Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2

Платон Пантелеймонович замер. Пенсне согласно звякнуло.

– Видите? – обратился он к фикусу в углу, но достаточно громко для окружающих. – Вот оно, торжество дисморфофобии! Это психическое расстройство, любезные мои, при котором субъект зацикливается на мнимом дефекте внешности. Девочка думает, что ее лицо – ландшафт после бомбежки, хотя это лишь когнитивное искажение. Она раба своего отражения, пленница кривого зеркала собственной психики. Бедняжка не понимает, что дисморфофобия – это лишь тень истинного экзистенциального ужаса перед несовершенством материи…

Он сделал глоток и вдруг его взгляд хищно заблестел. Голос из бархатного баритона превратился в хриплый шепот заборного философа.

– А ведь все почему? Потому что баба без изъяна – это как водка без закуски, скучно и в голову не бьет. Вот она мазюкает свой нос, дура, а не соображает, что настоящая девка должна быть с душком, с червоточинкой! Мы ж не в музее, чтоб на пропорции пялиться. Дисморфофобия эта ваша – просто ширма для того, чтоб не признавать: тянет-то нас не к греческим носам, а к мясистым ляжкам и такому перегару страсти, чтоб ажно шуба заворачивалась.

Платон Пантелеймонович подался вперед, обдавая фикус кофейным дыханием.

– Черт с ним, с носом! Пусть он хоть синий будет, лишь бы юбка короче, а помыслы жирнее. Гляньте на нее: трет щеки, мучается, просвещается в своих комплексах… А в это время настоящие бабищи, у которых телеса колышутся, как студень на поминках, и плевать они хотели на симметрию, – вот где жизнь-то кипит! Сзади подойти, по хребту погладить, чтоб она взвизгнула, как недорезанная свинья, – вот вам и вся эстетика.

Платон Пантелеймонович смачно сплюнул на паркет и плотоядно облизнулся.

– Все эти ваши «дефекты» – просто повод затащить ее в конуру и показать, что у Пантелеймоныча никакой фобии на кривые ноги нет, лишь бы давала жару, как печка в феврале. Тьфу, пудра! Слюни пускать надо, а не зеркальца протирать. Дайте мне бабу с косым глазом, лишь бы в койке была как электропила «Дружба», и я вам докажу, что любой изъян – это просто дополнительная зацепка для правильного мужика!

Он грохнул чашкой о блюдце, забрызгав манжеты, и посмотрел на плачущую даму с такой плотоядной нежностью, что та немедленно спрятала зеркальце и пулей вылетела из кофейни.

– Ушла, – констатировал Платон Пантелеймонович, возвращая пенсне на место. – Видать, осознала глубину своего несовершенства перед лицом подлинного ценителя натуры.

Диссидент

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия», поджав губы так, словно дегустировал саму вечность. Перед ним остывал раф с лавандой, а в руках покоился томик мемуаров, который он листал с лицом человека, лично принимавшего присягу у всех европейских монархов. Платон Пантелеймонович считал себя хранителем духа высокой культуры, последним бастионом приличия в мире, где, по его мнению, даже воробьи чирикали без должного пиетета к синтаксису.

– Взгляните на этот свет, – изрек он в пустоту, обращаясь к официанту, который вытирал соседний столик. – Какое серое, тоталитарное небо. Совершенно не барочно. Это небо давит на личность, оно ограничивает право облака на самовыражение.

Официант кивнул, думая о чаевых.

– Вот и диссидентство, – продолжал Платон Пантелеймонович, воздев палец. – Это ведь не просто политический жест. Это, батенька, экзистенциальный бунт против единообразия. Вспомните шестидесятые: Сахаров, Солженицын... Люди шли против системы, потому что их дух не умещался в прокрустово ложе государственного одобрения. Диссидент – это тот, кто говорит «нет» коллективному «да», даже если за это «нет» ему придется пить казенный чай в местах весьма отдаленных.

В этот момент за соседний столик присела дама в излишне тесном трикотажном платье. Она громко прихлебнула латте, и капля молочной пены осталась у нее над верхней губой.

Глаза Платона Пантелеймоновича остекленели. Благородный пафос начал стремительно линять, как дешевый ситец под дождем.

