Тени Турнира теней

- Мы очень хорошо представляем, что могло стать с психикой тех необкатанных ещё новичков, что попали в этот ад в Мазурии, - мрачно сказал Пётр Охотин.

- А Вы сам-то, господин подпоручик, обкатаны были до этого? – несколько язвительно спросил Любомудров.

- Меня жизнь обкатала, - сурово бросил Пётр.

- У подпоручика на лице написано, что он от рождения не робкого десятка, - улыбнулся Врангель, - Такое дано не каждому. Были на Японской особо бесстрашные, как доброволец из Черногории полковник Липовац Попович. С ним вместе сражались и другие молодцы из Черногории. Слышал, что таких разведчиков в мире не сыщешь. Они способны переговариваться, подражая голосам птиц и зверей, прячась на деревьях. Вырабатывались такие способности веками ожесточённого сопротивления туркам. Но уже в ту войну становилось всё меньше проку для дела от истинных удальцов: пулемёты не разбирают кто как драться умеет и желает. Иной раз подумаешь и хочется проклясть весь технический прогресс! Но есть вещи и пострашнее техники: пропаганда средствами печати. Российское общество начинает всё больше презирать воинскую доблесть и службу Отечеству. Особенно стало это заметным вскоре после Японской – огромное разочарование от проигрыша и травли левой печатью, когда офицеры бросали службу! И это при том, что в Западной Европе университеты всё чаще становятся очагами национального духа! В наших же газетах и университетах доказывается, что национализм себя изжил, что чувство патриотизм ниже современного образованного человека, коему подобает в равной степени любить всё человечество, но никак не свой народ, что армия тормозит прогресс. Вы чувствуете, господа, что делается в стране с 1905 года?! Мы, Врангели, тоже не считаем и не можем себя считать националистами в России. Помимо германо-скандинавских кровей наша российская ветвь имеет родство с Ганнибалом, арапом Петра, и мы даже гордимся тем, что стали несколько смуглы и порой курчавы. Быть родственником Пушкина117 не зазорно, не так ли? Но не имея националистических, хотя бы в отношении культуры, и, особенно, патриотических чувств нечего делать в армии, господа. А подлинным патриотом России может быть, я считаю, лишь монархист, господа! Потому и не могу поладить с моим, с некоторых пор, начальником - генералом Крымовым. Уж больно падок он стал на конституцию. Но, не унывайте, господа, лечитесь и не рассчитывайте наивно на скорую победу: война затягивается основательно. Армия ждёт вашего возвращения, господа!

Прощаясь, Врангель пожал руку Охотину, возможно, особенно тепло, сказав на прощание как он ценит тех, кто пошёл на фронт по зову совести и сердца и тёзка славного кавалериста расплылся в улыбке:

- Наверное, ещё и по зову крови. Отец мой – генерал Охотин, - добавил смутившись.

- Ну, таким людям сам Господь велел быть в первых рядах, - с этими словами Врангель перенёс пик теплоты рукопожатия на прапорщика-разночинца, не подозревая о его истинных настроениях, не поняв, что он-то не имеет отношения к остальным, вышедшим из окружения.

- Беспримерная атака ротмистра Врангеля под Каушеном сделала для его репутации в офицерских кругах то же, что Тулон для Бонапарта, господа! – воскликнул Любомудров, как только шаги Врангеля за порогом затихли.

«В лобовую пошли, людей лишних положили, ну и героями стали. Дурное дело – не хитрое» - размышлял про себя молодой прапорщик.

