Тени Турнира теней

- А что именно? – поинтересовался Пётр.

- Мракобес он каких мало. А в пятом году душил свободу. Его любимцы из какого-то там полка особенно усердствовали. А так, особо ничего о нём не знаю. Ну да видно, что он за тип, - резко бросила сестра.

- Вот и я о том же, господа, - промямлил прапорщик.

- Это Вы точно отметили про странности подобных типов. От них не знаешь чего ожидать, - подхватила сестра, уверенно направляясь к Петру, чтобы проверить его повязку.

- Не беспокойтесь, сударыня. Я почти что выздоровел и могу проверять повязку и рану сам, - осадил её ледяным взглядом Охотин, который ещё вчера, если не заигрывал с ней, то был излишне любезен от нечего делать и лишь преданность жене сдерживала его от дальнейших шагов: «Не будь Аграфёнышка моей, ох и порезвился бы я с тобой, сестричка! И бок с затычкой не стал бы помехой». Так размышлял он ещё час назад, но только что услышанное от неё мгновенно разрушило тёплое отношение Петра к рыженькой сестре милосердия. Она опешила и шарахнулась в сторону.

- Сестрица, будьте так любезны, - разрядил томительную паузу прапорщик, - Не могли бы Вы осмотреть мою царапину и вынести «вердикт»?

- Да, конечно...

К вечеру привезли «тяжёлого». У несчастного фельдфебеля вся нога и часть таза были превращены в кровавое месиво и гноились. Предстояла, скорее всего, ампутация. Ночью он порою бредил, а утром слезливо обратился к ближайшему соседу – Петру:

- Сосед, ночью мне бабушка моя, покойница, не раз и не два являлась, долго плакала над моею головою и сказала, мол, готовься: Господь за твоею душой шлёт. Чуяло моё сердце - не жилец я теперь. Могу ли попросить кого тут матушке моей в деревню образок передать? Если получится, конечно. И сказать, что пал, мол, Никита Павлищев, как подобает и спину врагу не показывал. Из крестьян мы. Батюшка мне всегда сказывал: служи верой и правдой. Бери пример с офицеров-дворян, мол, и мы теперь многого на службе добиться можем...

- Да бросьте, фельдфебель, в Ваши-то годы и не от такого выживают, - попытался его утешить ласковым тоном Пётр.

Ногу ему ампутировали, но через день фельдфебель Павлищев скончался. В тот день не было слышно не только солёных, но и вовсе никаких шуток в их палате. Народ мрачно плевал в потолок, а рыжую сестру дружно игнорировал. Попытки прапорщика завязать беседу, чтобы разрядить гнетущую обстановку, оставлялись без малейшего желания поддержать разговор. Неожиданно вошёл врач и порадовал новостью:

- Скоро к вам явится начальник штаба Сводно-Кавалерийской дивизии барон Врангель, кажется совершивший скачок из ротмистров в майоры за дело под Каушеном, господа офицеры. Везёт нашему госпиталю на посетителей.

- Рады будем такому гостю, наслышаны! – как всегда быстрее всех среагировал Любомудров, - слыхивал, что представители славного семейства Врангелей выдвигались на военном поприще ещё до эпохи Возрождения. Да, представьте себе. Служили монархам скандинавских стран, а потом одна линия Врангелей перебралась в Россию, оставив и тут немалый след в истории104.

- Всё-то Вы знаете, Любомудров... Руководит ли Вами желание соответствовать своей фамилии? – рассмеялся молоденький корнет и палата повеселела.

