Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2

Спутник дамы поперхнулся кофе, но Похотливого было не остановить. Его пенсне съехало на кончик носа.

– Вы думаете, она о вечном думает? Хрен там! Она думает, как бы еще часок поваляться, пока пот по складкам течет. Это состояние, милостивые государи, есть высшая форма порока. Дисания – это когда баба превращается в кусок теплого теста, который только и ждет, чтоб его хорошенько промесили. Какие там «психологические факторы»? Обычная чесотка в нижней чакре! Ей не будильник нужен, а чтобы какой-нибудь жеребец за загривок ухватил и из этой кроватной жижи вытряхнул. А она будет брыкаться, потная, заспанная, в слюнях вся – вот вам и вся эрудиция, вот вам и весь мировой порядок!

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, вытер вспотевший лоб салфеткой и добавил, уже почти рыча:

– Так что, деточка, не морочьте голову терминами. Ваша дисания лечится не режимом дня, а хорошим пинком под ваш ленивый и пышный зад.

Спутник дамы, до этого момента багровевший в такт монологу, внезапно обрел моторную функцию. Он не стал прибегать к метафизике, а просто и приземленно вложил всю свою честную ненависть в правый хук.

Кулак встретился с челюстью Платона Пантелеймоновича с коротким звуком лопнувшего арбуза. Пенсне со звоном улетело в кадку с фикусом, а сам эрудит совершил изящный кульбит назад, приземлившись аккурат в лужу пролитого кофе. Лежа на грязном паркете, он лишь плотоядно облизнулся, выплюнул осколок зуба и прошамкал:

– Вот... вот она, истинная динамика отношений... А мадам-то, поди, сразу и от дисании излечилась, глядя на такое насилие...

Дисгеника

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна своей гостиной, заложив руки за спину, как Наполеон перед Аустерлицем, если бы у того была одышка и вельветовый халат в пятнах от хереса. Взор его, затуманенный якобы великой скорбью о судьбах человечества, покоился на сером октябрьском сквере.

– О, эта энтропия духа! – шептал он, поправляя пенсне. – Взгляните, как низки облака, как понуро бредут обыватели, не ведающие, что законы биологического регресса уже затянули петлю на шее цивилизации.

Поводом для этих мизантропических восторгов послужила статья в научном вестнике о дисгенике. Платон Пантелеймонович обожал это слово. Оно звучало благородно, как название старинного коньяка, хотя означало нечто противоположное евгенике: накопление в популяции неблагоприятных признаков, ведущее к общему вырождению.

– Мы гибнем, – вещал он пустой комнате. – Умные и тонкие натуры, подобные мне, не оставляют потомства, поглощенные метафизическим поиском. В то время как низшие слои, движимые лишь инстинктом пропитания, плодятся с ужасающей скоростью, передавая по наследству вялость ума и отсутствие воображения. Это и есть дисгеника – триумф посредственности над гением через безудержное размножение дегенеративных элементов!

В этот момент внизу, на тротуаре, произошло событие: пухлая торговка апельсинами случайно толкнула проходящего мимо гражданина, разговорившего по телефону. Корзина накренилась, оранжевые плоды покатились по слякоти, и женщина, заливисто хохоча, нагнулась их собирать.

Глаза Платона Пантелеймоновича сузились. Благородная скорбь мгновенно сменилась хищным блеском.

– Вот оно! – вскричал он, прижимаясь лбом к стеклу. – Наглядная иллюстрация краха! Посмотрите на эту самку. В ее смехе – вся мощь дисгенического процесса. Она не думает о Шопенгауэре, она думает о том, как бы подцепить этого хлюпика с телефоном. А ведь посмотрите, как она наклонилась... Какая, прости господи, амплитуда таза! Это же классический тип «размноженки», готовой завалить мир своими сопливыми копиями.

Он тяжело задышал, а его мысли, еще минуту назад парившие в эмпиреях, резко спикировали в придорожную канаву.

– Ведь что такое эта ваша дисгеника на практике? Это когда бабы вроде этой, с ляжками толщиной в колонну Исаакиевского собора, выбирают не интеллектуалов, а всякое быдло с крепким кулаком. И вот они, понимаешь, забиваются в свои каморки, скидывают панталоны – а там, я уверен, все в жутких розочках – и начинают свою греховную возню. Грязища, пот, крики! Она его за уши к себе тянет, юбки до ушей задрав, и давай штамповать будущих дворников.

