Тени Турнира теней

- Мизиновы – гордость Урала, - подвёл итог Фельдман, - Кстати, в Шестом УКП полковником тоже Мизинов, хотя и не прямой родственник нашего. Есаулом у него там славный Сладков.

Дорофеев и Велепольский пили много и жадно и вскоре стали болтать явно лишнее:

- На днях прохожу мимо коновязи и вижу пехотинца, который притулился в уголке и отливает лишнее. Представьте себе мой гнев, господа! – рассказывает Дорофеев, - Подхожу и спрашиваю сердито: «Ты из какой роты, негодяй, будешь?», а он «Девятой, Ваш-Выс-бродь!» «Почему в неположенном месте мочишься, свинья?» – спрашиваю, - «Имя своё назови, рядовой!» «Аксён Паршивцев» - отвечает, вроде и не смутившись. «И имя у тебя подходящее. По делам и имя дано» - говорю. «Рад стараться Ваш-Выс-Бродь!» - проорал. Ну что взять с идиота?

- Все они такие: тупо-хитроватые, да ещё и на руку не чисты, - поддакивает Велепольский, - Вот у нас знаю одного казака - Макар Попадейкин зовут, вороват донельзя. Ничего не пропустит. Говорю ему: «Ещё раз поймаю, худо тебе будет, скотина», а он с тупым равнодушием пялиться и козыряет. Кабак развели!

- Видно Вы плохо казаков знаете, граф, - сухо замечает крепкий и поджарый Мизинов, выглядящий очень уж мелким и невзрачным рядом с красавцем-великаном.

- По-моему вы, господа, перестарались в обобщениях, - вмешивается Кирсанов, - Вас послушаешь, так народ наш и ломанного гроша не стоит – недоумки да воры. А на народе, господа, и армия и держава стоят. Не следует забывать.

- Вы, капитан, горазды нравоучениями заниматься, я посмотрю, - огрызается Дорофеев, - Да прожили бы с моё - идеализм бы Ваш испарился, улетучился. Такова жизнь и быдло всякое нам, гвардейцам, учить и исправлять подобает.

- Быдло оно и есть быдло, - ухмыляется Потоцкий.

- Из-за таких господ как вы оба, - уже не на шутку распаляясь, говорит Филипп, - Революции случаются и монархии рушатся!

- Вот уже договорились до того, что я революционером стал! – хохочет брагой в лицо Кирсанову Амвросий, - А я в пятом году, вот этой самой рукой, револьвер свой в мурло революционной швали разряжал!

Кирилл всё больше разочаровывался в своём командире, который был поначалу ему очень даже симпатичен своей вальяжностью и бравадой. Эдакий бретёр и повеса николаевских времён. Каким и подобало быть гвардейцу. Но недавно в бою Ртищеву показалось, что Дорофеев не горит желанием рисковать. Тогда думалось, что лишь показалось. А теперь он видел воочию, что командир его просто неумен, склонен к пьянству, а к тому же, ещё и неоправданно груб. Созданный воображением образ идеального гвардейца испарился и оставил разоблачённого пустого фанфарона.

- Я вам не без оснований говорю, что такое поведение подталкивает народ к классовой ненависти, господа! А это есть величайшая ошибка дворянства, к которому и сам имею честь принадлежать.

- Думаю, что Вы полностью правы, капитан, - совершенно спокойным тоном говорит барон Фельдман.

- А я взял, да кнутом огрел на днях пехотинца Пенькова за тупость и хамство, - выпучивает вдруг Потоцкий на Филиппа глаза, - И такой язык эти скоты понимают. Так неуклонно устанавливается дисциплина. Веками!

- Рукоприкладство лишь порочит честь дворянства, вот что я могу сказать вам, господа! – отрезает капитан.

- Человек на то и Богом избран, что ему всё можно словами разъяснить, - вставляет Кирилл.