В госпитале было свободное время и Пётр принялся, наконец, за письмо своей ненаглядной жене, от которой пришло известие о рождении дочки: «Драгоценная моя Аграфёнушка, целую тебя каждый раз мысленно перед сном нежно и бесконечно долго. Если бы ты знала, как я люблю тебя и тоскую по тебе, ангел мой! Деток наших целую крепко! Обязательно выживу и приеду взглянуть на сыночка! Целую тебя, бесценное моё сокровище!» Запечатывая конверт этот тридцатитрёхлетний суровый и тёртый уже солдат, давний бродяга и драчун, смахнул скупую слезу со своих глаз, сделав усилия, чтобы не расплакаться. Через несколько дней Охотин с нетерпением выписался «из постылой лежанки» и устремился назад в свой полк, как поступало тогда множество честных людей и ничем особенным подобный поступок не казался. Так поступили Межецкий и Мальцев, а позже Сергей Бородин и бессчётное количество других солдат и офицеров. В первом же бою Пётр чуть ли не угодил вновь в лазарет. На их атакующую роту, рассыпавшуюся в цепь германцы выпустили жуткую ещё незнакомую многим солдатам бронированную машину с иссиня-чёрным отливом гладких боков. С её башенки высунулось рыло пулемёта и стало поливать очередями бегущих в штыковую атаку воинов. Многие из тех, кого хорошо знал Охотин, полегли в тот день. Самого Петра пуля, как говаривали солдаты, не брала. Заговорён, мол, был. В ходе атак, осыпаемый пулями Пётр вспоминал своё участие в русской рулетке в бурную молодость и замечал, что тогда от звяканья взводимого курка в звенящей тишине было куда страшнее. «Лишь бы не посыпали тяжёлыми снарядами. Вой «чемоданов» вселяет чувство полной беспомощности» - думалось Охотину. Петру до сих пор удалось сберечь свой красавиц «смит-и-вессон» - память об авантюре в горах и в ближнем бою он не раз пригождался, заменяя более грязную штыковую работу. Второй такой же револьвер остался в Москве у жены. Зимняя стужа сменила слякоть осеннего бездорожья. В эти предрождественские деньки Охотин и ещё несколько человек из его роты участвовали в набеге с разъездом из одиннадцати казаков сотника Григория Семёнова118, прославившегося своею лихостью. Им удалось взять в плен 65 немцев. Офицеры, знавшие Семёнова рассказывали, что он прославился бесстрашием ещё в 1911 году, когда, в ходе отложения Монголии от Китая. Семёнов со взводом казаков взял под охрану китайского резидента, которому угрожала расправа от толпы монголов и лично разоружил китайский гарнизон Урги (Улан-Батор), чтобы не вызвать кровопролития между китайцами и монголами. Сумел предотвратить и разграбление Дайцинскиго банка. По настоянию Министерства иностранных дел Российской империи, российский консул в Монголии потребовал от излишне резвого Семёнова покинуть Монголию. Молодой, плотно сбитый, кряжистый забайкальский казак с бурятской кровью по материнской линии, Семёнов, пользовался огромным успехом среди простых казаков, готовых ринуться за ним в огонь и воду. Тогда, в начале войны, в армии все ещё дружно восторгались подвигами казаков и тем фактом, что в Австро-венгерской армии существовала официальная инструкция, гласящая о том, что вступать в бой с казаками следует лишь имея пятикратное численное превосходство.

- Так, господа, это вам уже не Турецкая и даже не Японская война, чтобы вести себя в бою подобно Скобелеву ли, Куропаткину ли, грацуя на виду у противника на белом скакуне, - говорил один из офицеров, сидя в землянке, за кружкой крепкого чая, - А потому считаю, что нам следовало бы довести до таких гордецов, как Семёнов, что надо бы им себя поберечь. Лучших офицеров мы уже потеряли.

- Но, не забывайте, господа, что без таких людей, как они не было бы ни самого имени Русской армии, ни Великой России, - заметил Пётр Охотин, - Империя наша строилась в условиях крайне неблагоприятного климата, долгом отсутствии выхода к морям, во враждебном окружении. Благодаря таким людям мы стали мировой державой.

- Нельзя не признать и это, подпоручик, но если каждый из нас начнёт бахвалиться, нисколько себя не сдерживать, то в условиях нынешней огневой мощи всех нас выбьют, - спорил всё тот же офицер, которого Пётр толком ещё и не знал, как и прочих, ибо был направлен в незнакомую новую часть. Остатки их батальона расформировали.