Платон Пантелеймонович облизал пересохшие губы. Его манеры осыпались, как старая штукатурка.

– Генетический мусор, говорите? Да она сама – ходячий инкубатор для мусора! Видали, как она на этого прохожего зыркнула? Прямо в глаза, мол, иди сюда, дурачок, я тебе сейчас такую дисгенику устрою на сеновале, что кости затрещат. И пойдет работа: слюни, сопли, расхристанные рубахи... А мы, люди тонкой организации, вынуждены на это смотреть и констатировать смерть культуры. Тьфу! Аж в горле пересохло от таких раскладов. Пойду еще хереса хряпну, пока эти плодовитые твари окончательно не выпили воздух из этой жалкой планеты своими ненасытными утробами.

Он отошел от окна, прихрамывая и бормоча что-то о «необходимости стерилизации через порочное удовольствие», окончательно забыв про Шопенгауэра.

Дискредитация

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, скрестив ноги в идеально отглаженных брюках, и с видом утомленного демиурга взирал на суету петербургского полдня. В его руках покоился томик Шопенгауэра, хотя взгляд чаще задерживался на проплывающих мимо облаках.

– Посмотрите, – обратился он к случайному соседу по столику, едва коснувшись тонкими пальцами пенки капучино, – как безнадежно детерминировано это осеннее небо. Оно словно дискредитирует саму идею вечного лета. Вы ведь знаете, милейший, что такое истинная дискредитация? Это не просто подрыв авторитета. Это планомерное, циничное развенчание образа, когда некое явление выставляется в позорном, неприглядном свете, дабы лишить его доверия публики.

Сосед, студент с конспектами, испуганно кивнул.

– Вот возьмем мировую политику, – продолжал Платон Пантелеймонович, возвысив голос до академических низов. – Когда одно государство обвиняет другое в фиктивных грехах, оно занимается именно этим – дискредитацией институтов. Это тонкая игра смыслов, подмена высокого низким, благородного – пошлым…

В этот момент за соседним столом официантка неловко взмахнула подносом, и капля клубничного сиропа шлепнулась прямо на белоснежный манжет Платона Пантелеймоновича.

Похотливый замер. Глаз его дернулся. Высокий лоб прорезала вена, напоминающая трещину на защитном стекле смартфона.

– Вот! – вскричал он, тыча пальцем в пятно. – Типичный пример! Мой облик, моя экзистенциальная чистота только что подверглись вопиющей дискредитации этой неуклюжей девкой! А ведь это, если вдуматься, чистая метафизика. Вы посмотрите на нее, на эту… официанточку. Юбка короткая, как совесть казнокрада. Она же специально это сделала!

Он подался вперед, обдав студента запахом дорогого парфюма и внезапной липкой страсти.

– Они все такие, эти бабищи. Идешь по улице, думаешь о судьбах державы, а тут она – виляет филеем, дискредитируя основы морали. В голове у нее не Кант, а как бы завлечь честного интеллектуала в свои потные объятия. Это же натуральное вредительство! Вся эта их женская природа – это сплошной заговор с целью опустить нас, титанов мысли, до уровня грязных животных.

Платон Пантелеймонович внезапно оскалился, и его благородная бледность сменилась нездоровым багрянцем.

– Видели, как она наклонилась? Это же провокация! Тьфу! Сироп у нее, видите ли, капнул. Да у таких, как она, вся жизнь – это сплошное подтекание нечистоплотных желаний. Развели тут бордель под видом кофейни. Ходит, ляжками об ляжки трется, аж искры летят, и думает: «Вот сейчас я этому умнику манжет-то и загажу, чтоб он про свои книжки забыл и на мои булки вылупился».

Он вытер пятно салфеткой, но только размазал его в розовую кляксу.

– Вот и все. Была честь – и нет чести. Одна сплошная дискредитация мужского достоинства через розовую слизь. Грязные они создания, честное слово. Снаружи пудра и духи «Шанель», а копни глубже – там же бездна, в которой тонут целые флотилии здравого смысла. Все, пойду домой. Переоденусь. А то эта… кобылица… своим задом мне весь Катарсис переломала.

