Тени Турнира теней

- Не беспокойтесь. До утра все высохнем, - улыбнулся прикомандированный к Пятому казачьему полку среднего сложения полковник лет тридцати пяти барон Борис Борисович Кене, прошедший Русско-японскую войну и побывавший в японском плену.

Он извлек из недр плаща бутылку шампанского, и гвардейские офицеры просто лишились дара речи, а третий из вошедших - сухощавый человек с несколько лошадиным лицом, неожиданно выхватил шашку и лихо отсёк горлышко бутылке:

- Подставляйте бокалы, господа! Впрочем, и кружки подойдут.

- Генерал-майор граф Пётр Михайлович Стенбок, командующий Первой бригадой Уральской казачьей, - представил лихого рубаку лет сорока Георгий Бородин.

- Один из древнейших шведских родов85! Подумать только! –воскликнул забавный знаток генеалогических древ Европы с неподдельным восторгом.

- Не обращайте внимания, Ваше Высокопревосходительство. Наш поручик - большой чудак, - фыркнул Дорофеев.

- Шампанское, на мой взгляд, напиток детский. На худой конец – дамский. Да простят подобные речи господа гвардейцы! Увольте, господа, прошу прощения, но в зрелые годы и вина зрелые милее, - отмахнулся Бородин, - Государь Император Александр Третий, наливая рюмку кюрасо, иной раз имел обыкновение спрашивать Шереметьева: «Граф, не хотите ли пердунца?» и наливал графу анизету86 и предлагал: «Уральской икорки?»

- Слышал, что Царь-Миротворец не выносил шампанского, а если и пил его, то с квасом, что подхватил и Сын Его, - с неприятной усмешкой сказал вдруг Альфред.

- Да, это верно, - ответил Георгий Кондратьевич, - Отец Государя одобрял песню «Всему на свете мера, всему есть свой конец. Да здравствует мадера – веселье всех сердец!» и напевал её нередко при графе Шереметьеве и генерале Черевине, к которому благоволила и Государыня.

- А Черевин-то спился в конце-концов, - с настойчивым ехидством вмешался сотник Казимир Потоцкий - молодой приятной наружности среднего роста сухощавый шляхтич с несколько либеральными взглядами.

- Что было, то было, - буркнул Георгий Бородин недовольно, - Впрочем, при Дворе никогда не бывал, а слышал от знакомых, служивших в Царской сотне. Но Черевин начал спиваться без помощи Государя, говорили они. А Его Величество, если и пил, то очень редко. Но такие друзья начали создавать Ему ту самую репутацию, на которую Вы, сотник, изволите намекать.

- Я и не думаю ни на что намекать, Ваше Высокоблагородие. Но ходят слухи, что и нынешний монарх употребляет чрезмерно и якобы это унаследовал от Отца своего.

- Да я бы распространителя подобных грязных слухов, невзирая на годы, собственноручно вызвал бы на дуэль и с превеликим удовольствием порешил у барьера, - сурово сверкнул очами Бородин.

- Слышали, господа? Не зря нашего командира прозвали Буран! – с удовольствием отметил Фельдман, - За лихость и стремительность прозвали так его казачки, за горячность и безрассудность в бою. А какова изобретательность нашего Бурана! В Японскую, под Шахэ, задачей его стало занять укреплённую японцами сопку. Казаки быстро и ловко определили расстояние до позиций противника при помощи залповой стрельбы и оповещения других частей. Тогда ещё есаул, Георгий Кондратьевич, засевший под носом у врага, придумал нехитрую сигнализацию: недолёт снаряда – подъём на пике фуражки, перелёт – рубашки. Так, наша батарея очень скоро пристрелялась к позициям японцев и подавила их способность отвечать огнём.

Было очевидно, что Потоцкий смутился, но вскоре он вновь принял самоуверенную и самовлюблённую позу лихого рубаки, встав рядом с Велепольским, размахивающим бокалом с шампанским и превозносящим его, как напиток богов для вкусов гвардейских и утончённых:

- Несомненно, что «Клико» и «Редерер», наконец, «Моэт» выше всего прочего, господа! Имей я побольше денег, принимал бы ванны из шампанского!

- А у нас в Офицерском собрании пьют только «Moum sec cordon vert», что с зелёным ободком на горлышке бутылки, - вставил Ртищев с подобающим произношением, не желавший позволить чужакам в чём-то превзойти гвардейцев.

- Только «Клико», господа, - продолжал гнуть своё Потоцкий, не утруждавший себя должным акцентом.

