Клан Юй: Подделка

– Еще есть время. Отдохни немного, – прошептал он, натягивая на нее плед со спинки дивана. Плед тоже был новый, не ее, он появился в квартире после погрома. Она устроилась удобнее у него под боком и послушно закрыла глаза, слушая, как мерно стучит сердце под щекой. Умиротворяюще и надежно.

Она проснулась от какого-то звука, плед сполз на пол. В гостинной было темно, но света с кухни хватало, чтобы видеть отчетливо. Юй Хань стоял у окна и надевал пальто, поправлял манжеты рубашки. Уже в очках, полностью собранный и отстраненный.

– Разбудил?

Он подошел ближе, наклонился, и опять легко и невесомо поцеловал ее в лоб. Легко-легко.

– Самолет через час, мне нужно ехать.

Чень Си закуталась в плед и посмотрела на время – два часа ночи. Она так и проводила его до двери, кутаясь в плед, как гусеница и держась за рукав его пальто кончиками пальцев. Но так и не решилась спросить, когда он вернется. Все этой ночью казалось слишком хрупким, слишком зыбким.

– Утром тебя заберет машина, – отдал приказ Юй Хань привычным тоном.

Чень Си кивнула, не удивляясь, что он знает, что завтра в больницу. Знает, и раз машина будет как обычно – все возвращается на свои места.

– Хорошо. Спокойной дороги.

Он вышел. Никаких долгих прощаний или объятий, дверь закрылась мягко, почти бесшумно.

Чень Си осталась одна. Смотрела на пустой диван, на его чашку, которую он не допил.

Взяла и сделала глоток. Холодный Шу Пуэр горчил – так бывает, когда чай стоит слишком долго. Но пах он точно так же, как его губы: выдержано, тяжело, чем-то, что не смывается.

Она дотронулась до лба кончиками пальцев, зарылась в плед, спрятав лицо и покрасневшие щеки, и улыбнулась.

Глава 20. Старомодные ухаживания

Опера в Хуайчене пахла пылью, бархатом сидений, дорогими духами и чем-то еще. Неуловимым ощущением присутствия, которое разливается в воздухе после того, как упал занавес, но зрители еще не разошлись. Запах чужих жизней, которые на два часа стали твоими, а потом снова превратились в едва уловимую тень.

Чень Си стояла у входа в театр, мелкий дождь дробно бился о черный зонт, который раскрыл над ней Юй Хань. Охрана уже открыла дверь Packard, и швейцар, в форменной фуражке, низко наклонил голову, приглашая их внутрь.

Юй Хань не произнес ни слова за весь спектакль. Сидел в ложе, перебирая четки – медленно, бусина за бусиной, – и с полуприкрытыми глазами смотрел на сцену так, как смотрят на привычное, но необходимое социальное зло.

Чень Си сидела рядом, в темно-зеленом ципао с застежками-панькоу из нефрита, и тоже смотрела на сцену, но думала о другом.

О том, как его рука, когда они выходили из машины, легла ей на талию – не крепко, не собственнически, а бережно, чтобы убедиться, что она не споткнется. И что вместо того чтобы напрячься, как она делала месяц назад, просто чуть подалась навстречу, привычно принимая заботу.

А привыкать… было опасно.

***

В антракте они вышли в фойе, люстра горела ровным, тусклым светом, рисуя на мраморном полу желтые круги, в которых скользили людские тени. Он купил ей лимонад в высоком стакане, с соломинкой, которая нелепо торчала из-под тонкой вуали, и она держала его двумя руками, как ребенок, еще не умеющий пить из взрослой посуды. Чень Си смотрела на него поверх стакана, а он – на нее, с выражением снисходительности.

– Юй Хань, – позвал кто-то сзади.

Голос был мягкий, женский, но в нем слышалась привычка отдавать приказы. Чень Си обернулась. Женщина в пурпурном ципао, с ниткой жемчуга на шее – слишком крупного, слишком блестящего для театрального фойе. Лет сорока, с лицом, ухоженным и белым, как лепестки магнолии. Фан Юйцин, вдова, глава клана Фан. Чень Си узнала ее по тому, как она стояла – прямо, чуть откинув голову, как будто мир был ее сценой, а все остальные – статистами.

Сын стоял позади нее на полшага – высокий, худой, в темном костюме, его Чень Си тоже уже видела однажды в бинокль на храмовой лестнице.

– Давно не виделись, – сказала женщина, и ее взгляд скользнул по Чень Си, не задерживаясь. – Брат здоров?

