Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2

– Взгляните, милейший, – обратился он к случайному прохожему, указывая тростью на глыбу замороженной говядины, – как безжалостно время консервирует сущее. В этом ледяном безмолвии скрыта метафизика ожидания.

Прохожий ускорил шаг, но Платон Пантелеймонович уже вошел в раж. Темой дня была дефростация. Он читал об этом в засаленном журнале «Пищевая промышленность», который стащил из поликлиники, и теперь нес знание в массы.

– Большинство обывателей, – вещал он в пустоту, – совершают преступление против материи, ввергая плоть в кипяток или, боже упаси, под струю горячей воды. Это варварство! Дефростация – это таинство пробуждения клеток. Истинная дефростация должна быть медленной, в холодильной камере при температуре плюс четыре. Только так влага, обращенная в лед, успевает впитаться обратно в волокна, не разрушая их нежной структуры. Это как возвращение из небытия.

Он остановился, завороженный собственной эрудицией. В этот момент из дверей магазина вышла дородная дама в тесном пальто. Она неловко поскользнулась, взмахнула авоськой, и из ее пакета на асфальт выпала подтаявшая куриная тушка, скользкая и розовая.

Глаза Платона Пантелеймоновича сузились. В благородном профиле проступило что-то хищное, крысиное.

– Вот! – вскричал он, тыча пальцем в курицу. – Типичный пример поспешности! Посмотрите на этот сок, вытекающий безвозвратно. Это же чистый гистидин и креатин, уходящие в сточную канаву! А почему? Потому что вы, мадам, не имеете терпения. Вы хотите все и сразу.

Он шагнул к даме, и его голос внезапно потерял академическую бархатистость, обретя хриплые, маслянистые нотки.

– С бабами ведь точно так же, – просипел он, облизнув сухие губы. – Думаете, ее можно сразу в кипяток? Нет, бабу надо дефростировать постепенно, чтоб соки не растеряла. Сначала холодком ее придержать, чтоб она, значитца, заиндевела от твоего пренебрежения, а потом – по четыре градуса в час, медленно, чтобы каждый мускул изнутри отходить начал, соком наливаясь.

Дама попятилась, но Похотливый уже вошел в пике своего излюбленного безумия. От прежнего философа осталась лишь кривая ухмылка.

– А вы их сразу на сковородку прете, дурачье. А она там, на сковородке-то, сожмется, станет жесткая, как подошва у старого сапога, и воняет паленым. Настоящая дефростация – это когда ты ее, розовую, пальцем тычешь, а она податливая, сопливая, льдом уже не колет, но еще и не закипела. Эх, пошли нынче девки – сплошная глазурь ледяная, весу много, а как оттает – так одна вода в тазу и остается, и жарить-то нечего, тьфу!

Платон Пантелеймонович сплюнул на обледенелый тротуар, поправил пенсне, которое теперь сидело на нем как на старом сатире, и побрел прочь, бормоча под нос о том, что у молодых нынче совсем нет выдержки в вопросах оттаивания филейных частей.

Децимация

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна кофейни, заложив руки за спину с видом государственного мужа, застигнутого за раздумьями о судьбах Отечества. Его пенсне отражало осеннюю петербургскую хмарь, а крахмальный воротничок подпирал подбородок с такой важностью, будто на нем держался весь стоицизм Античного мира.

– Взгляните, душенька, – обратился он к официантке, – какой фатализм в движении этих облаков. Чистый эсхатологический восторг. Мир застыл в ожидании некоего великого очищения, не находите?

Официантка, протиравшая соседний столик, лишь неопределенно хмыкнула. Платон Пантелеймонович удовлетворенно прикрыл глаза. Его ум, воспитанный на латыни и мемуарах, жаждал строгого порядка. Он как раз размышлял о том, что современному обществу не хватает античной дисциплины, когда за окном произошло досадное недоразумение: трамвай скрежетнул на повороте, и очередь на остановке, охваченная внезапной паникой перед брызгами из лужи, поредела ровно на несколько человек, отступивших в арку.

– Вот! – воскликнул он, ткнув пальцем в стекло. – Стихийная децимация! Вы хоть понимаете, милочка, какой глубокий смысл сокрыт в этом случайном отсеве?

