сапогами лежащего куда попало. «А если я вас так, уроды проклятые?» - рассвирепел тогда Пётр и, скорый на кулачную расправу, двинул самому здоровенному бугаю в челюсть так, что тот чуть не упал. «А он на нас кидаться с лопатой стал...» - раздался чей-то неуверенный голос. «Вы что не поняли, что человек рехнулся? Ну выбей лопату, ну огрей пару раз. Зачем же избивать до полусмерти? И не стыдно вам? Пожалеть человека нужно. Не выдержал он всё это!» - пытался объяснить Пётр солдатам, уже начинавшим звереть от непрекращающегося ужаса вокруг, - «В этих условиях, рядовые, самое важное сохранить человеческий облик...» Лишь когда Охотин с горсткой отчаянных офицеров, унтер-офицеров и солдат выбрался из окружения, он заметил, что ранен в мышечную мякоть, кровотечение никак не останавливается и он уже заметно ослабел, быстро двигаясь перебежками и ползком несколько дней и ночей к своим. Его отвели ненадолго в полевой госпиталь, хотя он и пытался заявить, что останется с товарищами.

В незатейливой прифронтовой палате, где второй день лежал и отъедался Пётр Охотин, вместе с ещё несколькими из товарищей по окружению, всё чаще появлялась очаровательная рыженькая молодая сестра милосердия. Стало заметным, что её особенно привлекает смена перевязки на охотинском, немного продырявленном и начавшем гноиться боку, и попутные беседы с пациентом. Окружающие офицеры могли лишь позавидовать:

- И от чего такое внимание к женатому? Я, вот, холостяк-холостяком и на рыжих падок, так и не посмотрит, младших сестриц ко мне направляет, а сама – ни-ни.

- Физиономией не вышел, видать, али просто взгляд тоску навивает, - смеялся другой, - А вон Охотину горазда гнойные повязки менять.

Неожиданно зашёл пожилой ворчливый врач и объявил, что с минуты на минуту к ним зайдёт сам генерал Нечволодов и, чтобы «лишнего-чего не-болтали-тут». Пётр подумал, что имя это ему знакомо и стал вспоминать в связи с чем он его слышал: «А! Чёрт возьми: «Сказания о Земле русской»! Написано генералом Александром Дмитриевичем Нечволодовым! Глеб всё хвалил генерала, уверял, что ко времени написано человеком со знанием дела. Я тоже тогда начал было читать, но всё откладывал и не дочитал. А ещё Сергей упоминал Нечволодова. Он встречал его тогда ещё не генералом в Маньчжурии. Потом узнал от Глеба, что Нечволодов занимался в Маньчжурии тайной разведкой».

- Здравия желаю, господа офицеры! – прозвучал приятный низкий голос вошедшего в помещение седого как лунь, осунувшегося мрачноватого генерал-майора лет пятидесяти.

Кто мог, в том числе и легко раненный Охотин, повскакивали и козырнули.

- Лежите, господа, не стесняйтесь, а то лекарю вашему пожалуюсь на вас! – речь Нечволодова103 лилась медлительно, основательно, почтительно к окружающим и к себе самому, - Как понимаю, вы все свидетели нашего поражения на Мазурских озёрах? Так?

- Так точно, Ваше Превосходительство! Почти все здесь оттуда, из пекла...

- Хотелось бы вас спросить, господа, что по вашему мнению является причиной нашей катастрофы, гибели целых корпусов? Что вы об этом думаете?

Последовал гул голосов и сквозь многоголосицу прорвался сильный голос моложавого ещё, но бойкого штабс-капитана, который не мог встать из-за искалеченной ноги:

- Полагаю, Ваше Превосходительство, что причин тому много, но главная – очень поверхностная проработка операции генеральным штабом: нельзя было нам так растягиваться в такой специфической местности.