- Вы идеалист, гвардии поручик, - смеётся Велепольский, поглядывая на Ртищева с высоты своего громадного роста.

- Если я идеалист, то Вы – утопист, пребывающий до сих пор в атмосфере восемнадцатого века и подтачивающий, тем самым, устои, - огрызается Ртищев.

Взгляд Велепольского становится подобен вызову на дуэль и Ртишев, как всякий офицер, а тем более гвардейский, уже начинает искать повод для дуэли.

- Идеализм нужен человечеству. Просто даже необходим, подъесаул, - замечает барон Фельдман, - Без него человечество пропадёт, озвереет.

- Это нисколько не оправдывает молодого офицера, упрямо подчёркивающего свой идеализм, - с этими словами Велепольский с оскорбительно-насмешливой миной кланяется Ртищеву с выразительной ухмылкой, означавшей в глазах Кирилла откровенное презрение.

- Мне кажется, что один из нас хочет оскорбить офицера, господа! – напряжённо-повышенным тоном заявляет Кирилл, приняв торжественную позу.

- Гвардии поручик Ртищев, тут некоторые уже перебрали допустимое количество спиртного, и потому Вам следует учитывать обстоятельства и не принимать подобные глупости близко к сердцу! – выпаливает Кираснов, понимая к чему идёт дело.

- Господа, позвольте взять слово не дворянину? – не выдерживает обычно молчаливый Владимирцов, не заметивший ещё того что происходит, или специально старающийся отвлечь общее внимание.

- Говорите, капитан, - резко замолкает Дорофеев, слегка протрезвев.

- Есть у нас в батальоне один рядовой из крестьян. Очень мудрый человек оказался. Так, он мне как-то говорит: «И по шо столько веков власть имущие простого мужика обижают? Покрикивают лишь на него, чуть-чего в острог затворяют. Разве же мужик што не по евангельским заветам делает, шо его не милуют? Крестят мужика, как и барина, а церковь мужик почаще бар столичных посещает. А кто весь народ кормит, чьи руки? Как надобно родной дом оберегать, так костьми своими ложится и от супостата Отчизну спасет. Кто в восемьсот двенадцатом державу спас? Не дворянство одно. Простой народ в первую очередь. Все поднялись, все правителей поддержали. А мужика того же опять и в хомут. Только и кричат на него да ругают...» Сам я из, что говорится, низов. Дед был крестьянином, но отец уже вышел в разночинцы. Не могу быть не за народ. Но при этом я и убеждённый монархист, как и тот рядовой из крестьян. И чем больше я Маркса почитывал да размышлял над хитросплетениями его учения, тем более заскорузлым поборником самодержавия становился. Ведь лучшие самодержцы вместе с народом сделали Россию великой, а марксисты хотят её разрушить и создать неизвестно что.

- Демагогия всё это! – взъерепенился Дорофеев, - Разве я утверждаю, что весь народ в подряд плох? Не говорили ни я этого, ни подъесаул. Что вы всё перекручиваете?

- Верно говорит наш капитан. «Мы, - говорил всегда и наш штабс-капитан Межецкий, провинциальное дворянство, того же о народе мнения. А столичное - оно всегда иных взглядов придерживается», - тихо ровным тоном высказался Кирсанов, покручивая ус.

- Ладно, господа, верно мы друг друга не так поняли. Закроем эту тему – ни слова больше, - примирительным тоном сказал капитан Владимирцов и, похоже, все оказались рады не доводить дело до дуэли, или каких иных эксцессов, - Всё не так просто у нас в России. Вся внутренняя политика закручена в ужасный неразрубаемый узел. Наивные крестьяне убеждены, что Дума настолько всемогущая, что может раздать землю буквально всему населению и избавить его от безработицы и голода. Мечты о Чёрном переделе живы, господа. А с другой стороны, по-моему, не так просто решить, что для нас лучше: растущий столыпинский хуторянин или частичное сохранение общины. Пока ещё война нас сплачивает и не даёт вновь погрузится в выяснения отношений между разноимущими слоями населения...