– Диссидент... – пробормотал он, и голос его из бархатного баритона превратился в маслянистый шепот. – Это ведь как та баба из пятой парадной, Люська. Она тоже, знаете ли, шла против системы. Все в лифчиках ходят, а она – в знак протеста, видать, – груди на волю выпустила под тонкую кофту. Вот это я понимаю, гражданское неповиновение.

Он подался вперед, забыв о лавандовом рафе.

– Вы посмотрите на этот политический строй ее бедер. Это же чистый самиздат! Такую запрещенку в приличном обществе не печатают, ее только под полой передавать, потея от восторга. А эти ее... взгляды на жизнь? Они же выпуклые, как лозунги на демонстрации! Она когда по коридору идет, у нее филейная часть так вольнодумно колышется, что сразу хочется стать политзаключенным в ее спальне.

Платон Пантелеймонович шумно втянул носом воздух.

– Вот вы говорите – Сахаров, водородная бомба... А вы видели, какая бомба у Люськи в штанах взрывается, когда она нагибается за рассыпанной картошкой? Там же такой радиус поражения – полдвора мужиков сразу в коме. Это же подрыв основ! Это ж такая оппозиция, что у меня лично мачта встает на защиту демократии. Она ж, сучка, когда ляжками своими в переулке мелькает, у меня вся эрудиция в штаны падает и там начинает бешено аплодировать. Вот она, истинная борьба с режимом – когда режим у тебя в штанах такой, что никакой КГБ не уложит!

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, вытирая вспотевший лоб салфеткой. Официант уже давно исчез. Похотливый окинул зал мутным взором и горько добавил:

– Никакого уважения к интеллектуальному поиску. Одни бабищи на уме.

Диссонанс

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Элегия», придерживая мизинец над чашкой безвкусного глясе. Его облик излучал такую густую респектабельность, что даже пролетавшие мимо мухи, казалось, замедляли полет, боясь нарушить ауру интеллектуального превосходства. Платон Пантелеймонович размышлял о судьбах цивилизации.

«Мир, – думал он, поправляя пенсне, – есть лишь зыбкое марево идей, где объективная реальность пасует перед мощью субъективного восприятия. Все вокруг – лишь тени в пещере, если вспомнить старика Аристокла».

В этот момент за соседним столиком произошло нечто вопиющее. Юная дама в строгом сером костюме, запутавшись в собственных мыслях и длинных полах плаща, попыталась одновременно встать, подхватить сумочку и допить эспрессо. Результат был катастрофичен: сумочка зацепила край блюдца, и кофейная гуща живописно расплылась по ее белоснежной блузке.

– Ах, какой когнитивный диссонанс! – вскрикнула дама, глядя на пятно.

Платон Пантелеймонович встрепенулся. Слово «диссонанс» вошло в его сознание, как раскаленный лом в масло.

– Вы совершенно правы, сударыня, – пророкотал он, подаваясь вперед с грацией сытого удава. – Диссонанс! Величайшая трагедия разума. Ведь что это такое? Это когда ваши ожидания – чистота этой крахмальной ткани – входят в клинч с суровой правдой бытия в виде кофейного осадка. Психика страдает, она ищет оправдания, она корчится, пытаясь примирить непримиримое!

Он встал, чувствуя, как внутри закипает привычный зуд.

– Вот и в политике так же: говорят о мире, а закупают снаряды. Диссонанс? Безусловно! Но знаете ли вы, где этот разрыв между формой и содержанием достигает своего апогея? Где этот диссонанс становится поистине... сочным?

Голос Платона Пантелеймоновича внезапно утратил бархатистость, в нем послышалось хриплое придыхание. Он сделал шаг к опешившей женщине.

– Взять хотя бы вас. Вы сейчас вся такая «когнитивная», в очках и с Лотманом под мышкой. Но этот диссонанс – он же так и манит! Ведь под этим вашим серым чехлом, я уверен, скрывается не логика, а чистая, первобытная стихия. Мы тут рассуждаем о высоких материях, а я ведь вижу, как эта жижа на блузке подчеркивает то, что вы так старательно прячете за умными словами.

Он облизнулся, и его пенсне как-то подозрительно запотело.

