Клан Юй: Подделка

Ольга Тан, Мария Нин

Клан Юй: Подделка

Глава 1. Пролог

Десять лет назад

Дождливые ночи лучше всего подходят для убийств. Грозовые раскаты глушат звуки выстрелов, а вода смывает кровь без следа.

В Хуайчене дождь шел уже третьи сутки. И третьи сутки длился передел города.

Старый особняк клана Цзян на северном склоне холма, двухэтажный с черепичной крышей – был распахнут настежь. Резные ворота с выщербленными иероглифами – изрешечены пулями, створки свисали на одной петле, выбитые ударами прикладов. Внутри ярко горел свет. Отряд зачистки выносил вещи и сбрасывал тела в одну большую кучу посреди двора.

Сорванные ветром бамбуковые жалюзи мокли в грязи. Дождь стекал по карнизам, смывая красную бумагу благословений с дверей – в эту ночь ни одно из благословений не спасло дом семьи Цзян.

Цзян Си забилась под крыльцо за четверть часа до того, как все началось. Мать успела только дернуть ее за руку, сжав пальцы так, что хрустнули костяшки, и прошептать: – Беги, Си-Си! Не оборачивайся! Играем в прятки! Мама догонит...

Но она не побежала – забилась в щель между землей и деревянным настилом, под старое крыльцо пристройки, где пахло сыростью, было темно и тесно.

Она зажала рот ладонью, обняв игрушку. Сначала ее напугали крики: хриплые, рваные. Ей казалось, что она слышала голос деда, дяди, отца, но они никогда еще не кричали так страшно.

Потом – выстрелы и раскаты грома. Она каждый раз вздрагивала, зажимая уши руками. Хлопки были сухими, короткими, но после каждого такого хлопка кто-то переставал кричать.

А потом пришла тишина, наполненная только шумом дождя и капающей с крыльца водой и эта тишина пугала ее еще больше.

А потом она увидела сапоги. Черные, блестящие от воды и грязи.

Они приближались к ее убежищу. Шаги звучали все ближе. Ближе. Она зажмурилась и сжала панду до боли в пальцах. Сапоги остановились совсем рядом – к пристройке подошли двое.

Молния полыхнула, и мир на секунду стал белым. И она увидела лица.

***

Юй Хань стоял под черным зонтом и смотрел, как обирают трупы. С кровью вырывают серьги из ушей, скручивают кольца с посиневших пальцев. Каждая новая вспышка молнии, как отпечатавшийся в памяти кадр – лица мужчин, женщин, детей. Они лежали в грязи, сваленные в кучу, как попало. Красное смешивалось с черным, дождь смывал кровь в ручьи, которые текли вниз, к реке.

Юй Хань опоздал.

Он приехал сюда, как только смог сбежать. Чтобы предупредить: «Клан Юй нарушил слово, договор не стоит бумаги. Вам нужно бежать». Но когда он прибыл, все было уже кончено.

Он – опоздал.

– Ты вовремя, – сказал Второй, выходя из тени крыльца. Его голос звучал странно легко, почти игриво. – Трупов слишком много.

Плащ второго наследника клана Юй был распахнут, воротник залит чем-то темным. Он медленно и методично вытирал лезвие о полу пиджака, изредка поворачивал голову, прислушиваясь, и проводил языком по губам, пробуя вкус воздуха.

Юй Хань крепче сжал ручку зонта.

– Зачем? – спросил он очень спокойно. – Цзян уже отдали нам землю. Отец сказал – напугать, но не убивать. Мы договорились

Второй остановился и посмотрел прямо на него – глаза с расширенными зрачками, но хищный взгляд сфокусирован. И вдруг рассмеялся – коротко и тихо.

– Договорились? – переспросил он, подходя ближе. Не замахнулся, просто положил тяжелую ладонь на плечо Юй Ханя и тихо надавил, впиваясь пальцами. – Отец не говорил «да», но и не говорил «нет». Земля уже наша, а ты пришел с пустыми обещаниями В нашей семье слово не дают, его покупают или забирают силой. Запомни это, прежде чем снова откроешь рот.