Платон Пантелеймонович выпрямился, и в его глазах блеснул недобрый огонек.

– Децимация, – пропел он, – это ведь не просто казнь каждого десятого по жребию, как практиковали в римских легионах за трусость или потерю знамени. Это высшая форма математической справедливости! Представьте: строй суровых мужей, тишина, и вдруг – рок! Десятый делает шаг вперед, чтобы принять смерть от рук своих же товарищей. Девять живут в вечном страхе и стыде, а десятый... ну, десятому уже все равно. Это очищение строя, когда коллективная вина искупается кровью единиц.

Он сделал паузу, и его лицо вдруг обмякло, а бородка чин-пуф как-то плотоядно дернулась.

– Хотя, если вдуматься, – его голос стал тише и приобрел вязкий, неприятный оттенок, – децимация в наше время была бы куда интереснее, если бы ее проводили в женских пансионах. Ну, вы понимаете, о чем я. Представь себе, стоит такая шеренга девок, все в белых чулочках, коленки дрожат, юбки шуршат от страха... И вот я иду вдоль строя. Раз, два, три... девять... Опа! Десятая!

Платон Пантелеймонович облизнул губы, и его лощеный образ окончательно поплыл, как дешевая свеча.

– И вот эту десятую, самую сочную, с такой, знаете, тяжелой кормой, мы не казнить будем, нет. Мы ее в каморку заберем для «особого дознания». А остальные девять пусть смотрят и завидуют, как их подругу децимируют во все щели. Ведь что такое баба? Это же животное, ей палка нужна, чтобы не забывала, чье место в стойле. И чем больше их в ряд выстроишь, тем слаще выбирать ту, у которой рожа поглупее, а ляжки пошире. Я б их там каждую десятую так отдецимировал, чтоб они у меня потом неделю по-латыни не говорить, а только мычать могли, сучки потные...

Он тяжело задышал, притиснувшись животом к подоконнику, и его пенсне окончательно запотело от жаркого, нечистого дыхания. Официантка уже собиралась отойти к стойке, но Платон Пантелеймонович ее остановил.

– Принесите мне еще кофе, – просипел он, возвращаясь в образ. – Только следите за счетом. Если это будет десятая чашка за день, я за себя не ручаюсь.

Диалектика

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Мудрость и Сливки», подпирая лоб костлявым пальцем. На нем был вельветовый пиджак цвета глубокой меланхолии и пенсне, которое, казалось, держалось на лице исключительно за счет силы его самомнения.

Перед ним лежал томик Гегеля, на который он взирал с благостным высокомерием патриарха. Окружающая действительность – этот нелепый калейдоскоп из питерских воробьев, трамвайных звонков и дам в платьях – казалась ему лишь грубым черновиком, который еще предстояло отредактировать его мощным интеллектом.

– Гармония! – прошептал он, поправляя пенсне. – Единство формы и содержания, зажатое в тиски обывательского бытия.

В этот момент официант, юноша с лицом испуганного херувима, неловко взмахнул подносом, и чашка эспрессо, описав изящную дугу, разбилась о кафельный пол. Черная лужа растеклась, впитывая в себя пыль и крошки круассанов.

Платон Пантелеймонович вскинул бровь. В его голове зашевелились шестеренки великой мысли.

– Друг мой, – обратился он к застывшему юноше, – не казнитесь. Вы только что наглядно продемонстрировали нам торжество диалектики. Ведь что есть этот акт? Это переход количества в качество! Целостность фарфора отрицается его дробностью, но в этом отрицании рождается новая истина – истина хаоса. Диалектика, мой милый, учит нас, что развитие происходит через борьбу противоположностей. Тезис – ваша чашка, антитезис – пол, а синтез – вот эта грязная жижа, в которой отражается наше несовершенство.

Он подался вперед, и его глаза подозрительно заблестели.

– Понимаете ли вы, что вся мировая история – это такая же лужа? Возьмите единство и борьбу противоположностей. Вот стоит баба – тезис. Гладкая такая, причесанная, вся из себя институтка. Но внутри-то у нее, голубчик, зреет антитезис! Желание скинуть корсет и пуститься в такое отрицание отрицания, от которого у Гегеля бы парик слетел. Ведь диалектическое снятие – это когда мы берем старую форму и заменяем ее на содержание погорячее.