- Помню рассказы отца о Турецкой, - тихо промолвил штабс-капитан постарше, - как некий юный подпоручик накануне штурма Плевны застрелился лишь из-за того, что окружавшие его офицеры могли заметить его чрезмерное волнение.

- Если так смотреть на вещи, то можно вспомнить и времена более отдалённые, - вздохнул Пётр, - Какие были люди. Одного из них описал мой отец в своих военно-исторических трудах. Бравый полковник Клот поссорился с офицерами в своём старом полку и его перевели в Лубенский гусарский, в котором полвека спустя пятый эскадрон возглавил сам Александр Васильевич Самсонов. Клот был гусар из тех бретёров сорвиголов, о которых писали немало от Дениса Давыдова до Толстого. Когда его перевели к лубенцам, он пригласил офицеров и заявил: «Вы, должно быть, слыхали, что у меня прежде были неприятности. Может, кто-нибудь из вас недоволен, что я здесь?» Офицеры почувствовали в этих словах вызов и принялись ворчать. Тогда Клот сказал: «Господа, вот пистолеты. Буду стреляться сейчас в очередь с каждым, не выходя из комнаты. На вашей стороне все шансы. Кто первый?» Офицеры замолчали, и полковник попросил их покинуть помещение. Он надолго стал их командиром и все его полюбили.

- Господин подпоручик, - ответил тот же самый разговорчивый офицер, - к чему нам ходить так далеко? Те времена миновали, но и сейчас сплошь да рядом проявляется не слишком заметный офицерский, да и солдатский героизм. Вы знаете, что командовать нашим полком поставят скоро подлинного незаметного героя - Соболевского? Я думаю, что мы можем гордиться выпавшей честью, хотя большинство и не знает о его деяниях. Мне посчастливилось его увидеть и узнать о нём от некоторых старших офицеров побольше. О том, что с ним недавно произошло. Подполковник Николай Иванович Соболевский, находившийся в октябре в Восточной Пруссии, получил приказание атаковать деревню двумя ротами. В разгар бела дня им пришлось пройти местность лишённую каких бы то ни было укрытий. Оставалось бежать, чтобы не дать противнику возможности пристреляться, сами понимаете. Несмотря на умелое и быстрое передвижение, немало солдат погибло и сам подполковник получил осколки шрапнельных трубок: две в левую ногу, три в правую и одну в локтевую часть левого предплечья. Но он продолжал вести роты вперёд и в двухстах шагах от неприятельского окопа его ранило ружейной пулей в левое плечо навылет! Отважный человек с криком «ура» первым бросился вперёд, задыхаясь от быстрого бега. Уже на бруствере вражеского окопа он был ранен ружейной пулей, которая, раздробила ему всю правую половину верхней челюсти и, выбив три зуба в нижней, вышла в затылок возле сонной артерии! Вы только представьте себе на что способен человек, воодушевлённый чувством долга! Есть ещё люди в нашей армии!

- Поразительно, что он был способен бежать до последнего ранения, потеряв столько крови! Восемь ран! Крепкий малый! – восторгался Охотин.