Платон Пантелеймонович резко встал, швырнул салфетку в блюдце и пошел к выходу, хищно и брезгливо оглядывая лодыжки проходящих мимо дам.

Дискретизация

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, изящно отставив мизинец, и взирал на мир сквозь пенсне с той печальной мудростью, какая бывает только у людей, познавших тщету всего сущего, кроме собственного превосходства. В его голове роились мысли о судьбах цивилизации, о хрупком равновесии между хаосом и логосом.

– Мир есть стройная система, – изрек он себе под нос, поправляя пенсне. – Все в нем подчинено строгому ритму, все дробится на атомы смысла, дабы сложиться в божественную мозаику.

Перед ним на столе лежал научный альманах, раскрытый на статье «Математические основы обработки сигналов». Платон Пантелеймонович с наслаждением вчитывался в термин дискретизация. Его разум, претендующий на охват вселенских истин, ликовал.

– Какая стройность! – восхищался он. – Ведь дискретизация – это процесс преобразования непрерывной функции в последовательность отдельных значений. Мы берем аналоговый, хаотичный мир и разбиваем его на четкие, измеримые отсчеты. Мы квантуем реальность, чтобы компьютерный разум мог ее переварить. Если частота дискретизации достаточно высока, согласно теореме Котельникова, мы не теряем ни крупицы смысла!

В этот момент за соседний столик присела дама. Она была в узком шелковом платье и, заказывая эклер, уронила на пол кружевной платок.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Математическая гармония в его голове дала трещину. Он посмотрел на платок, потом на изгиб спины дамы, и его «высокий логос» начал стремительно линять, как дешевый ситец.

– Вот она, – пробормотал он, и голос его из бархатного тенора превратился в сиплый шепот. – Вот вам и живой пример... Дискретизация, понимаешь. Это ж как бабу раздевать. Ты ее вроде видишь всю целиком, аналоговую такую, плавную, а начинаешь в башке-то квантовать. Сначала лодыжку зафиксировал – первый отсчет. Потом коленку – второй. И чем чаще ты ее взглядом «дискретизируешь», тем точнее у тебя в мозгу рисуется вся ее срамная амплитуда.

Он подался вперед, задыхаясь от собственной «логики».

– Мы же что делаем? Мы непрерывную бабу превращаем в набор конкретных точек. Тырк-пырк – и готов цифровой сигнал. А если частоты не хватает, если ты, скажем, спьяну ее только по верхам окинул, то получается алиасинг – наложение частот, каша в башке, и вместо приличной ляжки тебе чудится черт знает что.

Платон Пантелеймонович вытер вспотевший лоб.

– А дискретизация по уровню? Квантование! Это ж чистый разврат. Ты берешь ее выпуклости и вгоняешь в сетку значений. Ноль – это когда она в пальто, а единица – когда уже все, приплыли, голяком на матрасе. И вот ты сидишь, высчитываешь этот шаг квантования, прикидываешь, сколько там бит на пиксель ее целлюлита выделить, чтоб картинка была сочная, как шаверма на вокзале.

Он посмотрел на даму уже совсем другими глазами – мутными и маслянистыми.

– Ишь, дискретизировалась тут, хвостом крутит... Сигнал у нее, видите ли, непрерывный. Ничего, мы тебя сейчас на сэмплы-то разберем, по всем канонам цифровой обработки. Всю твою «аналоговость» в нули и единицы превратим, пока в глазах не зарябит от этой математики, – прохрипел он, окончательно переходя на язык подворотен.

Дама, почуяв неладное, подхватила платок и ретировалась.

– Скачи-скачи, дискретная... – Платон Пантелеймонович обтер жирные пальцы о скатерть, проводив даму мутным взглядом. – Теорема Котельникова ей, видите ли, не по нраву. А ведь без меня она – просто пятно в пространстве, шум безродный. Я б из нее такую картинку вытянул, по всем точкам бы прошелся, каждый пиксель бы облизал, пока б она в моих руках в цифровую пыль не рассыпалась. Тьфу, недообразованная плоть!