Платон Пантелеймонович перешел на свистящий шепот, а его пенсне сползло на кончик носа.

– Вот вы думаете – философия, логос... А я вам скажу: истинная диалектика – это когда эта самая мадам превращается в дикую кобылу. Тут тебе и единство, и борьба, и такие, извините, противоположности, что искры летят! Понимаете, к чему я? Сначала она ломается, как эта ваша чашка, а потом – синтез! В поту, в мыле, в бесстыдстве! И чем больше в ней этого «количества» – ну, вы поняли, каких именно выпуклостей, – тем резче переход в новое «качество», когда она орет так, что в соседнем квартале собаки дохнут.

Он хлопнул ладонью по столу, забрызгав манжеты остатками кофе.

– Вся эта ваша метафизика – тьфу! Главное – поймать момент, когда антитезис уже задрал юбку, а тезис еще пытается делать вид, что он приличный человек. Вот это, брат, и есть настоящая борьба, от которой все живое и происходит. А вы – «чашка разбилась»... Эх, юноша, ничего-то вы в женской природе не смыслите через призму высшей логики!

Платон Пантелеймонович откинулся на спинку стула, тяжело дыша и глядя на проходящую мимо даму с таким научным интересом, что та невольно прибавила шагу, прикрываясь сумочкой.

Дивергенция

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с таким видом, будто лично курировал расширение Вселенной. Его пенсне сияло холодным блеском превосходства, а воротничок был накрахмален до хруста, подобающего истинному хранителю академических традиций. В блокноте он аккуратно выводил заголовок: «О превратностях биологической и социальной дивергенции».

Мир вокруг казался ему стройным чертежом. Платон Пантелеймонович с упоением размышлял о том, как из общего корня произрастают различия: как дарвиновские вьюрки на Галапагосах, ведомые суровой необходимостью, обзавелись разными клювами, чтобы щелкать орехи или ловить букашек.

– Дивергенция, – шептал он, смакуя слог, – есть высший акт расхождения признаков ради выживания вида в условиях конкуренции.

В этот момент за соседний столик приземлилась пышная дама в леопардовом манто. Она с грохотом уронила сумочку, из которой выкатился круглый спелый персик и замер у штиблет Платона Пантелеймоновича.

– Ой, пардон муа, – пропела дама, обдав его облаком приторных духов.

Платон Пантелеймонович замер. Взгляд его прилип к персику, затем плавно перетек на крутые изгибы дамы. В его голове щелкнул механизм.

– Вот она, – его голос внезапно обрел хрипотцу, – живая иллюстрация расхождения свойств. Ведь изначально, если вдуматься, мы все – лишь сгустки протоплазмы. Но взгляните, как дивергировала эта особь! Пока один вьюрок точит клюв о гранит науки, эта... хм... форма жизни культивировала в себе исключительно мягкие ткани.

Он поднял персик, чувствуя его ворсистую кожицу.

– Знаете ли вы, милочка, – обратился он к даме, и его взгляд опасно маслянисто заблестел, – что ваша анатомия – это апофеоз эволюционного разрыва? Дивергенция – штука жестокая. Вот взять, к примеру, ваши бедра. Они ведь разошлись в своих признаках так далеко от здравого смысла, что превратились в самостоятельный объект культа. Это же чистый биологический беспредел! Вы же ими не орехи щелкаете, как те птички, вы ими... вы ими пространство искривляете, чертовка!

Дама нахмурилась, но Платон Пантелеймонович уже не мог остановиться. Его эрудиция стремительно летела в канаву.

– Это ведь как в политике: были одни лозунги, а потом – бац! – и дивергенция интересов. У вас слева – одно колыхание, справа – другое, а посередине – пропасть, в которую хочется рухнуть без парашюта. Какая там наука, когда у вас такие... агрегаты под манто? Вы ж понимаете, что природа создала эти выпуклости не для красоты, а чтоб у мужика в башке все дивергировало к чертям собачьим? Тьфу, да что там вьюрки! Вы посмотрите, как у вас корсет трещит – это же борьба видов в чистом виде, когда мясо побеждает материю!