- Но это лишь начало подвига Соболевского, господа. Когда он пришёл в себя после последней раны, он увидел немецкого офицера. Соболевский попросил о медицинской помощи на немецком. Офицер тот ничего не ответил и показал нож. Прочитав страх в глазах беспомощного раненого, немец заметил, мол, «стыдно» и отпорол погоны пленного. Вскоре офицер пригласил человека с повязкой Красного Креста. Осмотрев рану Соболевского, изо рта и затылка которого струилась кровь, врач или фельдшер, заявил, что подполковник скоро всё равно умрёт. Соболевский продолжал лежать на полу в уголке и начал терять сознание. Тут он заметил, что подошёл солдат и потянул его за ноги, а потом возникли ещё двое солдат, которые вынули у него бумажник, сняли шашку, револьвер, бинокль, подсумок, часы. Наконец, они расстегнули воротник подполковника и сорвали шейную цепочку с образками святого Иннокентия и Спаса. Соболевский молчал, но когда один из солдат схватил его флягу, подполковник попросил пить, поскольку его тошнило и требовалось много влаги. Подошедший унтер-офицер за эти слова ударил Соболевского каблуком в нос, а солдат рубанул по шее тесаком, но не глубоко, позвонков не задел. Ночью Соболевский вновь пришёл в себя. Немцы ушли, и он пополз в сторону русских позиций. Моросил дождь и это спасало от непомерной жажды. Он терял сознание каждые три сажени, но продолжал ползти. Днём провалялся в бреду на картофельном поле, а ночью начал ползти дальше, пользуясь лишь правой рукой и коленями, а прочие конечности не работали. На третий день его подобрали наши солдаты. Скоро Соболевский возвращается на фронт, господа!

- Девять ран и дополз! Грандиозно! Думаю, что быстро бегать, рубить, нормально жевать и командовать в полный голос полковник Соболевский теперь не может. Но и не надо. Мы должны выполнить всё за него, - подвёл итог Охотин после долгой паузы.

После упорного изучения различных источников информации Глеб Охотин пришёл к выводу, что к началу 1915 года у немецкого командования вызревает план перенести главный удар на Восточный фронт и, если не окончательно вывести Россию из войны, то нанести ей такое поражение, после которого она не скоро сможет оправиться и прекратит попытки наступления. Русские не имели трудно преодолеваемую систему сплошных укреплений подобно той, что выстроили уже противники Германии на Западном фронте, а кроме того, русские войска находились ближе к Берлину, чем союзные. На Западном фронте для Германии война надолго превращается в позиционное противостояние – «окопный год». В русской армии созрел кризис снабжения снарядами и патронами. «На Великобританию работает полмира колоний, но при этом она имеет не сопоставимо меньший с Россией расход боеприпасов, - подумал Глеб,- Левые думцы кричат с трибун о попрании прав, в то время как западные «образцы демократии» успешно переходят на милитаризацию экономики119! Они погубят Россию, не крайне левые... Несмотря на наше отступление и недостаток вооружения, командование планирует несколько наступательных операций сразу. Генералы Данилов120 и Рузский ратуют за наступление в Восточной Пруссии, а Иванов с Алексеевым настаивают на разгроме более слабой Австро-Венгрии. Путь в Берлин они видят не через север, а через Венгерские равнины. Ставка готовит сразу два удара, что вряд ли соответствует реальным возможностям армии...»

Бросок по пустыне

«Я могу понять тоску русских по Константинополю, но почему они должны продвигаться в Средней Азии, я не понимаю».

Лорд Гранвилл, министр иностранных дел Великобритании

«Россия была просто вынуждена продвигаться вперёд, как Земля вращается вокруг Солнца... Я считаю, что неодолимая судьба влечёт Россию к Персидскому заливу, Кабулу и Константинополю. К югу от определённой линии в Азии её будущее в большей степени зависит от наших, чем от её собственных действий».

Лорд Дж. Кёрзон, вице-король Индии

Бивак макинского отряда был давно погружён в сон, когда около полуночи на 20 октября 1914 года сигнальные трубы пропели тревогу и вестовые командира полка устремились по своим сотням, созывая офицеров к начальнику. Аркадий Охотин выскочил из палатки под звёздное персидское небо одновременно с новым другом, выпускником того же Николаевского училища, Гринёвым, недавно влюбившегося в сестру Охотина, Евпраксию. На душе обоих друзей было тревожно: неспроста побудка в полночь! Казаки уже седлали коней, а офицеры собрались вокруг генерал-лейтенанта Генерального штаба Николаева, который говорил взволновано, но сдержано:

- Господа! В моих руках телеграмма от Его Высокопревосходительства Тифлисского наместника графа Воронцова-Дашкова. Турция объявила войну России! Ещё загодя турки обратились к российским мусульманам с просьбой материально помочь турецкой армии121! Налицо подрывная деятельность, господа! 16 октября султанский флот, включавший германские крейсера под чужим флагом обстреляли Одессу, Севастополь, Феодосию и Новороссийск! Германия поставляет Турции оружие и ускоренно прокладывает железную дорогу от Босфора к Персидскому заливу. Нашему отряду приказано немедленно наступать на крепость Баязет! С нами Бог!