- Полностью согласен с Вами, штабс-капитан. Это главная тактическая ошибка и очень существенная, помимо недостатков в вооружении. На первом месте – скверная работа штабных, как ни прискорбно это констатировать. Но, прошу, господа, не обсуждать подобные темы с рядовыми. Когда человек или слишком молод, или недостаточно развит, ему свойственно делать далеко идущие и, как правило, глубоко неверные выводы. Говорю с вами откровенно, господа, полагая, что для людей, уцелевших в окружении, не сдавшихся в плен, Россия – не пустой звук. А ведь верно служить трону стало не модным и среди офицерства, чего греха таить... Когда-то, после подлого убийства Царя-Освободителя, я дал себе некий рыцарский обет: верой и правдой служить Отечеству и трону. После окончания Военной Академии я предлагал реформу генерального штаба и военного министерства, в ходе чего впервые столкнулся с удивительно единодушным недоброжелательством к себе старших офицеров. Все мои благие начинания отвергались этим сборищем карьеристов. К моему прискорбию уже в начале века мне открылось, что за пустым славословием во славу монархии, истинной преданности ей среди высшего офицерства уже не замечалось. Более того, она становилась дурным тоном. И с каждым годом эти настроения усиливаются, господа! Нет более ничего святого в рядах большинства из высоких чинов. Хочется верить, что среди вас сохранилась преданность идеалам наших отцов и державе будет на кого опереться. Ведь вы есть соль армии, её стержень! - Александр Дмитриевич резко остановился с каким-то надрывом в голосе, - Чего я добился? Очень малого: взрастил своими руками и духом Ладожский полк, ставший в Пятом году опорой самодержавия. Маловато, но – свой посильный вклад... Ещё и книги об истории писал и издал, курс русской истории для простого народа о тех временах, когда иначе относились русские к своим самодержцам. Да только левая печать подвергала мои труды осмеянию, что при их засилии в печати, выходит очень легко. Ведь для них вся русская история вызывает лишь насмешки, либо отвращение и ничего святого в ней для них давно нет, - голос пожилого человека дрогнул, - Простой человек, если он грамотный, способен воспринимать такого рода книги о нашей великой истории, но не интеллигент нынешний, увы. И это при том, что у малообразованных слоёв нет такого, как у нас с вами понятия Отечества. Возвышенного и непременно связанного с историей и политикой. Есть у них зато очень ясные понятия: защита очага, семьи, Веры отцов и Царя, а из них уже складывается и Отечество. Попробуйте выступить за правительство и орган, Вас напечатавший будет полит помоями и заклеймён «рептильным», то бишь – «пресмыкающимся» или «казённо-бутербродным». Хорошо ещё, что большинство крестьян газет не читает...

- Ваше Превосходительство, мы Вас полностью поддерживаем! – ответил за всех тот самый бойкий штабс-капитан Любомудров, - Насколько знаю своих боевых товарищей, никто здесь не оказался ради корысти своей. Мы, чины не высокие, народ, как правило, совсем иной. Нам важнее всего своих солдат сберечь по возможности, а главное – быть честным перед самим собой, Господом и Отчизной, которая на нас смотрит даже и глазами наших возлюбленных и потомков наших. Тихо и старательно делать своё дело. Вот, что важно ведь...

Нечволодов сказал ещё пару общих фраз, попрощался и вышел похоже тронутый до слёз, которые безуспешно пытался скрыть.

- Замечательный человек, - вздохнул Пётр, - Буду жив, непременно прочту до конца его книги.

- Говорят он - старый холостяк с ужасным характером. От того якобы и пишет всякое такое и ещё о масонах и еврейском капитале. Стращает разрушительностью иностранных инвестиций и концессий в нашей стране, - вдруг разговорился неприметный и тихий до того прапорщик из разночинцев с несколько затравленным взглядом светлых близко посаженных глаз.

Пётр отметил про себя, что прапорщик не встал приветствовать генерала, хотя и был ранен очень легко в мякоть руки. В этот миг к ним вошла рыженькая миловидная сестра милосердия, остановившая свой взор на Охотине.

- Да, видно, что Вы не из окружения, господин прапорщик... – растягивая слова молвил светлый, вихрастый, кучерявый, с веснушками Любомудров.

- Да я не хочу сказать, что генерал плохой человек... Просто, если кто-то ведёт себя странно – ищите причину в его личной жизни. Только и всего, - смутился тяжёлого взгляда некоторых своих соседей прапорщик.

- И в чём же странность? - вызывающе спросил Пётр, - Замечаю таковую лишь в Ваших словах, прапорщик.

- Обсуждаете генерала Нечволодова господа? – поинтересовалась сестра.

- Его самого, сударыня, - ухмыльнулся несколько масляно Любомудров.

- Наслышана про этого Нечволодова, господа, - хмыкнула сестра.