Юй Хань молчал.

– Останься здесь и проверь флигель. Найдешь живых – пристрели, – прошептал Второй, наклонившись к его уху. – Не сможешь – не мешай, иначе младший сын отца сегодня может не вернуться с зачистки.

Он резко стряхнул чужую ладонь с плеча.

– Трупы – в родовой зал. Пусть вся семья Цзян соберется, и сгорит вместе с родовыми табличками. Это – цена твоего слова – Второй ушел смеясь.

Юй Хань двинулся к пристройке. Замедлил шаг и замер – сквозь шум дождя услышав странный звук.

Всхлип. Тихий, почти неразличимый. Мелькнуло что-то белое в щели под крыльцом. Там, за грудой мешков с углем – две точки. Круглые. Черные глаза-виноградины.

Ребенок. Девочка в платье, лет шести. Она сидела, сжавшись в комок, прижав к себе мокрую игрушку. Одно ухо панды она засунула в рот и сосала, не издавая ни единого звука. Волосы мокрые, лицо белое, как мел. Она смотрела на него. Не плакала, не звала на помощь. Просто смотрела.

Юй Хань замер. «Она все видела».

***

Цзян Си не дышала. Она вжала подбородок в колени и зажмурила глаза, чтобы спрятаться. Сапоги остановились в шаге от нее, хлюпнула вода.

Молния снова полыхнула. Она увидела черные волосы, прилипшие ко лбу, темные глаза. Страшный человек смотрел в щель – прямо на нее. Не моргая и не дыша.

Она тоже не моргала. Просто смотрела в ответ, зажав ухо панды во рту, прикусив изо всех сил, и ждала.

Из дома вышли еще трое. Черные длинные тени на фоне горящих фонарей, тянулись к ней по земле, как когти.

– Третий мастер, вы в порядке? У вас все чисто? – спросил один, подходя ближе.

Сапоги остановились у самого края ее укрытия. Человек с пустым взглядом наконец перестал смотреть на нее и медленно повернулся к своим.

Юй Хань поднялся с земли, и быстро передвинулся так, чтобы загородить собой щель под ступенями.

– Третий господин? – переспросил охранник.

– Здесь никого, – сказал Юй Хань спокойно.

– Мы еще не проверили пристройки

– Я сказал – здесь – никого, – он сделал шаг к крыльцу и поднял зонт. – Проверьте дом, – приказал он.

Трое в брезентовых плащах ушли. Юй Хань подождал и оглянулся – никто не смотрел. Пнул мешок – тот, что лежал ближе всего к щели. Не резко, а так, будто случайно задел ногой. Мешок съехал в сторону, загородив вход – девочка исчезла из виду.

Цзян Си смотрела сквозь щель, как тот-кто-ее-видел развернулся. Поднял зонт, встряхнул – капли полетели во все стороны, и потом ушел, не оглядываясь.

Она смотрела ему в спину и жевала ухо панды, тихо поскуливая от ужаса.

***

Она вылезла из-под крыльца, когда шаги затихли. Ноги затекли и не слушались. Дом был открыт, дверь висела на одной петле. Внутри – темнота, наполненная запахом железа и дыма. Все правое крыло особняка и родовой зал полыхали огнем.

– Мама? – позвала она осторожно, не решаясь шагнуть. Стояла на пороге, прижимая к себе панду, и смотрела на разбитые чашки на полу. Осколки белого фарфора, с нарисованными птичками – любимый мамин сервиз. – Мама Мама! Где ты! – крик вырвался сам, отчаянный и тонкий.

– Девочка? Жива? – Голос женщины из-за спины прозвучал мягко, но странно ровно, без дрожи и паники.