С этими словами генерал снял мохнатую папаху и перекрестился. Его примеру последовали и другие офицеры. Затем Николаев обошёл все сотни, произнося напутственное слово и предлагал коротко прокричать «ура!» за державного вождя Русской армии, Государя Императора и Россию. Вперёд выступили разведывательные сотни, а остальные покинули лагерь в походных колоннах. С севера на Баязет двигался более крупный Эриванский отряд генерал-лейтенаната Абациева в составе Кубанской пластунской дивизии генерал-майора Гулыги. Кубанцы, к которым был прикреплён и Охотин, ставший подъесаулом, по пути вступили в упорный бой с турецкими войсками на посту Гюрджи-Булах у самой подошвы Малого Арарата. Пограничный пост был взят после краткого, но жаркого сражения. Аркадий склонятся к лежащему другу и суженному любимой сестры, пытаясь остановить кровь, хлещущую из огромной раны, зияющей в груди молодого корнета. Старые длинные турецкие крупнокалиберные винтовки стреляли свинцовыми пулями, оставляющими огромные рваные раны. Свинец успевал оплавляться при кручении в нарезном стволе и брызгал расплавленным плевком. Охотин хрипло зовёт ближайшего казака и просит срочно привести фельдшера. Но жизнь офицера на глазах уходит из кровоточащего тела. Последнее, что шёпотом ещё может произнести Гринёв ранит сердце Охотина: «Передай сестре, что я очень любил её и, что не прятался за солдат...» В отчаянии мечется охотинская мысль, не видя выхода: «теперь Евпраксия уж точно последует примеру Варвары и уйдёт в инокини». Тело Гринёва обмякло и Аркадию сделалось впервые в жизни по-настоящему страшно: «У меня уже никогда не будет такого друга. О Боже, за что такое испытание! Я не смогу написать сестре об этом. Что делать? Дай мне силы, Господи! Какая-то обречённость была последнее время во взгляде Евпраксии. Теперь-то я понимаю. Это была именно обречённость словно она всё знала заранее». Рядом корчился тяжело раненный строевой казак. Сотенный фельдшер бросил взгляд на испустившего дух Гринёва, сказав, что тут нужен священник, повернулся к казаку. В эту минуту за тысячи вёрст к северу беспокойная Евпраксия Охотина горячо молилась за своих братьев и доброго милого малознакомого корнета, сражающихся на фронтах Великой войны. Друг Аркадия своим появлением впервые привнёс сомнения в вызревшие намерения Евпраксии удалиться в монастырь.

Город-крепость Баязет был сдан без боя. Но курды, как их тогда называли русские – «курдинцы» продолжали «шалить» в горах с проходящими обозами русских войск. А полководец султана Мехмеда V, Энвер-Паша, продолжал строить наполеоновские планы победоносного шествия вплоть до Казани и создания Великого Туранского государства, пытался поднять всё мусульманское население на священную войну против англо-русских завоевателей. Особенно надеялись в Стамбуле и Берлине на разжигание восстаний на Северном Кавказе – в тылу Кавказской армии генерала от инфантерии Юденича. Персия уже кишела германо-турецкими агитаторами под личиной дервишей, ведущих публичные проповеди. «Мусульмане всего мира восстают против гнёта, - взывали подобные «дервиши», - Сунниты уже подняли меч! Наступил ваш черёд, шииты! У порабощённых мусульман есть единственный друг в Европе – немецкий народ. Наш защитник перед Аллахом – Пророк, а на грешной земле – германский император!» Такое зазвучало в городах и весях Персии и малочисленным там русским было невозможно бороться с подобной пропагандой. А между тем, командный состав Туркестанского округа уже посматривал на Персию как на житницу для Туркестанского края, ожидая, что там хлопок станет расти ещё лучше. С 1914 года Великобритания перешла к государственному управлению нефтяными месторождениями в районе Персидского залива, ранее осуществлявшемуся Англо-персидской нефтяной компанией. Бакинская нефтяная промышленность уже нуждалась в разработке новых промыслов, так как стала уступать своему крупнейшему конкуренту – «Стандарт Ойл», всё больше вытеснявшему русскую нефть с рынков Европы и Азии. Но монопольную концессию по добыче нефти в Персии получает англичанин Д’Арси. Всё складывалось так потому, что британский капитал контролировал две трети бакинской нефтедобычи.