Дискурс

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия», поджав губы так, словно удерживал ими по меньшей мере истину о прецессии равноденствий. Его пенсне, запотевшее от паров эспрессо, придавало его взгляду ту туманную глубину, которая обычно свойственна либо великим мыслителям, либо людям, окончательно запутавшимся в собственных подтяжках.

Мир вокруг казался ему несовершенным черновиком. Платон Пантелеймонович как раз размышлял о судьбах дискурса. Для него это слово было не просто термином, а священным сосудом. Дискурс, как он часто объяснял случайным попутчикам в трамвае, – это не то, что мы говорим, а та невидимая грибница смыслов, в которой мы все барахтаемся. Это речевая среда, которая диктует нам, как думать о власти, о боге и о котлетах. «Мы заперты в тюрьме языка!» – восклицал он, пугая официанток.

В этот момент за соседним столом произошло Событие. Юная дама в ситцевом платье, пытаясь достать из сумочки пудреницу, случайно уронила на пол спелый персик. Плод с сочным хлюпаньем лопнул прямо у начищенного ботинка Платона Пантелеймоновича.

Он замер. Взгляд его приклеился к растекающемуся по паркету желтому соку.

– Вот он, – прошептал Похотливый, и голос его из академического баритона вдруг перешел в сиплый дребезг. – Наглядный пример деконструкции господствующего дискурса через внезапную телесность. Вы видите это, милочка? Вы только что разрушили лингвистическую иерархию этого заведения.

Дама испуганно кивнула, пытаясь отползти вместе со стулом. Но Платона Пантелеймоновича было не остановить. Его логика, смазанная внутренним салом, понеслась под откос.

– Персик... – продолжал он, и его левый глаз начал мелко подергиваться. – Ведь это же чистая семиотика. Мы привыкли обсуждать структуру социального пространства, но забываем, что любой социальный институт – это всего лишь фасад для похоти. Понимаете? Дискурс власти – это всегда дискурс обладания! Вот вы уронили плод, и что мы видим? Мякоть. Влажную, податливую мякоть.

Он наклонился ниже, и его пенсне соскользнуло на кончик носа.

– Ведь если разобрать по косточкам любую политическую программу, там внизу, в самом подвале смыслов, сидит голая баба и жрет этот самый персик, чавкая и пуская сок по подбородку. Все эти ваши парламентские дебаты – просто прелюдия к тому, чтобы зажать какую-нибудь фигуристую секретаршу в каптерке между шкафами с архивами.

Стиль Платона Пантелеймоновича окончательно утратил интеллигентский лоск. Лицо его покраснело, а слова стали вываливаться изо рта, как тяжелые булыжники.

– И нечего на меня зенки пучить! – рявкнул он на подбежавшего официанта. – Ты думаешь, ты тут кофе разносишь? Хрена с два! Ты обслуживаешь глобальный дискурс потребления плоти! Глянь на эту деваху – она же специально его уронила. Это же провокация, чистый соблазн в духе площадной девки. Щас она нагнется за шкуркой, задерет подол, и начнется настоящий «диалог культур». Вся ваша философия – это просто способ оправдать желание залезть под юбку и пощупать там то, что Платон, сука, великий, называл «идеей», а я называю горячим окороком!

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, глядя на пятно от персика так, словно собирался немедленно принести ему человеческую жертву.

– Дискурс... – прохрипел он, вытирая пот со лба засаленным платком. – Это когда ты говоришь про Канта, а сам представляешь, как разложишь эту кобылу прямо на меню и будешь впиваться зубами в ее рыхлые...

Дама, не дослушав о рыхлых частях своей анатомии, вылетела из кофейни. Платон Пантелеймонович проводил ее мутным взором, поправил пенсне и снова стал приличным членом общества.

– Совершенно не умеют поддерживать интеллектуальную беседу, – вздохнул он, возвращаясь к остывшему эспрессо. – Никакой культуры мысли. Один сплошной примитивизм.

Дислалия

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, подпирая щеку томиком Шопенгауэра, и с видом утомленного демиурга взирал на суету бытия. Его галстук был завязан столь туго, что лицо приобрело оттенок благородного баклажана, а взгляд лучился такой праведной эрудицией, что случайные прохожие невольно поправляли прически.