Ее тут же подхватили на руки. От женщины пахло благовониями и лилейником, как в дедушкином саду, а ещё – спиртом, как в больнице. Зонт над головой был большим и безупречно белым.

– Все хорошо, теперь все хорошо, – прошептала женщина, и ее пальцы, сжимавшие Цзян Си, были крепкими и ледяными, как тиски. – Твоя мать ждет. Мы сейчас уйдем отсюда.

Цзян Си выпустила игрушку и крепко обхватила чужую шею руками – не отцепить. Уткнулась носом в теплую мягкую ткань чужого ципао и когда ее сухо похлопали по спинке разрыдалась.

***

Он вернулся за ней на рассвете.

Дождь уже кончился, небо было серым, тяжелым и тусклым. В воздухе пахло гарью и жженым мясом. Родовой зал дома Цзян и половина построек сгорели дотла. От почерневших обугленных балок поднимался тонкий, едкий дым от которого щипало глаза. От крыльца, под которым прятался ребенок, остались одни головешки.

Юй Хань стоял на пепелище. Смотрел на дымящиеся угли. На черные бревна, которые еще шипели от утренней росы. На кучу золы там, где вчера была крыша.

Он обошел дом. Каждый угол. Каждую комнату – то, что от них осталось. Стены, которые еще держались, но внутри – пепел и пустота. Он искал ее. В сарае, в подвале. В саду за домом. Девочки не было.

Он нашел только игрушку.

Маленькую мятую панду с оторванным ухом. Она валялась в доме, у самого входа, в луже грязной воды. Юй Хань поднял ее, осторожно разгладил мокрый мех, липкий от сажи. Его шатало от температуры, холода и открывшихся ран на спине. Он сунул игрушку во внутренний карман пиджака.

Сделал шаг назад, и что-то хрустнуло под ногой. Под слоем свежей золы лежала треснувшая пополам обгорелая родовая табличка. Он осторожно, почти нежно сгреб пепел, и прочел имя – «Цзян». А потом медленно опустился на колени и сделал один глубокий поклон в сторону родового зала, коснувшись лбом пепла.

Он не просил за себя – это бессмысленно. И не просил прощения – такое не прощают. Юй – виновны. Он просил за нее. Он не верил в богов, будущие жизни и прошлые, но сегодня первый раз ему захотелось поверить. И попросить. Чтобы благословений, накопленных умершими предками рода Цзян, хватило бы, чтобы сохранить в живых одного единственного ребенка.

Он встал, тяжело опираясь на трость, которую нашел в саду. И пошел прочь, не оглядываясь.

Вязкую серую пелену тумана разрезал протяжный гудок парохода над Хуанпу. Тяжелый низкий звук плыл в воздухе, тихо угасая.

Над Хуайченем поднимался новый беспощадный день.

Глава 2. Приют

Закрытый «особый» приют «Тихая заводь» располагался на южной окраине Тайпина, за линией трамвайных путей, где кончалась бывшая французская концессия и начиналась зона старых складов. Внешне – неприметное двухэтажное здание из серого кирпича, с облупившейся краской на ставнях и покосившейся черепицей на крыше. Когда-то здесь был чайный дом, потом гостиница, теперь – пристанище для девочек, у которых не было ничего своего.

Даже имени.

Чень Си не помнила, как попала сюда. Только – дождь и холод. Ей сказали – она долго болела, прежде чем пришла в себя. Высокая температура держалась больше двух месяцев. «Шок и переохлаждение», – говорил врач в белом халате, пахнущий карболкой. «Воспоминания сгорели от температуры», – шептались воспитательницы за дверью. Этого она тоже не помнила – ей рассказали. Все, что было до шести лет, просто стерлось из памяти.

Имя «Си-Си» ей дали, потому что это единственное, на что она случайно отреагировала – дрогнула, когда медсестра позвала так ребенка в соседней палате.