- Выпьем за скорейшую победу всем нашим народом без внутренних раздоров! – поднял рюмочку Дерфельден, - Победа спасёт монархию и сделает её конституционной.

- О, так Вы за Ответственное министерство, барон? И не предполагал... – удивился безоговорочный сторонник самодержавия Фельдман, - Поддерживаю лишь первую часть Вашего тоста.

- Ура, господа! За победу! – выкрикнул Мизинов и все его поддержали.

- Был у нас на границе один капитан в летах, мой предшественник. Годами тот пост до меня охранял. Очень интересный был человек, хотя и из простых. Так или иначе его коснулись многие Туркестанские события девяностых годов. Ещё при Государе Императоре Александре Третьем ему довелось участвовать унтером в заварушке на Памире, - располагающе заговорил Владимирцов.

- Рассказали бы нам о тех славных делах, капитан, - попросил барон Фельдман.

- О горах, в которых я бывал лишь в мечтах, - блеснул ясным взором Кирсанов.

- Сам я альпинизму, в отличие от Вас, капитан, никогда не обучался, но налазился по тем диким горам всласть. Вплоть до льдов поднимался. Где надо было и с верёвкой. Но Памир, в своей восточной части, имеет такую же особенность рельефа, как и Тибет. Это не столько горы, сколько плоскогорья и очень засушливые. Поэтому для верховых казаков освоить эти края оказалось задачей посильной. Началась Памирская эпопея ещё при Александре-Миротворце, когда лихой капитан Бронислав Громбчевский, из поляков, имеющий горный опыт, побывавший до того ординарцем у самого Скобелева, участник Алайского похода князя Витгенштейна, дерзнул побывать в долине Хунзы, исследуя бассейн Раскемдарьи в сопровождении эскорта из семи казаков94. За пятьдесят пять дней в горах они дважды встретили людей. Первый раз - банду канджутцев, направлявшихся для грабежей на большую караванную дорогу из Яркенда в Кашмир, а второй - отряд британской экспедиции Янгхасбэнда. В долине Хунзы небольшой отряд был душевно принят местным сирдаром-правителем Сафдаром Али. Источником существования этих туземцев, не имевших ни пяди плодородной земли, был исключительно грабёж караванов. Ходили слухи, что в борьбе за трон Сафдар порешил своих отца с матерью и казнил множество соперников. Капитан обещал сирдару вернуться на следующий год с интересными предложениями из Санкт-Петербурга. Читральская пробританская администрация уже выслеживает якобы появившихся русских, но ловит не тех: арестованными оказались члены французской экспедиции во главе с Бонвилем. Тотчас же матёрый британский агент Фрэнсис Янгхасбэнд был отправлен с немногочисленным конвоем бенгальских солдат, чтобы изучить и нанести на карту горы, окружающие долину Хунзы возле перевала Хунджераб. Неожиданно к Янгхасбэнду прибывает посыльный с приглашением на обед в отряд русского путешественника и разведчика капитана Громбчевского. Фрэнсис принимает приглашение и наградой тому становится роскошный для тех мест обед в палатке у Громбчевского. С обеих сторон были выставлены водка и бренди. Потом оба командира хвастались друг перед другом: один – виртуозной джигитовкой казаков, другой – меткой стрельбой из дальнобойных карабинов. Три дня гостили британцы в казачьем лагере. Один раз, в подпитии, Бронислав подозвал казаков и спросил, хотели бы они наступать на Индию? Рядовые же клялись, что ни о чём другом и не мечтают. Громбчевский доказывал Янгхасбэнду, что англичане обязаны такой враждебностью со стороны русских тому, что вооружали турок во время войны на Балканах. Тогда ещё не было Японской... Через год Громбчевский вновь встречает Янгхасбэнда и теперь – в Яркенде, что в Восточном Туркестане. На сей раз англичане отблагодарили