– Все еще в Швейцарии, – ответил Юй Хань холодно.

Фан Юйцин повернула голову и наконец посмотрела на Чень Си. Взгляд прошелся по ней, как по вещи на распродаже – быстро, оценивающе, без особого интереса. Но ее глаза вспыхнули, когда она увидела шаль, накинутую на плечи. И Чень Си вспомнила, что рассказывала Линь Юэ – клан Фан занимается тканями и редкими видами парчи.

– Ходили слухи, – сказала Юйцин, не убирая улыбку, – ты нашел кого-то. Теперь я вижу.

Она помедлила, давая словам осесть в воздухе. Жемчуг на ее шее блестел, отражая свет люстры.

– Похожа, – добавила она, и в голосе мелькнуло что-то, похожее на удивление. – Удачная находка.

Пальцы Чень Си сжали запотевший стакан, лимонад внутри дрогнул, но не пролился. Она улыбнулась госпоже Фан уголками губ – та самая отрепетированная улыбка Сунь Лань, которая не достигала глаз.

Юй Хань молчал. Секунду, другую – тишина стала почти осязаемой.

– Юйцин, – он произнес только одно слово, но улыбка госпожи Фан сразу немного потускнела, потому что одновременно это был и приказ – предостережение, и прощание.

Чень Си посмотрела на кончики своих туфель, чтобы скрыть усмешку в глазах. Он сказал ей ровно пять слов – такова ценность госпожи Фан в глазах главы Юй.

Юй Хань взял Чень Си под локоть – бережно, как всегда, – и повел обратно в зал.

Но когда он провожал ее в ложу, его рука на талии легла чуть крепче, чем обычно. Или ей так показалось.

***

Когда концерт окончился, они сели в машину. Дверь закрылась бесшумно, отрезая их от дождя и неона и шепота толпы на тротуаре. Как будто сейчас в эти несколько минут, мир принадлежал только им двоим.

– Тебе не холодно? – спросил он наконец. Голос был тихим, не громче дождя за окном.

– Нет, – ответила она мягко, и чуть сжала его ладонь кончиками пальцев, но не обернулась, рассматривая свое отражение в мокром стекле. Бледное лицо, нефритовая шпилька в волосах, темные глаза. Они остались прежними, хотя все вокруг было чужим, поддельным. Фан Юйцин была права – похожа.

Женщина в отражении была холодна, красива и незнакома.

Он легко погладил ее пальцы в ответ, найдя руку в темноте салона. Машина тронулась, и он снова начал перебирать четки – медленно и ритмично. Этот звук и мерный рокот мотора привычно успокаивали Чень Си.

«Влияние, – вспомнила она слова Линь Юэ. Тридцать первая гексаграмма: гора под озером, мягкая вода наполняет впадины твердой горы, создавая взаимную связь.Будь пустой – и он наполнит тебя».

До него она была пустой. Как сосуд. И он наполнил ее – молчанием, взглядом, рукой на талии, которая сейчас, когда машина тронулась, снова легла на спинку сиденья между ними. Не касаясь, но она чувствовала его тепло через ткань пальто.

***

Юй Хань начал ухаживать за ней открыто после “кражи” в квартире.

Опера, театры, концерты, поездки за город, встречал и провожал. Это длилось целый месяц: он не целовал, не обнимал, не трогал. Только иногда поддерживал за талию – когда она выходила из машины или поднималась по скользким ступеням.

Все очень чисто, уважительно и подчеркнуто старомодно, как будто она была фарфоровой чашей эпохи Цин, которую он боялся разбить неосторожным движением.

В больнице о «них» узнали давно и сразу. Медсестры в ординаторской сплетничали за спиной. В один из дней, когда машина ждала ее у главного входа, это увидела заведующая, стояла у дверей. Смотрела, как Чень Си садится в черный Packard.

На следующий день Чень Си нашла свой график измененным: ночные смены, третья палата, туберкулезное отделение. Она не пошла жаловаться, но вечером, когда Юй Хань открыл ей дверь машины, тихо сказала: «Завтра придется отметить ужин. Меня перевели». Он не ответил, но утром график был прежним, а заведующая – в отпуске по болезни.

Коллеги, даже те, кто раньше относился хорошо, переглядывались и опускали глаза, когда она проходила мимо. Ей было все равно – это не влияло на задачу.

Но Чжан Вэй не мог не слышать сплетен. Он встретил ее в парке у фонтана и протянул два бумажных стаканчика, как раньше.