А иероглиф «Чень» выбрала старшая сиделка, потому что он значил – «прошлое». «Чень», как «прошлое, которое нельзя вернуть». Разве может быть лучшее имя для ребенка, потерявшего память?» – смеялась она, в восторге от собственной оригинальности.

Чень Си не смеялась. Она просто кивала. Так она – безымянная, стала Чень Си. «Си», как «прилив, который приходит на закате». И «Чень» – как «прошлое».

Ушедшая красота вечерней воды, которую больше никогда не вернуть.

Когда ей исполнилось тринадцать, она первый и последний раз попыталась сбежать, ничего не планируя заранее.

Просто встала ночью, когда воспитательницы уснули, и вылезла через окно прачечной. Добралась до трамвайной остановки, села в первый вагон с деревянными скамьями. Думала, что если уехать достаточно далеко, приют ее забудет.

Ее нашли через шесть часов.

Билет стоил больше, чем у нее было монет в кармане. Кондуктор в форменной фуражке высадил ее на конечной, у депо, где пахло мазутом и влажным углем. Там ее уже ждали – двое мужчин в черных кожаных плащах и фетровых шляпах. Они не представились, ничего не объяснили. Просто взяли за локти – крепко, до синяков – и повели обратно.

В тот вечер в приюте ей показали, что означает «цена побега», и «что бывает с теми, кто нарушает правила». Ее отвели в холодную кладовую на первом этаже.

Там, среди ледяных блоков и ящиков с чаем, на полу лежало тело. Девушка лет восемнадцати, в хлопковом голубом ципао. С застывшим взглядом в потолок и тонкой красной нитью на шее. «Канарейка, которая решила спеть не ту песню», – сказала воспитательница, запирая дверь. Чень Си, дрожа, забилась в самый дальний угол, подальше от остывшего тела. Она не плакала – бесполезно, слезы еще ни разу ей не помогли, и не кричала. Приют – это место, где тебя никто не слышит.

Чень Си провела рядом с ней ночь. И больше никогда не пыталась сбежать.

***

«Она» появилась в приюте, когда Чень Си исполнилось четырнадцать.

Женщина в черном шелковом ципао, с седыми прядями в гладко зачесанных волосах, собранных в низкий пучок, скрепленный нефритовой шпилькой. С холодными глазами, которые смотрели оценивающе и жестко.

«Она» входила в общую комнату, и вместе с ней на столе появлялись: тяжелая серебряная пепельница, пузатый глиняный чайничек и метроном. Тягучий горьковатый запах лилейника смешивался с пряной терпкой коричной сладостью Жоу Гуя. Запах был дорогим, чужим. Совсем не приютским.

– Ее зовут Линь Юэ, – прошептала воспитательница, опуская взгляд. – Не перечь ей. Никогда.

Линь Юэ приходила раз в месяц. Ставила метроном, садилась в кресло у окна, разглядывала их и молчала. Иногда проверяла тетради с каллиграфией, иногда – просила улыбнуться, пройтись по комнате. Иногда – просто постоять, глядя в большое старое зеркало в тяжелой раме.

– Хорошо. Продолжай, – говорила она. Голос всегда был ровным, без эмоций.

Чень Си не знала, что именно «хорошо». Не знала, зачем ее рассматривают, как фарфор на полке лавки в Монкоке. Она узнала об этом только через два года.

В тот день в комнату пригласили троих. Все – приютские. Все – одного возраста, все – чем-то неуловимо похожи: одинаковый рост, одинаковый разрез глаз, плавность в движениях, как у девушек из Цзяннани.

Маятник на столе двигался из стороны в сторону, отсчитывая ровные, безжалостные удары. Тик-так. Тик-так.

Линь Юэ не подняла глаз. Налила темного чая в пиалу, отпила и тихо сказала, точно в такт метроному:

– Садитесь. Начинаем.

Она устроилась в центре, положив на стол желтый конверт с потертыми краями и шелковыми тесемками. Такие конверты в старом Тайпине использовали для хранения контрактов, долговых расписок и семейных тайн.