– Истинный диссонанс – это когда такая фифа строит из себя недотрогу, а сама, небось, мечтает, чтоб ее зажали в какой-нибудь грязной подворотне между баками с мусором. Да-да, милочка! Вся ваша эрудиция – это просто ширма для того, чтоб скрывать свои потные фантазии о волосатых мужиках. Вы же специально облились, я вас раскусил! Это же зов, это же приглашение в стойло! Хватит ломаться, я ж вижу по глазам: тебе не Кант нужен, а крепкая затрещина по мягкому месту и чтоб пахло не кофе, а перегаром и животной страстью в канаве!

Дама, побледнев, схватила сумку и пулей вылетела из кофейни. Платон Пантелеймонович проводил ее тяжелым взглядом, сел на место и снова поднял мизинец.

– Какое отсутствие пластичности ума, – вздохнул он. – Люди совершенно не умеют работать с внутренними противоречиями.

Диссоциация

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна кофейни, сложив руки за спиной с видом античного философа, наблюдающего за падением Трои. Его лорнет, некогда купленный на антикварном рынке по цене телевизора, победоносно сверкал, отражая весеннее петербургское солнце.

– Как прискорбно, – цедил он сквозь зубы, обращаясь к случайной мухе на стекле. – Человечество окончательно утратило субъектность. Мир пребывает в состоянии онтологического сиротства.

В этот момент за соседним столиком молодая дама в слишком тугой шляпке неловко взмахнула рукой и опрокинула на свои колени чашку горячего какао. Она замерла, глядя на пятно с таким видом, будто оно – дыра в иное измерение, и лишь через минуту тихо охнула.

Платон Пантелеймонович встрепенулся. Его ноздри расширились.

– Вот оно! – воскликнул он, подходя к даме с грацией старого козла. – Чистейший акт диссоциации! Вы видите, милочка? Вы отделились от собственной юбки. Ваше «Я» в ужасе бежало из этого бренного тела, не желая признавать родства с коричневой жижей. Диссоциация – это ведь когда психика, бедняжка, говорит: «Это не со мной, я в домике, а тело пусть само разбирается с этой липкой катастрофой». Это разрыв связей между сознанием, памятью и чувством собственной идентичности. Вы сейчас – не вы, а просто набор атомов в мокрой ткани.

Дама попыталась промокнуть пятно салфеткой, но Платон Пантелеймонович навис над ней, как грозовая туча.

– Но позвольте, – его голос из бархатного баритона вдруг стал переходить в дребезжащий фальцет. – К чему эти прелюдии? Эта ваша диссоциация – она же везде. Вот взять обычную бабу... Идешь ты, к примеру, к Зинке из второй парадной. Зинка – она ж как эта чашка. С виду – фарфор, культура, цитаты из классиков, а копни глубже – там такой кипяток, что яйца вкрутую сварятся. И вот она лежит, глаза в потолок, и делает вид, что ее тут нет. Диссоциирует, зараза! Тело ее тут, сопит, а мысли – в Париже или за покупкой новых рейтуз.

Он наклонился ближе, обдав даму запахом дешевого табака и мятных капель.

– Ты ей, значит, про вечное, про метафизику плоти, а она как будто из розетки выключилась. «Платон Пантелеймоныч, – говорит, – а не пора ли вам за чекушкой?» Тьфу! Самое натуральное расщепление личности. Снаружи – мадам, а внутри – старая хабалка, которая только и ждет, чтоб ты отвернулся, чтобы сожрать твою котлету. Женская природа – это сплошной зазор между тем, что она обещает взглядом, и тем, какой бардак у нее под подолом. Они ж все такие: ноги врозь, а душа в отпуске. Пока ты там трудишься, потеешь, она уже диссоциировала в сторону новой шубы. Гнилое нутро под кружевами, вот что я вам скажу!

Дама, наконец, обрела дар речи, схватила сумочку и, не оборачиваясь, выбежала из кофейни.

Платон Пантелеймонович с сожалением посмотрел ей вслед через лорнет и величественно произнес:

– Опять бегство от реальности. Типичный случай потери контакта с объективной действительностью. Пойду поищу более... цельную натуру. В рюмочной на углу как раз обещали завоз свежей воблы и недиссоциированных вдов.