– Как мелко, как суетно, – шептал он, глядя на проезжающий грузовичок. – Люди бегут, не замечая гармонии сфер. А ведь мир есть лишь представление, воздвигнутое на фундаменте абсолютной идеи...

В этот момент за соседний столик приземлилась молодая пара. Юноша, нервно теребя меню, обратился к спутнице:

– Знаешь, я вче-ва был у логопеда. Он подтвевдил, что у меня дислалия. Это когда звукопвоизношение нав-вушено, хотя со слухом и интеллектом все в повядке.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Слово «дислалия» вонзилось в его сознание, как заноза в изнеженную ладонь сибарита. Он медленно повернулся, и его глаза, еще секунду назад полные метафизической тоски, вдруг маслянисто заблестели.

– Дислалия, говорите? – вкрадчиво начал он, переходя на тон лектора Сорбонны. – Позвольте вмешаться, юноша. Дислалия – это ведь не просто дефект артикуляции. Это экзистенциальный зажим! Это когда ваш речевой аппарат – язык, губы, нёбо – отказывается подчиняться тирании общепринятых фонем. Бывает функциональная, когда уздечка коротка, а бывает механическая...

Он подался вперед, и его голос из бархатного баритона начал превращаться в липкий шепот.

– Но вы только вдумайтесь, какая в этом скрыта... плотская подоплека. Ведь что такое нарушение звука «Р» или «Л»? Это же неспособность должным образом укротить свой... язык. А язык, мои маленькие друзья, это самый неутомимый мускул в анатомии человеческих утех. Вот вы, милочка, – он уставился на ошарашенную девушку, – вы когда-нибудь задумывались, как дислалия влияет на качество, пардон, горизонтального воркования?

Стиль Платона Пантелеймоновича начал стремительно линять, как дешевый ситец под дождем. Благородная бледность сменилась красными пятнами на щеках.

– Это ж какая эротическая мощь в этом заложена! – хрипел он, уже не заботясь о Шопенгауэре. – Если баба не выговаривает «С», она ж шипит тебе в ухо, как голодная гадюка в зарослях конопли! А если у нее эта... как ее... ламбдацизм? Вместо «лампа» говорит «вампа»? Это ж сразу чувствуешь, что перед тобой не девица из библиотеки, а настоящая хищная кобыла, у которой во рту не зубы, а капканы для мужицкого достоинства!

Пара попыталась встать, но Платон Пантелеймонович вцепился в край их стола.

– Куда вы?! Послушайте про сигматизм! Это ж когда девка шепелявит так, будто у нее полный рот горячих пельменей! Вы понимаете, какой это дает захват? Какой рельеф? Это ж не рот, это гидравлический пресс в бархатной обивке! Дислалия – это лучший подарок для кобеля. Она может сколько угодно строить из себя девственницу-невидимку, но если у нее язык заплетается на букве «Щ», значит, она создана для того, чтобы...

Юноша, наконец, обрел дар речи, схватил подругу за руку и буквально вылетел из кофейни.

Платон Пантелеймонович тяжело дышал, вытирая пот со лба томиком немецкого философа. Его взгляд упал на оставленную на столе чашку кофе с пенкой.

– Ишь, пенка... – пробормотал он, и в его глазах снова зажглось то самое, грязное и непобедимое. – Слизывала бы сейчас, заглатывая гласные... Чистая физиология, никакой метафизики, одни сплошные фрикции речевого аппарата.

Дислексия

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел на веранде кофейни, кутаясь в кашемировое пальто и взирая на мир с той печальной мудростью, которая свойственна лишь людям, прочитавшим в юности два тома Шопенгауэра и с тех пор не менявшим выражение лица. В его руках дымился раф с лавандой, а в голове роились мысли о судьбах цивилизации.

– Мир излишне визуален, – изрекал он в пустоту, поправляя пенсне. – Мы погрязли в диктатуре четких линий, в то время как истина всегда слегка размыта, как акварели Моне или моральные принципы в истеблишменте.

Его взгляд упал на маленького мальчика за соседним столом. Ребенок с мучительным усилием пытался прочитать меню, шевеля губами и путая буквы в слове «Круассан». Мать мальчика, дама с лицом строгим и нервным, шипела: «Ну что ты смотришь в книгу, как в афишу? Это же буква "К", а не "Р"!»