– Это – не случайность, – сказала Линь Юэ, откинувшись на спинку стула. Медленно провела пальцем по ободку пепельницы. – Каждую из вас отобрали за внешность, возраст и отсутствие корней. Нет родственников, которые будут искать, нет прошлого, которое будет мешать. Вы исполнительны, обучаемы и у каждой – совершенно чистое досье. Но… мне нужна только одна.

Девочки стояли перед ней – навытяжку, как на осмотре. Метроном щелкал, отсчитывая не время – шансы. Тик. Так. Тик. Так.

Они молчали. Маятник – двигался.

– Старайтесь. Это ваша возможность изменить жизнь.

Линь Юэ приказывала сесть, встать. Пройтись, спеть, рассмеяться, потанцевать. Наклонить голову и улыбнуться. Трогала волосы, смотрела зубы, измеряла талию мягкой лентой, проверяла осанку у стены. Спрашивала об оценках и интересах, иногда доставала фотографию и сравнивала на ней что-то.

В итоге – две другие ушли, опустив глаза. Чень Си – осталась.

– Ты не спросила, почему выбрали тебя.

– Спрошу, если вы разрешите, госпожа.

Линь Юэ сухо усмехнулась. Развязала тесемки конверта и передала ей фотографию: девушка в белом платье с чистой улыбкой. Они все трое были чем-то неуловимо на нее похожи. Но в глазах этой, на фото, было что-то, чего у них не было – счастье. Живое и настоящее.

– Ее звали Сунь Лань. Она умерла шесть лет назад. Нам нужно, чтобы она ожила.

Чень Си медленно моргнула.

– Четырнадцатая стратагема, – произнесла Линь Юэ очень буднично. – «Позаимствовать труп, чтобы вернуть душу». Нам нужна копия. Идеальная подделка. И ты должна стать ею. Не похожей, а – ею.

Она смотрела на фотографию и не понимала. Стать «копией кого-то», это значит… ей нужно перестать быть собой?

Она тогда не знала, что возненавидит эту мертвую женщину. Что эта улыбка будет преследовать ее годами во сне, отражаясь в каждом зеркале и каждом чужом взгляде.

– Тогда почему именно я, госпожа? – спросила Чень Си.

Линь Юэ смотрела на нее долго и изучающе. В ее глазах на секунду вспыхнула жалость и расчет.

– Мне сказали, ты ничего не помнишь до попадания в приют? – спросила она вместо ответа.

– Это так, госпожа. Я долго болела. Не было ни вещей, ни документов, и меня никто не искал. – Единственный «актив» с которым она поступила – это оторванное грязное ухо мягкой игрушки. Этого оказалось совершенно недостаточно, чтобы найти семью, которая ее потеряла.

– С этого момента зови меня «мама». Что касается выбора, – Линь Юэ еще раз смерила ее внимательным взглядом, – узнаешь в свое время. Все имеет свои причины и следствия, начало и конец. Я выбрала тебя, потому что ты подходишь для этой цели лучше всего, – продолжила Линь Юэ. – А теперь, что ты должна сказать?

Чень Си помолчала. В горле пересохло.

– Спасибо, что выбрали меня… «мама».

***

Бумаги Линь Юэ показала ей через два дня – контракт на толстой шероховатой рисовой бумаге, с печатью организации – красный круг с иероглифом «тишина» в центре.

– Ты не рабыня, – сказала она, постукивая пальцем по сургучной печати. – И сейчас не эпоха Тан, но по сути в мире ничего не изменилось. Рабов просто больше не называют рабами, но людей можно купить и продать. Тебя продали в детстве, когда передали в приют. Твой контракт принадлежит организации. Ты – инвестиция, а инвестиции должны окупаться.