Петру вспомнились рассказы братьев о младшем брате Врангеля, который, судя по всему, ничего общего по своему духу со старшим не имеет. Кажется, младший занимается искусством и верно пребывает в беззаботности в столице. Ближе к вечеру в помещение раненных офицеров, вышедших из окружения ворвался стремительный в своих движениях истинно конногвардейского роста105 поджарый ещё довольно молодой человек с длинным благородным лицом прямым носом и круглыми серыми глазами. После положенных приветствий и представления, барон Пётр Врангель106 выразил благодарность отважным людям, предпочитающим огромный риск вместо пленения. Врангель попросил их рассказать о крахе самсоновских корпусов и роли Ренненкампфа и раненые поведали наперебой обо всём, что урывками видели и слышали. Вспоминали, что когда рвутся «чемоданы», тяжёлые снаряды, то всё живое вокруг норовит зарыться в землю. Тогда ещё остаётся ничтожный шанс на спасение. Характерный вой «чемоданов», взмывающие в воздух, вырванные с корнем деревья, затемнение небес средь бела дня, несущиеся зазубренные осколки рассекающие на части людскую и конскую плоть. Охватывает животный страх неотвратимой смерти. Особенно когда впервые. На их дальнобойные «берты» нам ответить-то особо и не чем. Этот вой способен лишить мужества любого от сознания полной беспомощности. Вспоминали и нестерпимо слепящий и, наводящий ужас, свет немецких прожекторов. А Охотин напомнил и о дурном предзнаменовании – солнечном затмении, случившемся незадолго до разгрома. Первобытные чувства обуяли многих солдат в момент затмения. Отчаянно крестились и уповали на милость Господню. Поговаривали уже, что худо будет.

- Наша армия, не корпус даже, целая армия была фактически обречена, Ваше Высокопревосходительство, - быстро и с надрывом заговорил словоохотливый Любомудров, - Отдельные части продолжали упорно драться в соответствии с обще-воинским законом: ради спасения больших сил отдаются на заклание малые. Остатки Тринадцатого корпуса вырвались из окружения отчаянным усилием, стоившим немало очередных жертв. Положив целый полк Каховского и, оставив мортирную батарею, корпус сумел уйти. Но противник преследовал нас и приходилось давать всё новые бои. Насмерть стоял капитан Брыдкин с батальонами Софийского полка, ротами можайцев, звенигородцев и каширцев. От мысли, что проклятые Мазурские болота стали могилой моих боевых товарищей, жить не хочется, Пётр Николаевич! Гоню её от себя эту чудовищную мысль. Когда уже совсем туго становилось – кидались мы в отчаянную штыковую атаку и проносило. Потом по лесам хоронились. Сам удивляюсь порой, как уцелел. Когда подолгу каждое мгновение смерть совсем рядом это изрядно притупляет чувства и уже, глядишь – ничто не страшно. А дыхание смерти позволяет полнее наслаждаться жизнью покуда она даётся. От дивизий уцелели полки, но Второй армии как таковой уже не оставалось.

- Знаю, знаю, господа, каково там пришлось, - вздохнул Врангель, - Пали полковники

Кабанов, Христинич, Первушин, Загнеев, Венецкий и Каховский, генерал-майоры Колюжный и Сайчук. А сколько полегло нижних чинов?

- Кто их считать станет... – протянул Охотин.

- Вы знаете больше нашего, Пётр Николаевич, хотя мы сами вышли из окружения, - продолжил Любомудров, - А мы шли с капитаном Барсковым, матёрым сорокалетним служакой и штабс-капитаном Семечкиным, имея считанные патроны, да по паре сухарей на брата. От недосыпания и недоедания уже качало и начинала кружиться голова. Наткнулись мы на немецкий кавалерийский дозор, а затем попали под пулемётный огонь, оставив там лежать более восьмидесяти человек. Встречный бой всегда особенно жесток. Остатки нас скрылись в лесу и прошли на польский хутор, где смогли оставить тяжелораненых. Немного продовольствием разжились. Казаков немцы в живых не оставляют – очень злы на них. Раздувают о них небылицы всякие. Был с нами один тяжело раненный казак, так долго несли его на носилках, там не бросили. Но умер он по пути. Через четыре ходовых дня и ночи нарвались вновь на немцев и из последних сил ударили в штыки. Пал там и Барсков и ещё день пути до русской линии проделали под началом Семечкина. Выжило нас меньше половины.