Выражение лица Бородина говорило о том, мол, «какого же лешего вы оба служите в казацком полку, если считаетесь лишь с великосветскими и гвардейскими вкусами?» Но когда Велепольский договорился до того, что квас опошляет этот божественный напиток, но некоторые сего не понимают, то Кауфман-Туркестанский его резко одёрнул. Тут в избу вошли ординарцы офицеров-уральцев с целыми коробами не фронтовой, а настоящей добротной провизией из тыла. Восторгу гвардейцев не было предела. Шампанское закусили наскоро нарезанным обливным хлебом с хрустящими горбушками, а потом начался пир горой с ветчиной и балыками. Дорофеев и Ртищев, чтобы не ударить в грязь лицом перед Велепольским с Потоцким, начали размышлять о звоне шпор:

- У Фокина можно было выбрать достаточно приличные шпоры, но лишь у Савельева были в продаже шпоры с истинно благородным звоном, - вздыхал Дорофеев.

- А ведь по одному звуку шпор за вашей спиной вы можете разгадать, кто следует за вами, - добавил Кирилл, - если бряцание вызывающе-воинственное – за вами непременно жандарм, либо штабной из комендантского управления, а если перезвон кокетливо-задорный, то это провинциальный кавалерист. И только особый благородный звон шпор отличает гвардейского офицера, заказавшего шпоры у Савельева, а не где-нибудь. А уж с репейками шпоры, или без, бульдоги ли, на ремешках ли, на пуклях ли, серебряные ли они – вовсе и не суть.

- Послушаешь вас, гвардейских, так все прочие лишены какого-либо чувства мелодичности, или вкуса вообще, - усмехнулся казачий полковник, - Так можно развить мысль дальше и заявить, что все гвардейцы ничто по сравнению с кавалергардами, или, скажем, синими кирасирами, конногвардейцами и так далее. О наших лейб-казаках я уж и не говорю.

- Что Вы, Ваше Высокородие! И мысли такой не было, - подкупающе улыбнулся Дорофеев.

- Нам довелось закончить Николаевское училище, а вовсе не пажеский корпус. Мы тоже не из столичных неженок, - добавил Ртищев.

Полковник Бородин развернулся и быстро вышел на свежий воздух. Всё это начинало раздражать его и складка, возникшая на его мясистом лбу говорила: «Почему я должен выслушивать все эти глупости вместо того, чтобы полноценно отдохнуть?»

- Получается, господа, что кроме Георгия Кондратьевича, единственные природные казаки-обер-офицеры в вашей дивизии подъесаул Мизинов и есаул Бородин? Так выходит? – спросил Дорофеев с деланно-наивной миной, думая про себя: «Не зря говорят: немец без уловки и с лавки не свалится! И полячишки туда же».

- От чего же. Ещё наберутся. Мы же не все в вашу избу нагрянули. Не такие же мы варвары, чтобы вас совсем уж теснить, - рассмеялся Кауфман-Туркестанский, - А в дивизии обер-офицеров немало.

- Я бы добавил, что мы, казаки, горды тем, что столько «не природных», как Вы выразились, казаков-офицеров стремится служить в наших частях, - веско добавил Георгий-Буран.

- Да ещё и такие родовитые дворяне... - непроницаемо произнёс Ртищев.

- Уж слишком много «бурбонов» развелось в последние годы, - вздохнул Велепольский с брезгливой миной, - Нагляделся я на «воробьёв распятых»87, да так, что тошно от них стало.

«Польское высокомерие нехитрое до тупости» - подумал Кирилл и добавил:

- Господа, угощайтесь без ограничений. Если припасы подойдут к концу мы быстро принесём ещё снеди.

Неожиданно в двери показался ещё один запоздалый гость – человек среднего роста со значительной тёмной бородой и горящими глазами:

- Полковой священник отец Антоний от передового отряда Красного Креста, - отрекомендовал он себя, - Направлен императорским указом в Седьмой УКП.

- Милости прошу, Ваше Высокопреподобие, - поклонился Кауфман с почтением, - Очень рад видеть Вас среди своих людей!

- Прикажете с завтрашнего дня приступить к обязанностям, Ваше Высокопревосходительство? – спросил священник, застывший перед генералом с подлинно военной выправкой.

- Вы, видимо, с дороги устали. Отдохнули бы денёк? Впрочем, смотрите сами, - сказал генерал-лейтенант, - А пока присаживайтесь к нашему столу, Ваше Высокопреподобие. Похоже, что Вы неплохо разбираетесь в погонах.