– Тебя теперь часто выводят в свет, – сказал он, протягивая кофе. Вопросом это не было. – Ты знаешь, что делают с наложницами в клане, когда те надоедают?

Чень Си остановилась, взяла стаканчик, но не отпила. Посмотрела на него – на усталые глаза, на пальцы, которые сжимали кофе слишком крепко, как будто он боялся, что того, что она скажет.

– Ты знаешь, что сейчас говорят о тебе в больнице? – Чжан Вэй подался вперед, настойчиво заглядывая ей в глаза.

– А должна? – парировала она ровно. – Я это – я. Не ты, и не то, что говорят за моей спиной.

Она поставила нетронутый стаканчик на край скамейки, и пошла обратно к корпусу. Он не окликнул, только смотрел вслед, пока она не скрылась за дверью.

Вечером, в кабинете Юй Ханя, она не села на привычное место у окна. А подошла к столу и устроилась в кресле напротив него – впервые за неделю. Он поднял глаза от бумаг.

– Что-то случилось? – спросил он.

– Ничего, – ответила Чень Си, встречая его взгляд. – Просто хочу смотреть на тебя с другой стороны.

***

Юй Хань не умел говорить. Ценность отношений он измерял временем, которое готов тратить и подарками, которые дарил.

Тонкие нефритовые шпильки с гравировкой – ветки сливы, птицы и облака. Шелковые платки с вышитыми ирисами, которые шуршали в пальцах и пахли сандалом. Закладки из рисовой бумаги с каллиграфией, книги в кожаных переплетах, с золотым тиснением и сухими лепестками между страниц. Рисовые пирожные с пастой из красных бобов из кондитерской «Небесный цветок» на набережной Хуанпу, которые привозили еще теплыми, укутанными в тонкую шелковую бумагу, с запахом кунжута и осеннего меда.

Чень Си принимала все со сдержанной благодарностью, а потом убирала на самую дальнюю полку в шкафу. Рядом с другими дарами, рядом с платком из облачной нанькинской парчи, с вышитыми цветами пионов, который она получила неделю назад. Рядом с новой книгой, перевязанной шелковой лентой, уже пятой по счету.

Месяц назад, когда он впервые привез ей пирожные, она смотрела на коробку со смешанным чувством удовлетворения от выполненной задачи и отвращения.

«Такие любила Сунь Лань. Он продолжает думать о ней, и видит ее во мне».

Но сейчас, открывая новую коробку и доставая пирожное, она думала о другом. О том, что он помнит, что он – здесь, и что она – здесь, живая.

А Сунь Лань мертва. Мертвые не едят пирожных.

Она смаковала сладости медленно, запивая слабым Бай Му Дань, и смотрела в окно. Чай тоже подарок – Юй Хань прислал его три дня назад. Дождь стучал по стеклу, размывая огни Хуайченя в мокрые пятна, где-то далеко протяжно гудел пароход на Хуанпу – низкий звук проникал сквозь стены, накрывая город, и растворялся в мелкой туманной взвеси дождевых капель.

«Иногда я играю роль так хорошо, – думала она, вращая в руках чашку, которую тоже купил он. – И сама начинаю верить. Почти забывая, где проходит граница».

***

Она надела платок с пионами на третий день – не специально, просто утром было прохладно, а других шарфов не оказалось под рукой. Ткань была тяжелой, плотной, с глухим золотистым блеском, который проступал только на свету – облачная парча юньцзинь, та самая, что ткали в Нанкине для императорских одежд и больше нигде. Вышитые пионы на нем казались живыми – слишком ровные стежки, слишком тонкие нити.

Коллеги заметили, и шепот за ее спиной снова накатывал неудержимо, как прибой.

В обед ее поприветствовал Чжан Вэй, когда она проходила мимо. Его взгляд задержался на новом платке – на секунду, не дольше.

– Пионы привлекательны, но распускаются и осыпаются почти сразу. Недолговечны, как и любые чувства, – он криво натянуто улыбнулся.

Чень Си молча поправила платок на шее и не ответила.

Тем вечером она осталась в особняке, а утром, собираясь в больницу, обнаружила на вешалке новый платок – точь-в-точь из той же нанькинской парчи, но с вышитыми двойными лотосами на одном стебле.

Провела пальцем по ткани, та же плотная, прохладная, с глухим золотистым блеском. Нашла горничную в коридоре, спросила, куда делись вещи.

– Прошу прощения, госпожа, – опустила глаза служанка. – Старый платок случайно сожгли, когда гладили.