Он облизнулся, глядя на ее вырез, и добавил уже совсем сипло:

– Слышь, мамаша, ты мне зубы не заговаривай своей дивергенцией. Ты лучше скажи, как у тебя эти два «признака» под кофтой уживаются, не разбегаются в разные стороны? Пошли, покажу тебе на практике, как происходит слияние после долгого расхождения...

Дама молча выхватила персик и с размаху впечатала его в пенсне Платона Пантелеймоновича. Тот лишь блаженно зажмурился, чувствуя, как липкий сок стекает за воротник, окончательно завершая процесс его личной моральной деградации.

Диверсификация

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна своей гостиной, облаченный в бархатный шлафрок цвета переспелой сливы. Его лоб, изборожденный морщинами мнимых дум о судьбах человечества, покоился на ладони. На столе остывал цейлонский чай, а рядом лежал свежий номер «Экономического вестника».

– Мир, – прошептал он в пустоту, – это хрупкий сосуд, требующий равновесия. Как важно в наш век турбулентности соблюдать золотое сечение в управлении активами.

В этот момент за окном произошло событие ничтожное, но фатальное: дворник Пахомыч, пытаясь удержать в руках охапку метел и одновременно ведро с известью, споткнулся. Ведро грохнуло, побелка залила асфальт, а метлы рассыпались веером.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его глаз хищно блеснул.

– Вот она, – возгласил он, обращаясь к пыльной герани, – наглядная катастрофа отсутствия диверсификации! Ведь что есть диверсификация, если не высшее благоразумие? Это стратегия распределения ресурсов, капитала или, если угодно, внимания по разным объектам, дабы минимизировать риски. Пахомыч, сей неотесанный демиург, поставил все на одно ведро и одну охапку. Итог – полная потеря ликвидности в грязи!

Он прошелся по комнате, заложив руки за спину. Голос его стал ниже, в нем прорезались хриплые нотки.

– Мудрый инвестор не кладет все яйца в одну корзину. Если у тебя акции только одного завода, и тот сгорел – ты нищий. Но если ты разложил свои средства: часть в золото, часть в облигации, часть в технологический сектор – ты защищен. Разнообразие портфеля – вот залог стабильности!

Платон Пантелеймонович внезапно остановился и облизнул пересохшие губы. Его мысли, подобно сорвавшемуся с цепи кобелю, понеслись в привычную подворотню.

– В любви, господа, все точно так же. Диверсификация – это ведь не просто термин, это образ жизни истинного жеребца. Разве можно зацикливаться на одной законной супруге? Это же финансовое самоубийство! Одна баба – это монокультура, это риск застоя и внезапного дефолта чувств. А когда у тебя, скажем, Зинка из овощного для грубых утех, Анфиса Петровна для томных вздохов, а та крашеная стерва из бухгалтерии – для порки на офисном столе, это и есть идеальный портфель!

Он рванул ворот шлафрока, явив миру клочок седых волос на груди. Стиль его окончательно потерял лоск.

– Распределяй активы, так твою маковку! Если одна даст от ворот поворот или, упаси бог, захворает по-женски, у тебя всегда в заначке есть еще пара сочных кобыл. Главное – чтобы формы были разные: у одной – корма как у баржи, у другой – коленки острые. Вот это я понимаю, минимизация рисков! Пока одна пилит тебе мозг, ты уже всаживаешь свой «капитал» в другую, более доходную девку. Главное – хеджировать, чтоб они друг о друге не пронюхали, а то обанкротят к чертям собачьим.

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, глядя на пятно извести на асфальте, которое теперь казалось ему чем-то совершенно иным.

– Диверсификация... – прохрипел он, расстегивая пояс, – пойду-ка проверю свои котировки у податливой вдовушки из третьей парадной.

Дивертисмент

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в театральном буфете, скрестив тонкие пальцы на набалдашнике трости. Его монокль отражал свет люстр с той особенной благопристойностью, какая бывает только у людей, знающих точную дату падения Западной Римской империи. Вокруг порхали кружева, пахло пудрой и дорогим табаком – мир казался упорядоченным, как алфавитный указатель к собранию сочинений Канта.