- Имел немалый опыт на своём веку, Ваше Высокопревосходительство, - горящий взор этого необычного священника слегка потускнел и он отвёл глаза.

- Уж не доводилось ли Вам служить в войсках в молодости? – поинтересовался Стенбок.

- Именно так, Ваше Превосходительство.

- Так, поведайте нам, старым воякам, это позволит нам лишь больше уважать Вас.

- Или наоборот, - язвительно буркнул себе под нос Потоцкий.

- Мне кажется, - убийственно холодно произнёс генерал-майор Стенбок, - Что Вы себе сегодня слишком много позволяете, молодой человек. Пить тоже надо уметь.

- Расскажите о себе, пожалуйста, Ваше Высокопреподобие, - с обезоруживающе открытой улыбкой попросил, вернувшийся, полковник Бородин.

- Некогда Ваш покорный слуга был зачислен рядовым на правах вольноопределяющегося в лейб-гвардии Гусарский полк, - начал священник, перекрестившись и пододвинув миску полную горячих постных щей. К скоромному он не прикоснулся за весь вечер, - Прослужив год, получил чин корнета. Позже добился включения в члены российской миссии Красного Креста в Абиссинии. Набирались туда добровольцы — врачи, сёстры милосердия, провизоры. Мои сослуживцы не понимали, что может заманить меня туда после привольной жизни блестящего лейб-гусара. Шиковать бы себе доломаном с ментиком да чакчирами88... Но мне хотелось уже тогда иного. Из порта Джибути нам предстоял долгий путь на верблюдах до Харара - одного из самых крупных городов Абиссинии, а затем до столицы Энтото. Достать верблюдов оказалось очень непросто. Колониальные власти не намеревались нам помогать, и мы решили, что мне следует в одиночку отправиться к негусу Менелику II, чтобы провести переговоры о нашем приёме. Для этого надо было проделать три с половиной сотни вёрст по раскалённой пустыне. В силу отсутствия пустынного опыта дело было достаточно рискованным, к тому же, там попадались разбойники. Отправился я с двумя проводниками-амхарцами, прихватив очень ограниченный запас провизии и воды. Двигались и ночью, и днем, по двадцать часов в сутки без остановки. Никто в Хараре не хотел верить, что русскому офицеру удалось прибыть из Джибути всего за девяносто часов, то есть быстрее профессиональных туземных курьеров. Это произвело впечатление и через десять дней русский санитарный отряд был уже в Хараре. Потом пришлось ещё не раз совершать немалые броски по пустыням Данакиля. Однажды нас там ограбили разбойники и лишь случайная встреча с поручиком Леонтьевым спасла мне жизнь. Так мне довелось стать военным советником негуса в его знаменитой войне с Италией и южными племенами89. Когда наш медицинский отряд отбыл на Родину, я решил остаться для экспедиции в юго-западные неизведанные области страны, влекомый страстью к путешествиям и открытиям. Изучив туземные наречия, я прошёл около тысячи вёрст до реки Баро. После этого я распрощался с добрым Менеликом, получив в подарок боевой плащ из львиной шкуры и головную повязку с львиной гривой. Вот и всё о моих похождениях. Есть о чём вспомнить, но позже я понял, что не это главное в жизни и решил отречься от жизни светской.

- Кажется я начинаю догадываться, кто сидит с нами за одним столом, - промолвил Фельдман, - Не имею ли честь говорить с ротмистром лейб-гвардии Гусарского Его Величества полка Александром Ксаверьевичем Булатовичем?

- Такого человека больше нет, Ваше Высокоблагородие, - нахмурился священник, - Вместо него имеется лишь отец Антоний...

- Ротмистр лейб-гвардии! И Вы молчите об этом, Ваше Высокопреподобие! – возмущённо вскричал Дорофеев, размахивая бутылкой.

- Александр Ксаверьевич90, - прозвучал зычный голос Георгия Бородина, - Многие кавалеристы о Вас наслышаны, а уж гвардейцы и подавно. Даже до меня, казака, Ваша слава донеслась в Маньчжурии. Отчаянно Вы сражались в Боксёрское91, надо сказать.

- Насколько я помню, - вставил Ртищев, - Государь лично напутствовал Вас в Абиссинию во второй раз и на сей раз - с дипломатической миссией. А недавно, как рассказывала мне кузина и любительница современной поэзии, Ваш маршрут пытался повторить её излюбленный поэт Николай Гумилёв.