Дистимия

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, подперев подбородок сухой ладонью с аккуратно подпиленными ногтями. Его пенсне отражало осеннюю петербургскую хмарь, разлитую за окном. В мыслях его царил Парфенон.

– Какая, однако, разлита в атмосфере метафизическая заторможенность, – шептал он, глядя на прохожих. – Мир пребывает в состоянии некоего затяжного недомогания, лишенного остроты великой скорби, но исполненного серой тягучести.

Платон Пантелеймонович мнил себя последним хранителем античной меры в этом мире суеты.

– Дистимия, – прошептал он в пенку своего латте. – Вот бич нашего века. Это вам не вульгарная депрессия, когда человек лежит лицом к стене и пускает слюну. Нет, дистимия – это аристократическое уныние, затяжное, как плохая погода в Лондоне. Это расстройство настроения, которое длится годами. Человек вроде бы функционирует, ходит на службу, ест суп, но внутри у него – выжженная пустыня и серый кисель.

Он обвел взглядом зал.

– Люди думают, что они просто ворчливы или меланхоличны, но на деле они в когтях хронической субдепрессии. Дистимия лишает мир красок, оставляя лишь 50 оттенков серости… – тут его глаз дернулся, и в зрачке вспыхнул недобрый огонек.

В этот момент за соседним столом официант неловко взмахнул подносом, и на пол с влажным шлепком упал кусок яблочного штруделя.

Платон Пантелеймонович замер. Влажный звук падения теста пронзил его эрудицию, как ржавый гвоздь.

– Вот! – воскликнул он, обращаясь к опешившему официанту. – В этом шлепке – вся суть человеческого падения! Вы думаете, это просто десерт? Нет, это метафора того, как дистимия подтачивает моральные устои. Когда у человека годами понижен тонус, он ищет разрядки. И где он ее находит? Правильно, в самых низменных, самых склизких закоулках плоти!

Он подался вперед, его голос из бархатного баритона превратился в хриплый шепот.

– Ведь что такое баба, когда у тебя в душе этот ваш дистимический туман? Это же просто кусок теплого штруделя, который нужно смять! Я вот давеча видел одну в гастрономе – бедра такие, что в трамвайный проем боком проходит. У нее в глазах явно была хроническая печаль, а в декольте – такая бездна, что никакой Шопенгауэр не вытащит. Я ей и говорю: «Сударыня, ваше уныние требует жесткой мануальной терапии!». А она мне про цены на гречу... Дура!

Платон Пантелеймонович уже не шептал, он рычал, брызгая слюной на Шопенгауэра.

– Дистимия – это когда тебе тошно, и ты хочешь, чтоб тебе стало еще тошнее, но уже в чужой постели! Все эти бабищи с их лифчиками размера «прощай, рассудок» – они же просто ходячие антидепрессанты! Взять бы эту фифу за стойкой, зажать в подсобке между мешками с сахаром, да так приложить, чтоб у нее вся дистимия из ушей вылетела! Чтоб она визжала, как недорезанная пила, пока я буду исследовать ее биологические ландшафты своими потными лапищами! Мировая политика, говорите? Да все президенты только и мечтают, как бы задрать юбку секретарше и впиться зубами в ее рыхлое, как этот штрудель, колено!

Он тяжело задышал, обводя притихшую кофейню безумным взором. Галстук окончательно съехал набок.

– Принесите еще кофе, – вдруг буднично произнес он, поправляя пенсне. – И позовите ту рыжую официантку. У нее, кажется, выраженный дефицит серотонина в районе поясницы. Я готов провести обследование.

Дистинкция

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы так сильно, словно удерживал ими рушащееся здание европейской культуры. Перед ним лежал томик Канта, в петлице поношенного пиджака гордо вял искусственный нарцисс, а в глазах, вооруженных пенсне, застыла скорбь человека, вынужденного дышать одним воздухом с профанами.

– Дистинкция, – прошептал он, пробуя слово на вкус, как редкое бордо. – Вот чего лишен нынешний век. Отсутствие тонкого различения, этой высшей способности духа отделять сущность от явления, превращает общество в невнятную кашу.