русских своим гостеприимством. Всё это мой постовой предшественник видел и слышал своими глазами и ушами. А потом он стал одним из первых зимовщиков на Памирских высотах. В тот же год туркестанский генерал-губернатор барон Вревский сформировал специальный отряд из охотников95 от туркестанских линейных батальонов и оренбургских и уральских казаков из Оренбургского полка. Всего набралось восемь офицеров, девяносто рядовых солдат и двадцать четыре казака, под командованием семиреченского казака полковника Михаила Ефремовича Ионова, имевшего за плечами четверть века туркестанских походов. К тому времени британцы уже передали часть Памира афганцам, а часть – китайцам с целью не допустить туда русских. Обитатели западнопамирских ханств Рошан и Шугнан пережили повальное вырезание целых селений афганцами. Женщин и детей афганцы угоняли к себе. Когда Громбчевский проходил селение Сарез, он видел последствия афганского произвола и был поражён симпатией населения к русским. Задачей отряда Ионова стало прекращение бесчинства китайцев и афганцев на Памире, по возможности избегая прямых столкновений, и восстановление права России на эту область. В сердце Восточного Памира отряд Ионова разделился: казаки с полковником пошли на озеро Ранг-куль, а пехота с вьюками - в долину реки Аличур, где и остановились, занимаясь картированием местности, пока Ионов с казаками объезжал районы, прилегающие к Гиндукушу. Взятие перевалов высотой под пять вёрст с конно-горной батареей, без всякого альпинистского снаряжения, достойно, по-своему, зависти альпинистов. Не имея ни санкции МИДа, ни явного указа Вревского, игнорируя китайские посты и разъезды, полковник расставлял на своём пути пограничные знаки - простые камни с надписью: «Полковник Ионов. 1891». Тогда же русские арестовали английского лейтенанта Дэвидсона и отправили его под конвоем в Маргелан, то есть негласно Памир уже считался русским. Вскоре Ионов столкнулся с Янгхасбэндом и встреча их оказалась не менее тёплой, чем некогда с Громбчевским. Палатки англичан были удобнее русских, но изобилие русской снеди в таких условиях глубоко поразило англичан. Офицеры обеих сторон, в ходе застолий, обсуждали планы своих правительств на «ничейные» территории. Стало ясным, что каждая сторона претендует на Памир, Хунзу, Читрал и Восточный Туркестан. А потом Ионов с двадцатью четырьмя казаками прошёл перевал на южную, почти что британскую сторону Гиндукуша. Пройдя по зоне английского влияния добрую сотню вёрст, полковник вышел на южную границу Памира к афганской крепости Сарход, гарнизон которой в страхе разбежался. Оказалось, что Янгхасбэнд вновь путешествует по Памиру и к его биваку подъехал Ионов. Глубоко извинившись, он попросил британского офицера следовать правилам и покинуть российскую территорию. Ионов взял с капитана письменное обязательство более здесь не появляться.

- В самом деле, в те годы русские высокие чины начали воспринимать Памир исключительно в качестве удобного плацдарма для броска на Индию в том случае, если британцы поведут себя опять так, как случилось после Балканской войны семьдесят седьмого, - вставил Фельдман, - А знаете ли вы, что британский посол в Петербурге Роберт Мориер резко высказался против русской аннексии Памира и потребовал извинений за незаконное изгнание Янгхасбэнда и Дэвидсона за пределы Памира? Александр Третий сделал полковника Ионова «официальным козлом отпушения». Полковника обвинили в превышении полномочий вслух перед Британией, а на деле Государь подарил полковнику золотой перстень и дал генеральскую должность. И что случилось на Памире в следующий сезон?