- Никогда не предполагал, что о скромном ротмистре знает столько народу! – подивился священник, - Но кроме дипломатической миссии у меня была и своя затаённая цель: продолжить изучение Абиссинии и непременно побывать в таинственной Каффе - стране на западе, в глубь которой не проникал ещё ни один европеец. Я был несказанно рад, когда Эфиопский император предложил мне сопровождать своё войско в те края. Тридцатитысячной армии следовало дойти до озера Рудольф и водрузить там флаг Эфиопской империи. То, что творили эфиопские воины негуса в Каффе оказалось чудовищным и я противился резне как только мог... Не хочу вспоминать. Тяготы переходов к озеру начали пугать воинов, но я сумел настоять на дальнейшем продвижении. Я знал, что это озеро существует и было открыто европейцами, но с южного конца. На четвёртый месяц похода мы достигли озера Рудольфа и установили на нём флагшток с зелено-красно-желтым флагом новой Эфиопии. По возвращению Государь пожаловал мне штабс-ротмистра.

- Тогда Вы издали свой основной труд «С войсками Менелика II», который мне довелось прочесть и с превеликим удовольствием, - вставил есаул Сергей Бородин.

- А какова слава Александра Ксаверьевича в области фехтования и верховой езды, господа? – буквально закричал уже перебравший смеси из вин Дорофеев, - Ещё не родился конь, которого он не смог бы укротить!

Видимо дальнейшее прославление стало уже в тягость для священника и он поспешил встать из-за стола, заявив, что в самом деле устал и поспешит спать с тем, чтобы с утра уже отслужить заутреню.

- Батюшка, благословите каждого из нас перед предстоящим скоро сражением, - попросил полковник Бородин.

После благословения отец Антоний покинул избу, а офицеры продолжили обсуждение его персоны:

- Насколько я помню он уволился «по семейным обстоятельствам» году, эдак, в третьем, - сказал Ртищев.

- Ну и принял постриг, - громогласно выразил неуклонно теряющуюся мысль Дорофеев.

- Говорили при этом самое разное. Кто усматривал в этом шаге влияние Иоанна Кронштадского, а кто наблюдал якобы нервное расстройство, или же видел неразделённую любовь. Одним словом, Булатович оказался на горе Афон в Свято-Пантелеимонове монастыре в качестве отца Антония, - сказал Фельдман, - По-моему, около десяти лет спустя он вновь отправляется в Эфиопию, где решает основать русский монастырь со школой для туземных детей. Никто его не поддержал в этом, и он вновь удаляется на Афон. А когда имяславие было осуждено официальной Церковью, оборонял монастырь вместе с другими иноками против российских войск и был взят в плен и вывезен в Россию в прошлом году. Но до настоящей стычки дело не дошло. Кажется, с тех пор, имяславцам было Высочайше дозволено возвратиться к служению в Церкви без покаяния92. Покориться же Святейшему Синоду для афонских смутьянов равно вероотступничеству... Но добр наш Государь... Мне имяславие представляется чем-то вроде символизма максималистов.

- И даже слишком добрый, - развязанным тоном добавил перебравший Дорофеев.

- На то Он и монарх, чтобы быть милостивым, - многозначительно высказался перебравший Альфред Велепольский.

«Тебя, полячишку, не спросил» - пробурчал про себя Амвросий Дорофеев. Офицеры постепенно расходились по углам на покой. Некоторое время Ртищев и фон Фельдман продолжали сидеть за столом.

- Ваше Благородие, а генерал-лейтенант, надо полагать, родственник покорителя Туркестана? – поинтересовался Кирилл.

- Его племянник, господин корнет, - последовал ответ, - Отец Алексея Михайловича Кауфмана – инженер-генерал, а старший брат Пётр - член Государственного совета, министр народного просвещения, сенатор и обер-гофмейстер. Сын Петра недавно пал под проклятым Каушеном на Северо-Западном. Может Вы слышали, но он моложе Вас, конечно: поручик лейб-гвардии Гусарского полка, Михаил Петрович. Умер от ран в вильнинском госпитале. Так что, наш командующий пребывает в скверном расположении духа. На днях он узнал об этом.

Помолчали. Ртищев не знал недавнего выпускника Михаила Петровича, но стало грустно.

- Всё же мне не понять решение Булатовича уйти из мира, - бражным тоном молвил Кирилл, допивая из своего стакана остатки прозрачной жидкости, - Но чем-то он мне глубоко импонирует. Отвагой? Былой славой? Или тем самым необычным для его людей его круга решением? А ещё я очень уважаю капитана Кирсанова и полковника Бородина, - язык корнета слегка заплетался.