– Взгляните, душа моя, – обратился он к случайному соседу по столику, указывая на программку. – Сегодняшний дивертисмент обещает быть не просто набором номеров. Ведь что есть дивертисмент в своей первооснове? Это невинная вставка, изящное развлечение, призванное отвлечь зрителя от тяжеловесности основной драмы. Люлли и Мольер знали в этом толк. Это триумф чистой формы над содержанием, балетная легкость, заставляющая нас забыть о тщете бытия...

В этот момент за соседним столом разбился бокал. Официант, суетливый юноша, бросился собирать осколки, а полноватая дама в бархате издала короткий, гортанный вскрик испуга.

Платон Пантелеймонович замер. Глаз его за моноклем странно подернулся влагой, а голос из академического баритона перешел в вязкий шепот.

– Видали? – выдохнул он, и его ноздри хищно затрепетали. – Вот вам и дивертисмент. Вставка. Развлечение в середине акта. Ведь и баба, если разобраться по совести, – это тоже своего рода дивертисмент в скучной опере мужской жизни. Сначала она идет плавно, как менуэт, вертит задом, вся в пуху и кружевах, а потом – р-раз! И ты уже не в партере, а в какой-нибудь заплеванной каморке, где пахнет кислыми щами и немытым телом.

Сосед по столику поперхнулся шампанским, но Похотливого было уже не остановить. Он подался вперед, и его приличный галстук опасно окунулся в соусник.

– Вы посмотрите на эту мадам в бархате. Думаете, она о Мольере думает? Черта с два! У нее в голове такой дивертисмент, что никакому Люлли не снилось. Она только и ждет, чтобы сбросить этот свой бархат, задрать юбки выше головы и орать дурным голосом в объятиях какого-нибудь мужика с потными ручищами. Ведь вся эта ваша культура – лишь тонкая корка над смрадной ямой. Дивертисмент – это когда ты между пятой и шестой стопкой водки заваливаешь эту «музу» на грязный матрас, и плевать, что у нее чулки в дырках, а изо рта несет луком и вчерашним перегаром.

Платон Пантелеймонович брызнул слюной на программку.

– Все они – суки, жаждущие мяса. И политика ваша, и погода – все это прелюдия к тому моменту, когда пах вскипает, а в голове остается только одно: как бы половчее залезть под подол и впиться зубами в дряблое плечо. Вот вам и вся музыка, милейший. Чистый, слюнявый, потный дивертисмент с хрипом в горле! Тьфу. Дайте мне еще водки, и чтоб баба, которая принесет, была помясистее, без этой вашей балетной легкости!

Дидактика

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы так сильно, словно удерживал ими ускользающую истину бытия. Перед ним лежал замусоленный томик Коменского. Платон Пантелеймонович считал себя последним оплотом высокой культуры в мире, который, по его глубокому убеждению, окончательно «разболтался в петлях».

Его мысли текли плавно и величаво, как воды полноводной реки. «Дидактика, господа мои, – беззвучно шептал он, глядя на прохожих через пенсне, – есть не просто сухая сумма приемов. Это зодчество духа! Это великое искусство обучения и воспитания, где учитель – не тиран, а мудрый садовник, прививающий черенок знания к дичку невежества».

Он любовался собой. Ему казалось, что его лоб светится от избытка категорий Яна Амоса. Он размышлял о принципе наглядности: «Ведь как важно, чтобы ученик видел суть! От конкретного – к абстрактному, от простого – к сложному... Это же симфония разума!»

В этот момент за соседним столиком произошло событие, решительно выбившее Платона Пантелеймоновича из колеи идеальных форм. Официантка, неловко повернувшись, уронила поднос. Грохот разбитой чашки и визг расплескавшегося латте разрезали тишину.

– Экая... дедукция, – пробормотал Платон Пантелеймонович, и его левый глаз предательски дернулся.

Он посмотрел на официантку, которая наклонилась, чтобы собрать осколки. В его голове что-то щелкнуло. Высокая дидактика начала стремительно менять агрегатное состояние, превращаясь в мутную жижу.