- Изгнанные китайские посты, сразу же после ухода русских в Ферганскую долину, вернулись, а афганские забрались в самую середину Памира. Вопрос был поставлен уже о достоинстве России на другой год Государь повелел вновь послать на Памир усиленный отряд Ионова. На сей раз в его составе имелись три сотни казаков Оренбургского полка. Китайцы бежали, лишь издалека завидев русских. Был разгромлен и основной афганский пост. Ионов уходит обратно в Фергану, оставив в новом укреплении на месте старого бивака отряд в 160 человек пехоты и 40 казаков во главе со штабс-капитаном Кузнецовым. В центре того поста сначала поставили юрту покрупнее, а вокруг неё - пять юрт помельче, которые соединялись проходами. Образовалась улитка с одним только входом, что позволяло беречь тепло от железной, привезённой, печки. Крыши юрт завалили терескеном и густо смазали всё глиной. Ведь леса там нет. Как-то мы и на Тянь-Шане такой пост на большой высоте соорудили. На редуте том три с лишним версты высота и от того климат там чудной и воздуха маловато. Солдатики тощали, начиналась горная болезнь, а у кого и цинга, анемия. В разгар зимы бывало ночью до минус тридцати пяти по Цельсию, а днём - до плюс двадцати на солнце и минус шести в тени. Кузнецов и капитан Серебренников из кожи лезли, чтобы поднять дух солдат, устраивали свой оркестр и даже театр. Семнадцать музыкантов на духовых инструментах с турецким барабаном под управлением отрядного адъютанта поручика Осетинского исполняли не только марши, но и целые попурри из разных опер! «Капитан наш – отец» почтительно отзывались о Кузнецове солдаты. Бессменно трудился отрядный врач Третьяков, которому помогал капитан Зайцев, сменивший позже Кузнецова. С весны афганцы вновь начали терзать местных забитых полунищих жителей Памира и на их усмирение был послан отряд капитана Глеба Михайловича Ванновского. Тогда на деле были впервые опробованы в бою две повторительные96 трёхлинейные винтовки системы Мосина образца 1891 года. Во времена Александра войн-то и не было. Трёхлинейки позволили держать афганцев на почтительном расстоянии - до полутора вёрст, и позволили Ванновскому с двенадцатью офицерами обратить в бегство афганский отряд в шестьдесят человек, вооружённый от британских щедрот. Очень ценили и любили подчинённые Ванновского. Всегда был подтянут с длинными загнутыми вверх усами и аккуратным пробором на голове. Сам его встречал в Туркестане. Хотя афганцы и получали оружие и деньги от англичан они их не любят и само слово «инглиз» считается у них ругательством. Как-то один афганский офицер говорил Ионову, что если Россия поднимется на Индию, то Афганистан примкнёт непременно к русским. Пришлось людям во главе с Ванновским преодолеть столь тяжёлый перевал, что в обледенелых склонах шанцевым инструментом вырубали ступени и протаскивали вьюки и лошадей. От высоты страшно болела голова, а у иных носом шла кровь. К концу 94-го года Памир был окончательно очищен от китайцев и афганцев отрядом Ионова, подполковника Юденича и капитана Скерского. Шугнанцы целовали нашим офицерам руки и становились на колени перед избавителями от произвола наймитов-«носителей европейской христианской цивилизации». О том рассказали мне свидетели того – здоровенный поручик Шаронов с капитаном Арсеньевым – знаменитым охотником на горных баранов и козлов. Оба побывали потом в наших краях, и мы вместе ходили на охоту. Такого стрелка, как капитан я, признаться, раньше не встречал. Но Арсеньев превозносил Ионова, как лучшего охотника, не боящихся никаких горных круч. Увы, Ионов с Громбчевским не любили и ревновали друг друга. Да оно и понятно: приоритет звания Первого памирца не давал обоим покоя. Два медведя в одной берлоге не уживутся. Вот и всё, пожалуй, что мне некогда тот капитан поведал.