- И мне они симпатичны, - улыбнулся ещё трезвый Фельдман, раскрывая свой странный увесистый чемодан, - Ну и нам пора. Завтра ещё один нелёгкий день. Вот полюбуйтесь: походная кровать-чемодан Гинтера. Приходит время спать – раскрываете – готово. Удобно.

Потянулась бесконечная череда баталий на Висле и гвардейский эскадрон Дорофеева сражался бок о бок со славными казаками Уральской дивизии Кауфмана-Туркестанского. Неподалёку шли в бой и пехотинцы батальонов Кирсанова и Владимирцова. Сергею Охотину везло каждый раз и, при всей своей неумелости, он выходил целым после всех атак. Межецкий уже отправился в госпиталь вслед за Мальцевым, а на Охотине не было и царапины. Всё это тяготило мечтательного писателя: «Кто-то полезный в войне выбывает, а такие как я продолжают месить глину». Где-то в глубине души, не желая признаваться самому себе, он даже хотел бы полежать в госпитале и хоть немного отойти от беспросветного мрака военных будней. Совсем рядом уральские казаки хоронили своих погибших. Казак-старик, видимо старообрядческий начётник, заунывно отпевал павших.

Казаки чинно снимали папахи с фуражками, крестились. Однажды, вглядываясь с любопытством в ряды бравых уральских казаков из бородинского Первого УКП, проходящих строем рядом с их батальоном, Охотин обратил внимание на коренастого седого бородача, Георгиевского кавалера, который показался ему знакомым. До него оказалось всего сажени три и оба они встретились глазами.

- Ваш-Бродь, подпоручик! Помните в Сибири после Японской?

- Помню, Ваше Благородие сотник, а как же! – улыбнулся Сергей: «А зовут его, если память не изменяет, Ануфриев, или Олсуфьев, а вот имя-отчество позабыл... А ведь он лет на пятнадцать меня постарше, неловко... Человеку за пятьдесят, а он на фронт пошёл. Не чем мне-то хвалиться».

- Да вот, был урядником тогда, а ныне сотника пожаловали. Хотел отказаться, какой из меня сотник, да нет говорят, людей с опытом, говорят, не хватает нонче, полегли многие. Так и приходится сотником. А Вы как, гоШподин подпоручик?

- По своей воле здесь оказался, да радоваться тут мало чему. Но так и должно быть.

- И я по Швоей доброй воле. Детей вырастил, а старшего похоронил уже здесь, после августовского боя. Героем... Егория поШмертно ему... (перекрестился) Германцу оно ещё боком выйдет, покуда шашку в руке эВтой удержать способен. Чего же мне на печи отсиживаться, коль силушка ещё есть? Эх, не поминайте лихом, Сергей Гордеич, - и пришпорив коня седой «казак-дед» устремился догонять своих. Рядом с ним скакал несколько похожий на него крепкий бородач с морщинистым обветренным лицом.

«Вот память у человека. Мне бы такую...» - вздохнул Охотин.

- Казаки: Овчинников, Олейников, Быкадоров, Любищев – живо в разъезд, выдвинуться вперёд. Вперёд, молодцы! – прогремела над самым ухом зычная команда громовым голосом, - Казаки Ознобишин и Алейников – в замыкающие!

Глаза Сергея на секунду встретились со скользящим по войску взглядом Бородина-Бурана и оба улыбнулись и приложили руку к фуражкам для отдания чести, как офицер офицеру. «Вот уж лихой и матёрый казак» - подумалось Охотину – «Только в званиях я до сих пор не уверен». Из каждой сотни выехали вперёд лихие казаки-песельники и голосистые запевалы затягивали вольные мелодии о доблести казацкой, или о преданности вере и царю.

Когда бои стали всё реже и наступление на Краков захлебнулось, в новую землянку капитана Кирсанова пожаловали знакомые гвардейцы Дорофеев со Ртищевым, прихватившие с собой новых знакомцев по кавалерийским рейдам и корзину полную снеди.

- Прошу любить и жаловать наших соратников: хорунжий Первого УКП барон Христофор Иванович Дерфельден. Он же ординарец Его Высокопревосходительства генерал-лейтенанта фон Каумана-Туркестанского, - отрекомендовал Дорофеев первого вошедшего в тесное и сырое помещение, - А это славный штабс-ротмистр барон Дмитрий Владимирович Фельдман, и сотник Казимир Потоцкий, подъесаул Второй сотни Седьмого Уральского полка Нефёд Давыдович Мизинов и подъесаул Первого УКП граф Альфред Сигизмундович Велепольский. Надо добавить большой сердцеед.