- А кто бы мог подумать в начале лета о погружении в жесточайшую войну в конце его? - добавил Врангель, - Даже те, кому было положено знать о том, что война произойдёт, преспокойно готовились к летнему отдыху. Тот же генерал Брусилов, как ни в чём ни бывало, отправился с женой в Бад-Кисинген...

- Ваше Высокоблагородие Пётр Николаевич, если так можно обратиться, - на этот раз не очень решительно взял слово Любомудров, хотевший сменить тему, - А что именно произошло под Каушеном после которого так много заговорили о генерале Хане Нахичеванском и Вас?

- Это не простой вопрос, господа, - Врангель заходил из угла в угол с аристократичной гвардейской отчётливостью каждого движения, бесшумно разворачиваясь на носках мягких добротных сапог с грацией умелого танцора, - Легко обвинить во всём этого отважного генерала... Изложу события кратко, будучи свидетелем всего: по стратегическому плану конница должна была служить для восточно-прусской армии притягивающим магнитом, а генералу Самсонову следовало наступать в спину противника. Кавалерия должна была пойти в рейд по немецким тылам и рвать коммуникации. Когда генерал Хан Нахичеванский уже двинулся в рейд, сбоку показалась немецкая ландверная бригада в пять батальонов. Против шести немецких пехотных батальонов и двух батарей генерал имел семьдесят эскадронов и восемь батарей. Однако Хан Нахичеванский не воспользовался манёвренным превосходством конницы и огневым перевесом. В этом его стоит упрекать, Но вопят о вине генерала в том, что он повелел коннице спешиться. И кто? Штабные, отсиживающиеся подальше от линии фронта, зачастую – левые, и в унисон им думские горлопаны, которые рады возможности очернить действия правительства и верных ему генералов. А поставь их на место нашего генерала? Так вот: наша кавалерия была послана в рейд с целью нарушать коммуникации, но нам не повезло и мы столкнулись с немцами. Части лейб-гвардии Его Императорского Величества Конного полка совместно с кавалергардами заняли деревню Краупишкен, а неприятель закрепился поодаль - в Каушене. У немцев имелось много пушек и они затеяли интенсивный обстрел наших позиций. Тогда Хан Нахичеванский отдал вполне разумный приказ кавалеристам спешиться, чтобы представлять собой меньшую мишень и проще укрываться за незначительными предметами, теми же деревьями. Да, кирасирская гвардия кинулась в атаку на батарею в полный рост, не привыкнув кланяться ни пулям, ни снарядам. Да, полегло там слишком много и не простых офицеров, а кавалерийской элиты, цвета нации. Был в этой атаке и знакомый мне молодой синий кирасир корнет Трубецкой. Мой Третий шефский Его Величества эскадрон пока оставался без движения, охраняя полковое знамя. Когда наш генерал Казнаков увидел, что кирасирам необходима поддержка, он бросил нас в атаку. Я знал, что согласно новейшим академическим утверждениям, лобовая атака укреплённый полосы, имеющей современное вооружение, равносильна самоубийству, что наступление пехоты допускается теперь только после подготовки ружейным, пулемётным и артиллерийским огнём, но не желая ослушаться генерала, не намереваясь опозорить свой род и подобную же атаку моего предка в 1759-м при Кунерсдорфе, командую: «Шашки к бою, стро-ой, фронт, ма-арш!» Девизом нашего рода всегда были слова, выгравированные на нашем гербе: «Погибаю, но не сдаюсь!» Мы ловко использовали рельеф, каждый пригорок, и оказались в ста тридцати шагах от немцев фактически для них неожиданно. Первое мгновенье залп противника был неэффективен – не пристрелялись ещё так близко, а мы выиграли время. Неслись уже в лоб и очередные залпы унесли всех офицеров, кроме вашего покорного слуги, а также двадцать солдат. Мой верный вороной конь получил пару десятков осколочных и пулевых ран и рухнул у самого вражеского бруствера. Меня выбросило из седла через орудие, но я тут же оказался на ногах. И вот мы уже кидаемся на противника в рукопашную и сметаем его107. Никакого особого геройства тут нет, а лишь умелое использование особенностей местности. Школа Красносельских лагерных сборов. Не подумайте, что за этими словами моё позёрство. Нет, я абсолютно искренен! А то, что конная атака лишает буквально каждого из нападающих чувства страха – прописная истина. К сожалению, у нас уже не оставалось сил, чтобы преследовать бегущих немцев, увозящих часть пушек. В моём подразделении недавно появился некий барон Унгерн, офицер выдающийся во всех отношениях. Беззаветно храбр, рыцарски благороден и честен108. С такими можно воевать. Ещё не все мы выбиты, господа! Во время атаки сам Хан Нахичеванский находился в удалённом штабе, а к вечеру отвёл свои войска далеко назад. Справедливости ради надо отметить, что в Японскую за кавалерийскую атаку позиций японцев у деревни Ландунгоу Гусейн Хан Нахичеванский был удостоен ордена Святого Георгия четвёртой степени, наиболее уважаемой награды в офицерской среде, которую вручали исключительно за личное мужество в бою. Но тогда ещё военная техника была иной и не мудрено, что многие из наших начальников ещё не адаптировались к условиям современной войны. Тем не менее, тыловые крысы гораздо обвинить генерала и в трусости! Император же продолжает благоволить к верному генералу, пусть и не зная подробностей. Государь чувствует тех, кто верен престолу109.