Платон Пантелеймонович скорбно вздохнул. В нем проснулся просветитель.

– Сударыня, – подал он голос, вскидывая палец. – Не терзайте отрока. Перед вами не лень, а дислексия – специфическая особенность восприятия, когда мозг, этот капризный художник, отказывается складывать символы в привычном порядке. Для него буквы пускаются в пляс, они меняются местами, как партнеры на балу, зеркалят друг друга, превращая текст в шифр, который невозможно взломать простым принуждением. Это расстройство нейробиологического происхождения, часто сопряженное с феноменальным творческим даром!

Мать мальчика замерла, ошеломленная напором эрудиции. Платон Пантелеймонович, почувствовав аудиторию, приосанился.

– Поймите, – продолжал он, и голос его начал неуловимо менять тембр. – Дислектик видит мир не по частям, а целиком. Ему трудно вычленить одну букву, потому что он сразу гребет все охапкой. Вот и я... я тоже, знаете ли, своего рода исследователь таких «охапок». Ведь что есть буква «Б»? Это же просто изгиб. А «В»? Два изгиба. Вот смотрю я, как этот малец мучается с текстом, и понимаю: он просто не может сфокусироваться на одной щелочке, когда перед ним целая панорама.

Он наклонился ближе к даме, и его пенсне зловеще блеснуло.

– Это ведь как с бабами, мадам. Ты ей вроде как про Канта и категорию пространства, а у самого в глазах все плывет, потому что у нее вырез такой, что там не то что дислексия – там полная алексия головного мозга случается. Буквы у него прыгают? Да у меня вчера у Зинки из химчистки так все прыгало, что я забыл, как собственную фамилию писать! Она мне: «Платон, распишись за квитанцию», а я стою как баран, потому что у нее под халатом такие «выпуклости» и «вогнутости», что никакой алфавит не спасет.

Дама начала медленно отодвигать стул, но Похотливого было не остановить. Он уже вошел в пике.

– Это же чистая биология! Мозг клинит! Ты хочешь прочитать «хлеб», а видишь... ну, сами понимаете, что на заборе написано. Вот и я вчера: зашел к одной вдовушке чисто просветить насчет импрессионизма, а у нее чулки со стрелками. И эти стрелки у меня в башке так перепутались, что я вместо «Добрый вечер» выдал такое, от чего у кота шерсть дыбом встала. А почему? Потому что когда перед глазами такая сочная натура, буквы – это пыль! Это шелуха! Читать – это для задротов, а мы, люди с тонкой душевной организацией и крепким низом, мы воспринимаем плоть! И если у парня буквы зеркалят – значит, он уже подсознательно ищет, где бы притереться к какому-нибудь зеркалу с девкой погорячее, чтоб она его там коленками зажала так, что вся грамотность из жопы вылетела!

Мать схватила ребенка за руку и буквально вылетела из кофейни. Платон Пантелеймонович проводил ее мутным взглядом, отхлебнул остывший раф и сплюнул лавандовую крошку на пол.

– Вот и просвещай их после этого, – пробормотал он, расстегивая верхнюю пуговицу брюк. – Дислексия, понимаешь... Тяжелый недуг. Особенно когда юбка выше колена.

Дисморфофобия

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с таким видом, будто лично снаряжал юного Ломоносова обозом в Москву и до сих пор ждал возврата денег за лапти. На нем был пиджак цвета «пепел угасших амбиций» и пенсне, которое держалось на переносице исключительно на честном слове и изрядной доле спеси.

– Мир, – шептал он, помешивая ложечкой дегтярный эспрессо, – есть лишь совокупность эйдосов, застрявших в липкой патоке обывательского сознания. Посмотрите на эти тучи: они громоздятся над городом, словно плохо пропеченные оладьи в руках нерадивой кухарки Судьбы. Грядет очистительный ливень, метафизическая омовение…

В этот момент за соседний столик присела молодая дама. Она была вполне миловидна, но едва коснувшись стула, судорожно выхватила зеркальце. С тихим всхлипом она принялась вглядываться в свой нос, который казался ей размером с Эйфелеву башню, хотя на деле был изящнее воробьиного клюва. Она лихорадочно пудрила воображаемое уродство, шепча: «Боже, какой кошмар, какой бугристый кошмар…»