- Юденич сейчас на Кавказе трудится, - заметил Фельдман, - а Ванновский очень отличился в Японскую, а сейчас, насколько я помню, командует Пятой Донской казачьей дивизией. Славится своей храбростью среди кавалеристов. А вы слышали, господа гвардейцы, что Государь дал смотр кавказской кавалерийской дивизии в Подолии? Очень к ней благоволит. Оно и понятно – проявили себя героями. Много в дивизии кубанцев и терцев в мохнатых папахах. До нашего генерал-лейтенанта донёсся слух, что до Рождества Государь намерен осмотреть и гвардейские полки, начиная с Галиции. Может и сюда доберётся, как знать.

- Гвардейцы в грязь лицом не ударят, разве что, сваленные пулей с седла в лужу приземлятся, - с бравой беззаботностью бросил в ответ Дорофеев, - А нужно ли это? И чего Его Величеству в такую даль забираться?

- Солдат русский пока ещё не настолько испорчен, чтобы можно было заявить, что смотры царские не поднимают дух армии, - тихо сказал Владимирцов, - Зато с офицерством дело обстоит, увы, несколько иначе. В 1812-м и в Севастопольскую кампанию выделились талантливые военачальники, но уже в Японскую таких, как Корнилов, Нахимов и Тотлебен, не нашлось. Вернее, таких в Японскую были уже единицы, тогда как до того - десятки.

- Вездесущий ныне либерализм уничтожает дух офицера, как и солдата, - добавил барон Фельдман.

- Да не в либерализме суть, - отмахнулся барон Дерфельден с раздражением в тоне, - Просто технический уровень стал иным, а Россия отстала в плане боевой техники и, соответственно, планирования операций в новых условиях.

- Полностью поддерживаю барона! – ставил самодовольным тоном Казимир Потоцкий.

- Не так всё просто, барон, уж позвольте не согласиться, - продолжил Дмитрий Фельдман, не замечая слов Потоцкого, - Разве в одной технике причины таких крупных неудач? Быть такого не может. На первом месте в любой войне дух армий. Японцы были оснащены технически на том же уровне, что и мы, но стремление к победе у них было не сопоставимо сильнее.

- А почему у нас дух оказался слабее? Потому, что мы начинаем вырождаться в условиях рутины правления горстки закостенелых геронтов подобных Горемыкину, - уверенно произнёс Потоцкий хорошо поставленным голосом, несмотря на явный польский акцент.

- Интересная мысль, есть в ней своя правда. Немало министров пора бы заменить на молодых и деятельных. Но всё же, не подобает офицеру русской армии заявлять такое, - вскинул брови барон Дмитрий Владимирович Фельдман, - Тем паче навязывать эту мысль другим.

- Я никому ничего не навязываю. Даже Альфред не согласен со мной по многим вопросам.

- Кто начинает развивать эту тему, тот скатывается до критики Царской семьи, что входит уже в моду. А офицер должен быть вне политики. Именно из-за внутренней смуты мы проигрывали японцам.

- Наверное, Вы правы, барон, - уклончиво ответил Потоцкий.

«Этот бастард рода Потоцких начинает раздражать уже и меня» - раздумывал по-польски подъесаул Велепольский за кружкой протрезвляюще-крепкого чая.

- В своих афоризмах Козьма Прутков утверждал: «Если хочешь быть красивым - поступай в гусары», - размышлял вслух изрядно подвыпивший Дорофеев, - Хотя я сам и улан, но признаю особую красоту гусарской формы. Впрочем, разве сравнить форму нашего времени с той, что была в Николаевские времена и до них? Какой доломан!

- Да что их брать - гусаров-красноштанников, - отмахнулся Потоцкий, - С гвардией вашей не сравнить. Разве не так?

- А покойный отец мой утверждал, что только два полка лишены «особого шика» - лейб-гвардии Преображенский пехотный полк и кавалергардский, - сказал Ртищев, - Они берут тем, что просто не нуждаются в том, что именуется среди офицеров «шик». Их «шик» заключается в полном отсутствии «шика», как такового. У них своё «рафинэ» джентльменства и оно недостижимо.