Чень Си замерла. Потом прижала новый платок, закрывая лицо, и тихо, едва слышно рассмеялась. Сожгли. Случайно. Когда гладили.

Он знает о вчерашнем разговоре. Лотосы растут из грязи, но остаются чистыми.

Она повесила платок на место, вышла из особняка и села в машину. Всю дорогу до больницы она держала “лицо”, но улыбалась внутри.

***

Почти два месяца она жила на два дома, бывая в его особняке несколько раз в неделю как гостья, которую постепенно стали считать своей.

Мадам-управляющая Шу и часть служанок исчезли из особняка, и Чень Си не задавала вопросов – куда. Теперь ей никто не доставлял хлопот.

Слуги изучили ее привычки – какой чай она пьет по утрам, когда любит гулять в нижнем саду, где оставляет книги. Шепот за спиной утих, ей научились улыбаться в ответ почти искренне.

Комната Сунь Лань с того дня была постоянно заперта на ключ. Чень Си проходила мимо десятки раз, и каждый раз дверь – из тяжелого черного дерева, с бронзовой ручкой в виде дракона – была закрыта. Запертое прошлое, которое Юй Хань не хотел отпускать, и с которым не мог расстаться. Об этом она тоже не спрашивала.

Претендовать на безраздельность – это жадность, которая она не могла себе позволить. Жажда обладания поглотит любого рано или поздно. Чень Си жадной не была, она даже не была объектом его внимания – она была подделкой, фасадом, за который он никогда не заглядывал, довольствуясь тем, что видел снаружи.

И подделки не имеют права на жадность. Ей достаточно того, что этим вечером он будет ужинать с ней, а не с портретом Сунь Лань. Живое – живым.

Но однажды, она не удержалась. Юй Хань уехал вместе с помощником У, она отправилась к озеру, и, проходя мимо двери остановилась. Ручка была холодной. Она повернула – ничего. Еще раз, сильнее. Щелкнул замок, но дверь не поддалась.

– Что-то ищете? – насмешливый голос помощника Тай раздался откуда-то сверху – он стоял на лестнице в конце коридора. Он подошел так тихо, что она не услышала шагов.

– Хотела прогуляться, – сказала она, не оборачиваясь. – В доме душно.

– Тогда вам следует выйти на улицу, – Тай спустился на ступеньку ниже и подошел к ней. Чень Си почувствовала горьковатый запах его сигарет.. – Запертые двери не для гостей, госпожа Чень. Даже для тех, кто спит в гостевой.

Она обернулась. И она знала, что не нравится ему, он не скрывал этого.

Высокий, жилистый, в потрепанном кожаном пальто, или наглухо застегнутом костюме-тройке для официальных выездов. Помощник Тай Чи смотрел на нее с тем же выражением, что и всегда – лениво, чуть прикрыв глаза, перекатывая между зубами зубочистку. Эта зубочистка Чень Си раздражала так же сильно, как взгляд. Так кот следит за мышью. Тонкий белый шрам, похожий на росчерк пера на брови, на костяшках зажившие ссадины, которые постоянно пополнялись свежими.

– Я просто шла мимо в сад, – соврала она совершенно откровенно.

– Конечно, – он кивнул. – Вы просто проверили, пока шли мимо. Это разные вещи.

Тай отступил в тень, и она быстро пошла дальше, чувствуя его пристальный взгляд на спине до самого выхода.

“Запертые двери не для гостей, даже для тех, кто спит в гостевой”.

У нее действительно появилась своя гостевая на первом этаже. Светлая, с окнами в сад, с кушеткой у окна и мягким пледом, пахнущим цветами. Спала она одна, Юй Хань никогда не переступал черту, но по ночам иногда приходил. Хотя она заранее отрепетировала в голове пару сцен, что делать, если он захочет остаться.

Но он не хотел.

Иногда утром она замечала, что плед, которым укрывалась вчера, лежит иначе. Или кресло у стены сдвинуто на полшага ближе к кушетке. Или на столике – новая чашка, пустая, с остатками чая на дне, пахнущих Шу Пуэром, крепким, как старая смола, с камфорным холодком, оседающим на языке. Запах Юй Ханя.

Она не спрашивала, а он не объяснял. По какой-то молчаливой не озвученной договоренности между ними, которую соблюдали оба. Тяжесть безмолвной заботы весила больше слов и давила, окутывая ее его присутствием, как в кокон. Так паук окутывает бабочку в паутину, медленно приближаясь по нитям, чтобы не спугнуть. Нежно, бережно, стягивая силки до тех пор, пока не перестанет трепыхаться.