Он созерцал петербургскую улицу. За окном шел дождь, но для Платона Пантелеймоновича это был не просто «дождь», а субстанциональное проявление осени, требующее строгой классификации. Он размышлял о том, что дистинкция – это нож хирурга, отделяющий истинное благо от дешевой подделки. Мир за окном казался ему нагромождением логических ошибок.

В этот момент за соседний столик присела девица. Она была в дождевике, который противно скрипел, и с аппетитом вгрызлась в эклер. Капля крема коварно повисла на ее подбородке.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его философский аппарат дал сбой, шестеренки заскрежетали.

– Вот! – воскликнул он, обращаясь к испуганной официантке. – Наглядный пример отсутствия дистинкции! Посмотрите на этот эклер. В нем заложена дуалистическая природа: хрустящее тесто и податливая начинка. Но понимает ли эта особа разницу? Нет! Она смешивает их в хаотическом экстазе. А ведь дистинкция – это прежде всего умение видеть границы.

Он подался вперед, глаза его подозрительно заблестели.

– Знаете, где дистинкция важнее всего? В женщинах. О, тут нужен глаз-алмаз! Вот возьмем, к примеру, среднестатистическую бабу. С виду – фифа в юбке, чистая метафизика, а копни глубже – сплошная физиология. Дистинкция между «дамой» и «бабищей» пролегает не по линии образования, а по тому, как у нее ляжки при ходьбе трутся.

Голос Платона Пантелеймоновича внезапно охрип, приобретая неприятный, сальный оттенок.

– Сидит такая, губы уточкой, а сама небось думает, как бы ей половчее хахаля за шиворот затащить. Различать надо! Одна – как старая кляча, только овса просит, а другая – чистая девиация. Вчера вон у пивного ларька стояла такая… филологиня, прости господи. Юбчонка – одно название, дистинкция между задом и тротуаром практически стерта. Я ей говорю: «Мадам, в вас нет структурной четкости». А она мне что?

Платон Пантелеймонович сплюнул на паркет и вытер рот рукавом пиджака.

– А она мне: «Слышь, очкарик, вали отсюда, пока я тебе четкость на морде не нарисовала». Стерва. А у самой вырез такой, что там не то что Канта – там черта лысого потерять можно. Потная, рыжая, пахнет как немытый чебурек, но зато какая экспрессия! Вот где истинная природа вылезает, когда вся эта культурная шелуха осыпается, как штукатурка в борделе. Все они, в сущности, одинаковые, если дистинкцию-то отбросить и до мяса добраться…

Он замолчал, тяжело дыша и глядя в пустую чашку, где на дне плавала муха, тщетно пытающаяся отделить себя от липкого сиропа.

Дисфемизм

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с видом античного философа, случайно высаженного на берега эпохи, где фарфор заменили биоразлагаемой целлюлозой. Взгляд его, подернутый дымкой экзистенциальной грусти, покоился на томике Кьеркегора, хотя мысли витали в сферах куда более возвышенных. Он размышлял о судьбах цивилизации, о закате Европы и о том, как неудачно подобрана колористика штор в этом заведении.

– Взгляните на этот барометр, – изрек он в пространство, обращаясь к юноше за соседним столом. – Давление падает. Атмосфера сжимается, точно пружина истории. Мы стоим на пороге великого оледенения духа. Скоро все покроется инеем забвения.

Юноша кивнул, опасаясь вступать в дискуссию с человеком, который таскает с собой Кьеркегора и имеет бородку, напоминающую мефистофелевскую.

В этот момент за окном произошло событие ничтожное, но фатальное: полная дама в ярко-зеленом плаще поскользнулась на банановой кожуре. Она не упала, но исполнила серию сложных, панических движений корпусом, пытаясь удержать равновесие.

Глаза Платона Пантелеймоновича вспыхнули недобрым, фосфорическим блеском.

– Вот оно! – воскликнул он, подавшись вперед. – Вы видели этот зигзаг? Это же чистейший дисфемизм реальности. Ведь что такое дисфемизм, мой юный друг? Это когда мы заменяем нейтральное или вежливое обозначение чем-то намеренно грубым, зловонным, бьющим наотмашь. Мы могли бы сказать «неловкое движение», но природа сама выплевывает нам в лицо «нелепую судорогу туши».