- Ну уж сразу и сердцеед и дон Жуан. Чуть ли не Казанова. Что Вы так на меня ополчились, гвардии ротмистр? Не от того ли, что сами таковым являетесь? – усмехнулся Велепольский.

- Это Вы в самую точку, подъесаул, - хмыкнул Кирилл Ртищев.

- А наш вчерашний корнет Ртищев за проявленное удальство на днях перескочил в гвардии поручики! – продолжил Дорофеев, - Кавалерия ещё заставит Ставку её ценить, как в былые времена!

- Ура! За поручика и вящую славу кавалерии! – гаркнули пехотинцы, а Сергей Охотин с чувством пожал руку однокашнику младшего брата.

- Милости просим, господа офицеры, проходите. В тесноте, да не в обиде живём, - разулыбался Кирсанов.

- Господа, а это отважный капитан Филипп Филиппович Кирсанов, который закончил с отличием Николаевское училище, - представил Кирилл хозяина землянки в свою очередь.

- А что же так? Изменили кавалерии? – тут же полюбопытствовал Альфред.

- История долгая и нелицеприятная. Прошу прощения, но - в другой раз, - последовал лаконичный ответ.

Затем гостям были представлены, только-что зашедший, по-соседски, капитан Емельян Владимирцов, и Сергей Охотин.

- На днях наш славный подъесаул Мизинов отличился в бою, - торжественно сказал штабс-ротмистр Дмитрий Фельдман, - Предлагаю первую рюмку за подвиг наших казаков! Уральцы, влекомые своим подъесаулом, промчались через неприятельскую батарею и взяли в плен 15 человек с пулемётом93.

- А дрогнувшая перед этим пехота, ободренная молодецким делом горстки казаков, бросилась в штыки и окончательно завладела окопами, - добавил Велепольский то, что из деликатности не хотел упоминать Фельдман.

- За подъесаула! – грянул дружный рокот хрипловатых голосов, стремительно наполнив тесное пространство и оглушая самих себя. Зазвенели рюмки, принесённые кавалеристами, стаканы и кружки.

Бросилось в глаза, что скромный подъесаул смутился в конец и готов был забиться в угол.

- Вы бы о себе немного рассказали, Нефёд Давыдович, - улыбнулся фон Фельдман.

- Полноте, штаб-ротмистр, о себе выше моих сил рассказывать, да ещё в обществе. Не достоин я того. Скажу об отце своём. Непоседой он был большим, а служил долго на одном месте в Туркестане. Так и неизвестно, для поиска ли более волнующей иной жизни или жажды острых ощущений, подался он, после прекращения непрерывных военных действий в Туркестане и взятия Хивы, в амурские казаки. То есть он не изменил своим, не стал называть себя амурцем, записываться там, а поехал временно. Уж слишком спокойно стало, для него, в Туркестане. Возможно, и рассказы о щедрости природы Дальнего Востока оказались столь заманчивыми, хотя гораздо чаще «гиблостью» Уссури стращали и именно это в народной памяти сохранилось. Знаю только, что вскоре после возникновения Уссурийского казачества в 1889 году отец оказался там и ходил в тайге на тигра. Мало ему было туранских – мелковатыми считал. Прославился он среди амурцев охотой на одного огромного тигра-людоеда, начавшего убивать скот и людей по причине вторжения человека в его исконные владения.

- Хорошая оговорка, подъесаул, браво! – тихо, почти про себя, заметил Охотин.

- Норовил отец лезть в самое пекло – будь то поимка хунхузов, лесных разбойников-китайцев или любая иная заварушка. Нашёл отец себе жену там записанную амурской, но из старой яицкой семьи. Не успел уралец немного остепениться и обзавестись семьёй да вырастить недавно родившегося сына, вашего покорного слугу, как прогремело Боксёрское

восстание и он оказался на фронте. Взял он с собой и сынка-недоросля, несмотря на протесты жены, да и начальства. Боевое крещение сын выдержал с честью. До того не раз ходил с отцом на тигров-людоедов да медведей-шатунов с однозарядной старой винтовкой. Одной из немногих жертв восставших, среди русских оказался и неугомонный Мизинов-старший, не кланявшийся пулям.