Но она – бабочка из чужой паутины, и давно уже в силках Линь Юэ. Что будет, когда двое умеющих плести сети, столкнутся за одной доской вейци, она не знала.

***

Следуя плану «получить право на доступ в кабинет», Чень Си начала издалека.

Приносила чай, взяв на себя эту привилегию, – так же, как в больнице, когда он был пациентом. Ставила на край стола, не задерживаясь, но день за днем оставалась все дольше. Садилась в кресло у окна, раскрывала книгу. Он работал, не глядя на нее, но не выгонял.

Через две недели в кабинете появилась новая вещь – маленькая кушетка у окна, с яркими зелеными подушками и мягким пледом. Подушки не вписывались в холодный сдержанный интерьер кабинета, но были удобными. Она не спросила откуда они, он опять ничего не объяснил, но глаза за стеклами очков стали ярче, когда она свернулась там, как котенок.

Она часто засыпала за чтением, он не будил. Однажды вечером, проснувшись, она обнаружила, что укрыта пледом. Тяжелым, шерстяным, пахнущим сандалом. Его пледом. Он привычно сидел за столом, не поднимая головы от бумаг. Золотистая оправа очков мягко отражала приглушенный свет настольной лампы. Она не сказала ни слова, просто зарылась в плед поглубже и снова закрыла глаза. Он делал вид, что ничего не произошло. Она сделала вид, что верит.

Со временем слуги и охранники привыкли видеть ее в кабинете. Он привык, она привыкла.

Это было именно то, чего хотела Чень Си. Тщательно добиваясь, шаг за шагом.

***

Второй этаж особняка отличался от первого и жил по другим законам. Здесь было тише, чем внизу, – ни шороха платьев служанок, ни звона фарфора из столовой, только шаги охраны, размеренные и глухие. Воздух пах агаровым дымом и книгами – запах власти, которую не нужно подтверждать.

Чень Си поднималась по лестнице медленно, чувствуя, как помощник Тай, снова провожает ее взглядом от нижней ступени до верхней. Он не шел следом – просто ждал внизу, скрестив руки на груди, и этого было достаточно, чтобы напомнить: доступ на этот этаж – привилегия, а не право.

В отличие от помощника У, который относился к ней с подчеркнутым уважением, Тай Чи не скрывал, что следит за ней с первого дня. В его взгляде не было ни тепла, ни интереса – только настороженность и расчет.

Но из всех окружающих людей именно этот человек больше всего был похож на Юй Ханя, и именно этому человеку она больше всего не нравилась.

Иногда она, глядя на его тренированные руки с сильными пальцами, Чень Си представляла, как они сожмутся на ее шее, если помощник Тай узнает, зачем она здесь. Если правда когда-нибудь всплывет.

У кабинета Юй Ханя снаружи стоял охранник, который почти усмехнулся, увидев в ее руках поднос с чаем. Люди клана Юй негласно делились на две части – из тех, кто на свету; и тех, кто в тени. Правая и левая рука главы, люди помощника У и отморозки Тай Чи. Этот сегодняшний – явно из последних, подчиненные точно следовали отношению своего «босса» к ней.

Она вошла без стука – не потому что осмелела, а потому что знала, он уже в курсе, что она здесь. Охрана доложила раньше, чем ее нога коснулась первой ступени лестницы.

Юй Хань стоял у окна, заложив руки за спину. Четки в его пальцах двигались медленно, бусина за бусиной. Он не обернулся на звук ее шагов, но в темном стекле она увидела его глаза – он смотрел на ее отражение.

Она поставила поднос и подошла ближе. Не удержавшись, снова бросила осторожный взгляд на картину. За тяжелой золоченой рамой бушевала бескрайняя синь – море, написанное с такой тоской, как будто художник сам тонул в этих волнах. Чень Си точно знала, за этим холстом скрыт сейф – Линь Юэ показала ей чертежи особняка еще месяц назад. Но между ней и сейфом всегда стоял он, и вся охрана второго этажа. Всего с таким трудом завоеванного доверия не хватало, чтобы хоть раз ее оставили в кабинете одну.

– Ты смотришь на нее каждый раз, когда заходишь, – произнес Юй Хань, не оборачиваясь.

Чень Си не вздрогнула, она уже привыкла к его манере замечать то, что, как ей казалось, надежно спрятано. Вместо этого она позволила себе тихий выдох – почти искренний.