Он сделал глоток остывшего кофе и перешел на доверительный шепот, от которого у соседа задергалось веко.

– И ведь так во всем. Вся мировая политика – это сплошной дисфемизм. Мы говорим «геополитический интерес», а на деле это просто чесотка в паху у стареющих вождей. Но позвольте, – голос его вдруг охрип и упал на октаву ниже, – разве женщина в своей сути не есть главный дисфемизм Творца?

Платон Пантелеймонович облизал губы, и маска эрудита начала медленно сползать, обнажая нечто рыхлое.

– Посмотрите на эту корову в зеленом. Она же не просто поскользнулась. Она продемонстрировала нам механику грехопадения. Вся эта их женская натура – сплошная подмена понятий. Называют себя «музами», а копни глубже – там же пот, липкие складки и вечное желание затащить тебя в стойло. Эта мадам в плаще сейчас извивалась, как дешевая шлюха на заплеванном матрасе в портовом притоне, когда ей не доплатили пятак.

Он окончательно отставил Кьеркегора и перешел на хриплый лающий тон:

– А погода? Давление падает, говорите? Да это просто небеса раздвинули ноги, готовясь излить на нас всю свою скотскую сырость. Мир – это не храм, это зассанная подворотня, где каждая туча – грязная баба, мечтающая опорожниться тебе на шляпу. Дисфемизм, батенька! Вместо «дождя» – небесная слякоть, вместо «любви» – судороги в казенных простынях. Все они такие: морду напудрят, цитатами обложатся, а внутри – только склизкое мясо и жажда вытянуть из тебя жилы, пока ты рычишь в их потные подмышки.

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, глядя в пустоту остекленевшим взором. Юноша поспешно ретировался, оставив недопитый латте. Похотливый проводил его презрительным взглядом и буркнул себе под нос:

– Тоже мне, эстет. Еще один прыщавый кобель, не знающий вкуса настоящей помойки.

Дисфория

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с таким видом, будто само мироздание задолжало ему за право созерцать его профиль. В его мыслях все дышало античным величием: кофе был не просто напитком, а амброзией, пропущенной через фильтр экзистенциального томления. Он размышлял о судьбах цивилизации, о том, как энтропия медленно подтачивает колонны европейского духа, и как он, Платон, остается последним атлантом, удерживающим небосвод приличия.

За соседним столиком сидел молодой человек. Он не пил кофе. Он истязал салфетку, терзал ложечку и смотрел на сахарницу с такой лютой ненавистью, будто та была виновна в падении Трои. Это была она – дисфория.

Платон Пантелеймонович, заметив это, приосанился. Он знал, что это за зверь. Это состояние – не просто плохое настроение, а глубокая, болезненная озлобленность. Когда мир кажется не просто серым, а личным оскорблением.

При дисфории человек не грустит, он аккумулирует внутри себя ядовитый кисель из тоски и агрессии, готовый выплеснуться вспышкой гнева на любого, кто неосторожно звякнет чашкой. Это мрачное, напряженное недовольство всем сущим, где каждая мелочь становится детонатором для аффективного взрыва.

Молодой человек вдруг сорвался: он швырнул ложечку на пол и прошипел официанту нечто столь злобное, что даже фикус в углу пожелтел.

– Видите? – обратился Платон Пантелеймонович к пустой чашке, а затем и к случайному соседу. – Типичный пример. Человек во власти дисфории. Его дух стеснен, его желчь кипит, он ищет врага в каждом атоме воздуха. Это же чистая метафизика недовольства! Но позвольте, разве эта агрессия не есть лишь сублимация?

Он подался вперед, и его глаза масляно блеснули.

– Ведь если вдуматься, – голос Платона стал тише и вязче, – вся эта ваша «дисфория» – от недобора. Вот парень бесится, зубами скрипит, на сахарницу кидается. А почему? Потому что нет в нем того огня, который дает бабья плоть, тяжелая, как деревенский творог. Ему бы не таблетки пить, а завалиться к какой-нибудь Людке из овощного. Чтобы она его, доходягу, придавила своими необъятными телесами, чтоб потом от него несло не депрессией, а перегаром и дешевыми духами «Шанс».

Платон Пантелеймонович облизнул губы, и его эрудиция окончательно дала трещину.