Когда трубач сыграл повестку к заре, измучившийся за ночь, усталый Аркадий всё ещё тщетно пытался уснуть. Так продолжалось всю короткую прохладную ночь после отпевания и закапывания тела молодого романтически настроенного корнета бывшего, впрочем, на год старше Охотина. Подобающую церемонию похорон совершить было невозможно по причине дневной жары и неспокойного положения. Приказом командующего хоронили как можно более поспешно. Посмертно Гринёву тоже присвоили подъесаула. Вслед за певучей кавалерийской зарёй зазвучали «Отче наш» и «Спаси, Господи». Охотин заставил себя встать и тяжёлыми шагами направился к умывальнику. Все эти дни он был сам не свой и только надеялся на скорейшее боевое задание: «лишь бы не постылая праздность с неизбежными ежеминутными тяжёлыми мыслями: А как сказать об этом сестре?» Несколько мучительных дней спустя пришло распоряжение послать рейд казаков до границы с Афганистаном с целью разведки настроений соседнего государства. Узнав об этом, Аркадий выразил полную готовность к очередному опасному похождению, понимая, что лишь это может спасти от потока скорбных мыслей. «Решение как именно оповестить сестру должно вызреть подспудно, а сейчас - самое время поехать надолго на опасное задание». Охотин знал, что в те края персы избегают совать свой нос. Там полное торжество афганских кочевников для которых ни своя, ни чужая жизнь не стоит и ломаного гроша. Степь Отчаяния - безводный край с редкими колодцами, не нанесёнными ещё ни на одну европейскую карту. Россия не имела дипломатических отношений с Афганистаном со времён редких переговоров, проведённых ранее. Страна находилась уже более четверти века под сильным британским влиянием. Аркадий стал ответственным за сбор и подготовку отряда в длительный поход. Важнее всего были кони и карты. Для каменистой пустыни следовало учесть и сменные конские подковы с гвоздями: по две пары на передние ноги и одна пара на задние каждой лошади. Также и железные колья для устройства коновязи, а как обойтись без конских щёток и скребниц? Разумеется, важно было продумать, какое именно оружие брать с собой, ведь ничего лишнего нельзя было себе позволить. Были взяты трёхлинейные винтовки на человека, а офицерам ещё и револьверы, шашки на поясных портупеях на каждого. Боевых винтовочных патронов по сто двадцать на казака и по сорок револьверных, не говоря о ружейной и револьверной принадлежности, что уже составляло немалый вес. Взяли и плотничный, и ковочный инструмент, и лопаты с кирками, сигнальную трубу. Важным делом был фотографический аппарат. Ещё прихватили банки с ваксой, три фунта пятериковых свечей, десять коробок серных спичек, писчие - для составления карт и швейные принадлежности, лёгкий походный иконостас-складень, ножи, эмалированные кружки, миски и ложки, два чайника из эмалированного железа, два медных котла и складной фонарь. Со вьючкой возились неимоверно долго. Поверх вьюков и сум из сыромятной кожи с провизией, подвязали: топор, канат, резиновое ведро, брезент, в который паковали запасные гимнастические рубахи, носки, портянки, исподние штаны и рубахи. В сумы были уложены хлеб на первое время, чёрные сухари, привозимые из России, пачки солдатских галет, мука, соль, по несколько банок консервированных щей рижской фабрики Гегингера на человека, пару банок клюквенного экстракта, пару фунтов сушёного абрикоса, семь фунтов сухого шоколада, банка сгущённого какао с молоком, полфунта чаю и три фунта сахару. Была взята и пустая тара для воды, которую предстояло наполнить на границе пустыни. Оттуда будет необходимо везти с собой и корм для лошадей. Отряду были выданы, помимо лошадей, верблюды с поклажей, поскольку на большей части маршрута нельзя было раздобыть никакой пищи привычной для лошадей. Был приставлен и толмач-проводник из туземных кочевников – усохший от палящего солнца маленький тёмный, как негр, афганец, не выпускавший из рук большую трубку, украшенную серебром.