- Слышал, что Вы, Пётр Николаевич, отличились уже в Японскую. Вы, наверное, не сразу после учёбы попали в Конный гвардейский?

- Конечно же не сразу, друзья мои, - улыбнулся барон под щёткой коротких подносных усов, - Мой отец и не ратовал за успех моей военной карьеры, поскольку сам он человек не военный, грешит либерализмом и в немалой степени110. Отец настоял, чтобы я обучался в Горном Институте Императрицы Екатерины II, надеялся, что став горным инженером, сын сможет успешно продолжить его дело на золотых приисках в Сибири. Но душа моя тянулась к иному. В детстве я много играл с казаками в Ростове-на-Дону, ходил с ними на охоту. Возможно от них и перенял свою приверженность к устоям, в отличие от отца и младшего брата. Вызревшее внутреннее стремление привело меня вольноопределяющимся в лейб-гвардии Конный полк. Кадровые не жаловали таких как я «вольнопёров-вольнопупов». Но я выдерживаю испытание на корнета гвардии при Николаевской Академии Генерального Штаба по первому разряду, после чего отцовские протесты уже не могут ничего изменить. Будучи эстандарт-юнкером, получаю звание корнета с зачислением в запас гвардейской кавалерии по Высочайшему приказу в девятьсот втором. Как вы, возможно, слышали именно в Конном лейб-гвардии выдвигается много офицеров с немецкими фамилиями вроде моей. Там на нас косо не смотрят. Но не всё оказалось столь гладко. Окончательный приём в ряды гвардейские возможен, как вы знаете, лишь после голосования офицеров полка. А тут, как на зло, мы с друзьями бурно отмечали моё производство в офицеры и, проходя мимо дома полкового командира, я порубил саблей молодые деревья, высаженные вдоль аллеи. Полковник, князь Трубецкой, как выяснилось, очень любил природу и деревья... Кто из нас, офицеров, господа, в такие годы не отличался бравадой, молодечеством, задиристостью, вспыльчивостью? А какие из нас офицеры без подобных качеств? Ни к чёртовой матери не годящиеся! Но князь был не умалим. Или забыл уж о своей молодости. А меня, за некоторую склонность к шампанскому «Piper-Heidsiesk» на балах в те годы, даже прозвали Пайпером... Впрочем, наше «Абрау-Дюрсо» ничем не хуже любого французского, должен вам сказать111. Так, я вновь оказался штатским и отправился горным инженером в Сибирь. Но моя чиновничья карьера прервалась раз и навсегда после того, как я отправился добровольцем в Маньчжурскую действующую армию. Высочайшим приказом был определен хорунжим во второй Верхнеудинский полк Забайкальского казачьего войска, а потом переведён в Аргунский казачий полк генерала фон Ренненкампфа и скоро стал сотником. Через год был переведён в отдельный дивизион охотников, то бишь по-новому – разведчиков, подъесаулом. В дивизионе том собралось немало славных офицеров, многие из которых и сейчас на полях сражений: хорунжий Второго Аргунского граф Бенкендорф – давний однополчанин храбрейшего Ренненкампфа, гусары граф Пётр Стенбок, Фермор и Гревс, есаул князь Карагеоргиевич, а также забайкальский есаул Лешаков, терский подъесаул Доногуев, юный граф Велепольский, бывший британский офицер князь Радзивилл, мой друг Шатилов112. Да, да. Я не оговорился: храброго из храбрых Ренненкампфа! Сейчас природного солдата от Бога, генерала, пытаются облить грязью, но это гадкие интриги тех же левых! Вы сами, полагаю, догадываетесь, господа. Ясно кому это на руку и для каких целей. Если уж кто и проявил себя неподобающим образом в Восточной Пруссии, то это генералы Артамонов, Благовещенский и Клюев. При этом первый известен своей отвагой и преданностью Царю и Отечеству, но он никакой тактик, а о двух других не имею своего мнения и не хочу фантазировать. Младшим офицерам-то проще. За ними никакой вины не оставалось: коль выйдут живыми ещё и награды получат. Но на генералах лежит груз вины за поражение. Нам ли судить их? После Японской войны я стал штабс-ротмистром, причисленным к Драгунскому Финляндскому полку. Лишь в седьмом году я вновь оказался в лейб-гвардии Конном полку в чине поручика. Потом оканчиваю Военную академию, но, не желая оставаться в Генштабе, прилагаю усилия к тому, чтобы командовать Эскадроном Его Величества. Я был уверен, что штабист из меня вышел бы никудышный. Штабные офицеры вынуждены всю жизнь давать советы начальству и делать вид, что довольны, когда ими пренебрегают, а это не по мне, господа. Я дорожу своим мнением. И гвардия мне милее: она на страже монархии и вне всякой политики.

Было заметно, что Пётр Николаевич избегает говорить о своём младшем брате. Охотин невольно сравнил намерения штатского отца Петра Врангеля не пускать сына в кавалеристы и своего отца-генерала, который вечно ворчал, что из семи его сыновей лишь один избрал военную стезю.

- Я слышал, Пётр Николаевич, что генерал Ренненкампф любим солдатами, но не офицерами, которые его знают ближе. Говорят, что он не так душевен, мол, вера в него есть, а близости с ним нет, не как с Мищенко, например... – опять спросил Любомудров.