- При всём моём уважении к отцу твоему, Ртищев, - промямлил полусонный уже Дорофеев, - согласиться с таким утверждением никак не могу. Как вообще можно сравнивать пехотные полки с нами, с кавалеристами? Не тянут они до нас, ой не тянут. И никакой тут «самый-пресамый шик», ни его отсутствие не помогут. Ни выправки кавалерийской, ни нрава. Всё равно, что прочих кавалеристов с гвардейскими сравнивать.

Кирилл смутился от мысли, что его слова могли быть услышаны соседними негвардейцами и пехотинцами и поспешил замять дальнейшее развитие этой темы.

- Нет, господа, кавалерия ещё покажет себя в этой чёртовой войне! – бражным тоном пророкотал вдруг Амвросий Дорофеев.

«Вновь постылое серое утро. Необходимость выползать с койки и выходить навстречу этой неуютной холодной серости, оскорблявшей самые лучшие чувства. Переться в зловонное отхожее место. Вновь слышать приевшуюся воркотню младших чинов. Сам напросился. Сидел бы себе дома. Слушал бы ворчание любимой жены... Теперь молчи. Терпи» - корил себя Сергей за непослушные мысли и чувства. Всё чаще и неотступно возникали милые сердцу уютные картины детства – рождественская ёлка с золочёными и серебрёными грецкими орехами, спрятанными под золотой бумагой, прикрывавшей основание ёлки, сюрпризы для каждого. Но вспоминались и слова сильного духом Владимирцова. Вот с кого надо брать пример: «Офицеру подобает быть беспощадно строгим лишь к самому себе, но к другим офицерам быть мягче, а к солдатам гораздо мягче». Из соседних окопов доносилось беззаботное пение усталого казака, только что вернувшегося из ночного дозора: «Тут красотка живет. У ней вотчим крутой. Воевода лихой...» Поставленный низкий голос казачины немного скрасил безотрадность промозглого рассвета. «Каждый Божий день начинаю молитвою об Отечестве» - писала Лиза Серёже – «Да хранит тебя Господь в годину тяжких испытаний, мой милый! Неужто война эта будет долгой, как Японская? Неужто наш сыночек не увидит и в будущем году отца?» Подобное содержание писем не слишком радовало. «Ведь и своих тяжёлых мыслей о семье и её будущем хватает. А тут ещё и известие о том, что и брат Пётр тоже на фронте... Радует, что любимая сестрёнка Евпраксия, кажется, воспаряла духом после знакомства с другом брата Аркадия и тот сделал ей предложение. Все братья одобряют, но она решиться на утвердительный ответ пока не может... Лучше бы тайно от нас повенчалась... Но и сделавший предложение, уже опять на фронте, хотя и Персидском... Уж лучше меня бы пришибло здесь, чем её жениха. Ведь он был бы способен спасти мою сестру от её непонятного для всех нас душевного разлада... А пока что она даже стала посещать общество для духовного саморазвития девушек «Белый голубь». Они собираются раз в неделю и читают вслух цитаты поэтов, философов, духовных учителей, собственные мысли. Ничего плохого тут нет, если только не завлекут её там в дебри теософии, коей грешат обе столицы. И Митя с Глебом на фронт собираются. Боре проще. Похоже, что его никак не задевает, что он отсиживается в тылу, а нас всех он лишь критикует и даже высмеивает. А каково там Варе монашествовать в суровом Белозерском краю? Новости все эти навевают печаль и потаённую тревогу. И всё же вспоминается опять Настасья. Ой, грешен я, к чему это образ её вновь предстаёт предо мною? Ведь не хочу я этого, Господи! Отведи напасть, Боже Всемогущий!» Всё утро, после того, как гвардейские офицеры ушли, Владимирцов ворчал на них, а Кирсанов с этим молча соглашался.