– Я люблю море, – признала она, не отводя взгляд от картины. – Но в Хуайчене его нет, здесь только Хуанпу, холодная и темная, а мне иногда хочется… просто смотреть на воду.

– Ты говорила, что была в Линнане, – он повернулся.

– Да. – Она позволила себе легкую полуулыбку, не отрепетированную, а живую, которая появлялась на ее лице только в моменты, когда она забывала, кто она и кем должна быть. – Там море другое, живое и теплое. Я впервые увидела его с набережной, когда приехала на практику, и влюбилась в эту бескрайнюю свободу…

Юй Хань подошел ближе, встал рядом, почти касаясь плечом ее плеча. Она чувствовала его взгляд на своем лице, но продолжала смотреть на картину.

– Я покажу тебе море, – произнес он весомо и тихо, как будто давая обещание. – Когда-нибудь.

Чень Си замерла. Сердце сбилось с ритма, но она не позволила себе обернуться. Просто стояла и смотрела на нарисованные волны, чувствуя, как его словам впервые хочется верить. Как будто это по-настоящему.

“Когда-нибудь”. Обещание, которого ей никто не давал раньше. Я покажу, но там будешь ты, а я и ты – это “мы”.

Она не знала, что будет завтра, не знала, что будет через месяц или год. Не смела планировать и мечтать. А он стоял рядом и говорил о море так, как будто у них впереди целая жизнь.

– Хорошо, – ответила она, и голос прозвучал сдавленно и тихо.

Он постоял рядом еще минуту, а потом вернулся к столу. Она осталась у картины, глядя на волны и думая о том, что сейф за этим холстом сейчас так же недосягаем, как море в Хуайчене.

Но он только что дал ей обещание. И она не знала, что с ним делать.

***

Записку в своем кармане она нашла после ужина, когда переодеваясь в своей комнате. Совершенно обычный день, совершенно обычный вечер.

Она просто сунула руку в карман, и пальцы наткнулись на что-то чужое. Тонкий рисовый листок, сложенный вчетверо, – его точно не было утром, когда она надевала эту кофту.

Чень Си развернула. Иероглифы в послании были мелкими, торопливыми, почерк явно женским:

«Он убил ее, потому что она знала правду. Беги, пока можешь».

Она перечитала дважды. Фраза звучала, как дешевый театральный монолог.

«Он убил ее, потому что она знала правду». Кого – ее? Сунь Лань? Но Линь Юэ никогда не говорила, что Юй Хань причастен к смерти невесты.

И зачем кому-то подсовывать ей это именно сейчас? Чтобы напугать, чтобы выжить ее из особняка? И когда записку засунули ей в карман? Это кто-то из слуг, кто бывает в комнате?

Записка это глупо? Возможно. Но в Хуайчене даже глупая шутка может закончиться мешком на голове.

Или… это может быть простой проверкой на лояльность, но даже если это на самом деле предупреждение – лучше показать ее Юй Ханю, чем прятать.

Это дом Юй Ханя, комната Юй Ханя и слуги Юй Ханя. И она тоже в какой-то мере сейчас – его, хоть и временно. Что должна делать слабая женщина, у которой есть мужчина в таком случае? Конечно, попросить защиты.

Она запомнила почерк, сунула записку в карман и отправилась в кабинет.

***

Вечерами рабочий кабинет погружался в тот особый густой полумрак, который бывает только в старых домах. Свет лампы под зеленым абажуром выхватывал из темноты только стол, бумаги, оставляя углы комнаты тонуть во мраке, плотном, как вода. За окном моросил мелкий затяжной дождь. Капли стучали по карнизу, и этот звук смешивался с монотонным шелестом документов в руках Юй Ханя.

Чень Си сидела на “своей” кушетке у окна, укрывшись пледом, и смотрела на один абзац уже десять минут. Книга лежала на коленях раскрытая, но она не переворачивала страницы, ей просто нравилось быть здесь. Нравилось просто сидеть, слушать тишину, дышать запахом благовоний ручной работы, которые специально присылали Юй Ханю из монастыря для концентрации ума.

И наблюдать за ним – украдкой, из-под ресниц.

Он работал. Сегодня – больше обычного. Документы, телефоны, короткие приказы, которые он отдавал, не поднимая головы. Что-то происходило в клане, она чувствовала это по тому, как он говорил и двигался – жестче и резче. По тому, как отрывисто отвечал на телефонные звонки.