- Генерал Мищенко это особый случай, господа. Я с ним почти не знаком, к сожалению, не пришлось тесно сотрудничать, но слышал, что тогда в Маньчжурии к нему началось сущее паломничество вплоть до как бы особого рода «дезертирства» из тыловых частей, на тех же Сипингайских позициях, в самое пекло к популярному и любимому всеми командиру. Надо отдать тыловым должное: за такое «дезертирство» никто наказан не был. Генерал Каульбарс всех прощал за такой порыв. Причём, подвержены таким порывам были не только пылкие и рьяные юные офицеры, но и пожилые запасные. Так, в мищенской Уральско-Забайкальской дивизии стало офицеров больше, чем где-бы то ни было. Прозвали ту дивизию Запорожской Сечью. И сам Мищенко отважен, господа. А сейчас наш пожилой израненный генерал вновь на фронте. К генералу Ренненкампфу, несмотря на компрометирующие его недавние мрачные события, отношусь с большим почтением, господа. Ещё знавал во время Японской полковника Гаврилова, командующего артиллерийским дивизионом. Это был поразительного дарования артиллерист, при полном равнодушии к опасности. Под разрывающимися шимозами он мог стоять на приметном возвышенном месте, чертить свои кроки и делать баллистические вычисления, вызывая восторг у солдат и офицеров. Приходилось видеть и подвиги уральского хорунжего, теперь - подъесаула Мартынова113, забайкальского есаула Зыкова. Из пехотинцев довелось услышать о фельдфебеле Кутепове114, который творил чудеса храбрости в разведке, а потом и повидать этого подтянутого крепко сбитого уже подпоручика с задорными глазами. Думаю, что он где-то неподалёку от нас.

- А что бы Вы сказали по поводу генерала Самсонова? – нерешительно спросил Охотин.

- Преклоняюсь перед его памятью, господа, - ответил Врангель, - Но вы, верно, знаете о нём не меньше меня, господа?

- Да нет, что Вы, - смутился Охотин, - Я и вовсе в клюевском корпусе был. Генерала Самсонова и в глаза не видывал.

- Александр Васильевич погиб, поместив себя добровольно в части, которым заведомо было бы непросто выбраться из, грозящего захлопнуться, капкана среди болот, - проговорил барон задумчиво, - Он мог бы не оставаться там, но счёл своим долгом разделить судьбу людей, к гибели которых был очень немного, косвенно, но причастен. Он не мог бороться с ошибочным решением Ставки, хотя и пытался. А там, в Барановичах, просто напросто «не ведали, что творят». Эти штабные крысы обрекли целые корпуса на уничтожение! А дело обстояло примерно так: после всех напряжённых донесений Самсонова командующий Янушкевич поручил генерал-квартирмейстеру Генерального штаба Данилову продумать возможность приостановки наступления. Моё начальство утверждает, что Янушкевич хотел послать Самсонову подкрепление, но Данилов настаивал на том, чтобы гнать армию дальше в угоду просьбам маркиза Ля Гиша. Якобы Данилов заявил, что спасая Францию, мы избавляем себя от нашествия