Чень Си кивнула. «Особый» приют для особых детей с особыми условиями. Каждая из них с детства знала, что была «живым товаром». Им постоянно напоминали, сколько вложено в их обучение: каллиграфия, этикет, языки. Что они «должны жизнь», и смогут оплатить долг, только принеся прибыль.

– Если думаешь отказаться – не стоит, – усмехнулась Линь Юэ, видя, как она долго смотрит на бумаги. Влажные красные чернила на маленькой подушечке казались слишком яркими.

Чень Си отказываться не планировала. Предложение было лучше, чем быть просто проданной в «наложницы» или «канарейки» – за два месяца из приюта передали троих новым «хозяевам». Лучше, чем холодная кладовая. И потому что она помнила, что бывает с теми, кто решает не отдавать долги.

В прошлом году пара девочек на год старше отказались подписывать бумаги. Одна – просто пропала, исчезла, как дым; другую нашли через день в реке, у моста. А жемчужную заколку умершей Чень Си видела на воспитательнице через неделю.

Дорогих заколок у Чень Си не было. Но ей очень хотелось жить. Желательно – лучше, чем сейчас.

И потому, когда Линь Юэ пододвинула контракт, она не колебалась. Промокнула подушечку большого пальца, и оставила яркий красный оттиск в углу листа. Бумага впитала алую тушь.

– Умница, – довольно похвалила Линь Юэ. – Завтра переезжаем в Хуайчен. Вещи можешь не брать – в новой жизни у тебя будет все новое. Ты же там еще не была? Я уверена, тебе там непременно понравится, – сказала она и сухо рассмеялась, непонятно почему.

***

В ночь перед отъездом Чень Си снились кошмары.

Гроза. Ливень, раскаты грома, щелчки затворов и звуки выстрелов. И глаза – темные и пустые, черные, как замерзшая река. Как будто кто-то пристально смотрел на нее во сне, не отводя взгляда.

Она проснулась в холодном поту и долго сидела на узкой кровати, обхватив колени руками.

Потом взобралась на подоконник и подышала на холодное стекло. Туманное пятно медленно расплывалось, и она водила по нему пальцем, рисуя невидимые иероглифы:

«Завтра я уезжаю из приюта в Хуайчен. Меня зовут Чень Си. Мне шестнадцать. Я не помню прошлого. Меня выбрали, потому что у меня нет семьи, и потому что я похожа на мертвую женщину.

И я не знаю, что меня там ждет».

Глава 3. Клетка

Хуайчен оказался хмурым, дождливым и слишком шумным. Трамваи звенели на поворотах, неоновые вывески отражались в лужах, из открытых окон кафе лился джаз. Речной воздух пах влажностью Хуанпу. Совсем не похоже на тихий Тайпин.

Дом Линь Юэ в пригороде прятался за высокой каменной оградой, у подножия холма, за которым начинался бамбуковый лес. Старый, двухэтажный, такой, какой и положено снимать семье скромного достатка, состоящей из двух женщин – матери и дочери.

– Твоя комната вторая слева, – сказала Линь Юэ, распахивая дверь. – Располагайся, завтра – начнем.

Чень Си осторожно вошла.

Комната была маленькой и узкой, окна выходили на лес. Кровать, стол, стул, шкаф и большое зеркало во весь рост в тяжелой раме из черного дерева. Больше – ничего.

Чень Си провела пальцем по холодной поверхности стола – нет пыли и ни единой царапины. Стерильная чистота. Постельное – тоже с иголочки. Она осторожно присела на край кровати и подпрыгнула – новый матрас спружинил. На секунду ей показалось, что у нее впервые появится что-то свое. Собственное. Место, которое она сможет назвать домом.

Но Чень Си – ошиблась.

Это была не комната, это была клетка. А зеркало на стене повесили не для того, чтобы любоваться собой. А для того, чтобы учиться быть кем-то другим.

***

Лицо Юй Ханя она увидела впервые в дождливый вторник.