«Вот она, наглядность-то, – подумал он, и голос его внутренний вдруг охрип. – Наглядное пособие в чистом виде. Коменский говорил: "Ничего не должно вводиться в сознание, что прежде не прошло через чувства". А у этой... "пособия" такие, что чувства сразу в узел завязываются. Посмотрите, как она корячится! Это же классический принцип доступности обучения: объект должен быть доступен для восприятия со всех сторон. И я, как педагог-исследователь, сейчас воспринимаю этот объект в максимально удобном ракурсе».

Платон Пантелеймонович подался вперед, пенсне сползло на кончик носа.

«А возьмем последовательность и систематичность! – он почти облизнулся. – В обучении важно, чтобы одна деталь цеплялась за другую. Вот у нее чулок зацепился за край юбки – это же логическая связка! Это переход от теоретического введения к практическим занятиям. Эх, взять бы ее сейчас за эту... дидактическую единицу и провести углубленный инструктаж в темном классе. Чтобы, значит, усвоение материала прошло максимально плотно, с полным погружением в предмет».

Его мысли окончательно потеряли лоск. Взгляд Платона Пантелеймоновича стал липким и тяжелым, как дешевый сироп.

– Ишь, выставила корму, – прошипел он под нос, уже не заботясь о Коменском. – Это тебе не параграф из учебника, тут живое мясо, так сказать, наглядный материал для фронтального опроса. Такую бабу учить – одно удовольствие: сначала теорию вдуть, чтоб аж глаза на лоб, а потом на практике закрепить, чтоб забор трещал. Дидактика, матушка, она ведь требует тесного контакта учителя с учеником. Индивидуальный подход нужен! Чтобы я ей, значит, диктовал, а она... кряхтела и записывала.

Он громко сглотнул. Интеллигентный вид Платона Пантелеймоновича окончательно испарился, оставив после себя лишь потного немолодого мужчину с сальным блеском в глазах, который через призму великой педагогики видел лишь грязные подробности воображаемого соития на школьной парте.

– Девонька! – крикнул он официантке, плотоядно ухмыляясь. – У вас тут... материал не закрепился! Подойдите, я вам сейчас принцип прочности знаний разъясню. С фиксацией!

Официантка испуганно отшатнулась, а Платон Пантелеймонович, довольный своей железной логикой, потянулся к остывшему кофе, чувствуя себя величайшим просветителем современности.

Дисания

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне с видом столь монументальным, будто под его пиджаком скрывались по меньшей мере скрижали с законами мироздания. Он созерцал утренний Санкт-Петербург сквозь пенсне, и мысли его текли величественно, словно Нил в половодье.

«Мироздание – суть хрупкий механизм, – размышлял он, подергивая бородку чин-пуф. – Посмотрите на этих прохожих. Они мнят себя свободными, но каждый – лишь винтик в детерминированной системе причинно-следственных связей. Погода нынче хмурая, циклон давит на плечи общества, предвещая стагнацию фондовых рынков и общий упадок духа».

В этот момент за соседним столиком молодая дама томно зевнула и, обращаясь к спутнику, пожаловалась: «Ах, этот утренний подъем... Настоящая дисания. Никак не могла заставить себя встать».

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Слово «дисания» вошло в его сознание, как раскаленный гвоздь в масло.

– Дисания, мадам? – произнес он, оборачиваясь с грацией старого кота. – О, вы затронули струну глубочайшей экзистенциальной драмы. Дисания – это ведь не просто лень, как полагают профаны. Это тяжелое состояние, когда человек физически не способен покинуть постель по утрам. Это дефицит воли перед лицом агрессивного бытия! Медики шепчут о стрессах и депрессиях, но мы-то с вами понимаем…

Глаза Платона Пантелеймоновича подозрительно заблестели, а голос из бархатного баритона начал превращаться в маслянистое шипение.

– Ведь что такое невозможность встать? Это же чистая метафизика плоти! Вот лежит такая краля, раскидала свои мослы по простыням, одеяло на кулак намотала и сопит, как паровоз. И никакая политика ее не колышет, хоть там Трамп облезет. У нее в башке одна дисания – это когда ляжки к матрасу прикипели, и хочется, чтоб ее не в офис тащили, а чтобы кто-нибудь покрепче придавил сверху, чтоб уж точно не вставать.