миллиона германских штыков, которые сейчас во Франции. В каком-то смысле это и так, но мы смотрим в рот Западной Европе: а что там скажут о каждом нашем шаге. Екатерина Великая была последней правительницей, не боявшейся ИХ мнения. А цену тем союзничкам мы знаем со времён «нокдауна китайским боксёрам115». Тот же Мищенко своими ушами слышал вызывающе нахальный ответ англичан в совместном походе на Пекин, которых русские впервые попросили поддержать своё наступление. Ответ был смехотворен и звучал примерно так: «Наши солдаты устали и не смогут сделать этого». Зато, когда объединённые войска уже подходили к Пекину, британцы поторопились на славу, чтобы первыми выбросить свой Юнайтед Джек на стенах города. Они узнали, что существует тайная лазейка внутрь города по каналу и, не сказав никому из союзников, проникли туда небольшими силами, которые не смогли бы удержать столицу. Остальные солдаты штурмовали стены, теряли людей и всё внимание китайцев было отвлечено на них. Когда оборона города была уже прорвана, неожиданно для всех над цитаделью воспарило пестрое полотнище страны-участницы, войска которой не были заметны в числе атакующих... Думаете с тех пор в нравственном облике островитян что-нибудь изменилось, господа? Апрельские выборы 1914 года во Франции породили самый левый парламент за всю историю Третьей республики. Выборы шли под знаком протеста против вооружений и трёхлетнего срока службы. Левое правительство Вивиани не желало ввязываться в войну Германии с презираемым ими «варварским царизмом». А в день германского ультиматума России, по приказу военного министра, французские войска были отведены на десяток вёрст от границы в доказательство миролюбия Франции... Посол Палеолог116 давил на самого Государя, чтобы не останавливать продвижение наших войск по Пруссии. Фактически так решалась судьба Самсонова. Генерала Клюева знакомые мне высокие чины, мнению которых доверяю, считают академически образованным европейского толка предводителем, который мог бы командовать армией, но ему мешала явная европейскость - требование доказательств там, где прочим их заменяла вера. И вот, Клюев решает сдаться в плен со своим корпусом. Нет в нём «скобелевского рыцарства», нет той уходящей закваски. Старшие чины, в Ставке, обучались в своё время стратеги и тактике ныне устаревших. К современному комбинированному бою никто из них не готов. С лёгкой руки Великого князя Николая Николаевича мы продолжаем тратить все силы на отработку встречных лобовых конных атак в сомкнутом развернутом строю, с пиками наперевес, сшибаясь в рукопашную. Увы, но такой подход уходит в прошлое. Кому, как не мне сокрушаться об этом? Мы итак поднаторели в таких конных атаках, что как германская, так и австрийская кавалерия всегда уклоняются от участия в открытых конных столкновениях с нами, предпочитая спешиться и встречать нас ружейным огнём.