На черно-белой фотографии – уставший мужчина около тридцати. Черные волосы, зачесанные назад. Лицо – жесткое, с острыми скулами и глубокими тенями под глазами. Губы сжаты. Взгляд – тяжелый, пустой, как замерзшая река.

Линь Юэ качнула маятник – метроном затикал. Тик-так. Тик-так.

– Юй Хань, – сказала она, постукивая ногтем по снимку. – Последние пять лет – глава клана Юй. Ему тридцать два. Не женат и никогда не был. Первая и единственная невеста погибла шесть лет назад в ночь перед свадьбой. Детей нет.

Она положила вторую фотографию поверх первой.

– Внебрачный сын предыдущего главы, Юй Фэна. В семье – третий. Принят в клан не сразу, начинал с самых низов, с отрядов зачистки, выполнял для клана самую грязную работу. До сих пор имеет связи в кварталах и является признанным главой у части банд Хуайченя.

Линь Юэ выложила рядом фотографию Сунь Лань. Девушка в белом шелковом ципао.

– Невеста. Накануне свадьбы ее похитили и убили. До этого господин Юй был обручен в течение двух лет и не стремился к власти. Этот момент оказался поворотным для всего клана Юй, – Линь Юэ тихо удовлетворенно усмехнулась. – В течение одного года умер старший сын, глава погиб при невыясненных обстоятельствах. Второй мастер пробыл главой клана всего несколько недель, затем признан недееспособным и заключен в психиатрическую лечебницу. Сейчас находится на лечении в Швейцарии.

Она подняла глаза на Чень Си.

– Как ты думаешь, какими способностями должен обладать человек, чтобы подняться с позиции внебрачного сына до главы? И убрать всех наследников за один год?

Чень Си молчала. Метроном отсчитывал секунды. Тик-так.

– Почему нельзя просто убить его?

После «приюта» у нее осталось мало иллюзий о том, как люди привыкли решать такие проблемы.

– Потому что это решение заказчиков, – Линь Юэ приподняла тонко подведенные карандашом брови, – трупы не приносят выгоды. Юй не управляем, как человек, у которого практически нет слабостей и интересов. На территории Хуайчена он теперь почти неприкасаем. Шесть покушений только за этот год и он все еще жив. К нему не подобраться, мы пробовали.

Она взяла Чень Си за подбородок, и повернула ее лицо к свету. Ледяные пальцы Линь Юэ пахли Жоу Гуем и дорогим табаком.

– Но если он сам захочет приблизить тебя к себе, и сделать «своей» – тогда это совсем другое дело, понимаешь?

Чень Си послушно опустила ресницы.

– Если у него нет слабостей – их можно создать, – продолжила Линь Юэ. – Для этого и нужна ты. Раз «слабость» когда-то была, нам нужно просто воссоздать ее достоверную копию. Обмануть императора, чтобы переплыть море.

– Он опасен, – сделала вывод Чень Си.

– Да.

– Жесток?

– Когда надо. В течение последних пяти лет в его окружении не появлялось новых лиц, ни одного. Большинство поднялись вместе с ним. Преданы до гроба, – Линь Юэ тяжело вздохнула. – Параноидален. Не идет на контакт, не заводит связей – мы отрабатывали этот вариант. Не поддерживает отношения в свете. Клан Юй «закрыт», как сейф. Чтобы попасть внутрь, нужны особые условия.

– А если он не захочет меня?

Линь Юэ усмехнулась.

– Он – захочет. Он один шесть лет. Он устал. Он ищет даже не любовь – утешение, – Линь Юэ на мгновение прикрыла глаза. – Когда ты уже терял, ты готов рисовать лепешку, чтобы утолить голод. Он – такой же – будет цепляться за любую надежду. Никто не откажется от второго шанса изменить прошлое.

– И вы дадите ему меня.

– И я дам ему тебя.

***

Посмотреть на того, «кто будет цепляться за любую надежду», она сбежала через два месяца после переезда в Хуайчен.