Охотин красовался на высоком рыжем скакуне в на славу сработанных из русской шагрени, сапогах, новенькой гимнастёрке и светлой фуражке с назатыльником. Дан был Аркадию отряд не из его кубанцев, а сборный из самых разных казаков покрепче, или поматёрее. Были там и такие, что тридцатилетнему подъесаулу в отцы годились. Поначалу всё шло гладко и казаки вполне «читали» тропу сами, не спрашивая ни о чём проводника. Карта, к которой обращался Охотин, соответствовала действительности. Но через пять дней, когда последние персидские селения закончились и они миновали фактически пограничную крепость, разобрать тропу стало бы под силу разве что одному из любимых книжных героев Аркаши, Натаниэлю Бампо. До не маркированной, а существующей лишь на картах, границы оставалось ещё по меньшей мере несколько дневных переходов, но эти забытые Богом земли уже не были во власти тихих и мирных, по сравнению с афганцами, персов. Местность становилась всё мрачнее. Всё чаще там и сям возникали острия чёрных скал, видимо, вулканического происхождения. Пустыня была усыпана щебнем, словно некогда стоявшие повсюду скалы неожиданно рассыпались, чтобы дать дорогу путникам. Пейзажи подстёгивали романтическое воображение Охотина. Не зря говорили, что в этих краях путешественника неумолимо охватывает отчаяние. В лучах заката, окрашивающих и без того невесёлый ландшафт в кровавые тона, два десятка всадников подъехали к давно заброшенным развалинам. Наступала зима и ночи были холодными. Поэтому путники обрадовались возможности заночевать в хорошо укрытом от ветра месте. Бурдюки с водой становились необходимыми всё чаще. Не предвиделось колодца и на этот раз. Когда они подошли вплотную к руинам, толмач-проводник тревожным голосом сказал, что здесь грех располагаться на ночлег, мол, могилы тут. И в самом деле: в наступавших сумерках офицеры разглядели каменный склеп и надгробные плиты, лежащие на кучах щебня. Один из самых проворных казаков уже отыскал поодаль действующий колодец и заявил, что вода там почти не солёная. Казаки стали говорить, что стойбище тут насиженное караванщиками. Доброе, стало быть, место, мол, врёт проводник. Несмотря на возражения проводника, отряд расположился рядом, но из уважения - не на стороне могил, «кабы казусного происшествия не вышло122», а по другую сторону от ветхих остатков стены бывшего дома с провалившейся кровлей. Приколы были вбиты в землю и кони привязаны на арканах. Спустя ещё четверть часа ловкие казаки уже пекли на углях костра лепёшки, а в чайнике настаивался душистый чай. Верблюды невозмутимо жевали ячмень, а лошади – сухую траву. Всходила полная луна и свет костров был бы излишним. Перед сном они подолгу отпивались чаем после дневной жары, знакомились, беседовали. Почти никто в отряде из двадцати человек друг друга толком не знал. К их костру подошёл статный красавец-казак лет тридцати с мужественным открытым лицом и орлиным взором. Возможно, что донец с таким лицом имел каплю турецкой крови.