- Пётр Николаевич, мы слышали, что Самсонов с Ренненкампфом очень не ладили... – начал Любомудров, - В Японскую дошло между ними якобы до рукоприкладства и, возможно, нежелание Ренненкампфа вовремя помочь...

- Вздор, господа! – отрезал барон, - Это левые газетчики тогда надеялись выставить нашу армию скопищем жалких склочников, вот и выдумывали всякую напраслину. Не было никакой пресловутой «пощёчины от Самсонова»! Но зато имелись попытки опытного Самсонова - наказного атамана Донского войска с густой бородой лопатой, не дать столь сильно растянуть армию по Мазурщине, Жилинский, однокашник Самсонова по Николаевскому кавалерийскому училищу, осмеивал его опасения чрезмерно растягиваться и оскорбительно называл «трусливыми»! Вот между кем была давняя вражда! Так уверяют меня люди знающие. Есть у меня одно воспоминание, связанное с генералом Самсоновым на полях Маньчжурии. К японцам у нас ненависти не было, да и не могло быть. Откуда ей взяться на пустом месте? да и у них не могло быть настоящей ненависти, а лишь политическая правительственная пропаганда, твердившая годами, что из-за русских они терпят убытки и унижения. Неисповедимый ход событий в ту войну порою приводил к таким неожиданностям, что обе стороны сами себе удивлялись. Во время кавалерийского набега на порт Инкоу отряд Самсонова несколько раз занимал селение на нейтральной полосе. Вдруг на Новый 1905 год казаки находят там корзину с вином и закуской и записку русским офицерам от японских, которые зовут наших в гости. Начальник заставы с шестью казаками живо откликаются на такое приглашение, доезжают до японских окопов, где их весьма дружелюбно встречают и ведут к офицерам в фанзу. Не понимая друг друга, офицеры перепились, целовались и расстались весьма сердечно, передав нашим ведро «смирновки». Два крестьянина-китайца несли ведро до наших позиций. Такое бывало тогда, но в эту войну всё обстоит иначе. Технически оснащённое взаимоуничтожение доходит до предела и вызывает лишь страх, озлобленность и какое-то дикое ожесточение. Не бывало ещё такого. Солдаты, чудом вышедшие из мясорубки, где побывали и вы, господа, неузнаваемы. Это уже не привычные нам добродушные русские солдатики... Что-то надломилось в этой проклятой войне. Надо нам, господа, в дальнейшем это учитывать и стараться быть ещё внимательнее к своим подчинённым.