Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2

Зинаида молча взяла мокрую тряпку для столов и наотмашь перетянула Платона Пантелеймоновича по вдохновенному лицу. Приличная публика замерла.

Похотливый блаженно зажмурился, слизал с губы каплю грязной воды и прохрипел:

– Гениально... Истинное очищение страданием. Точно по Федору Михайловичу. Пойдемте же в каморку, бесстыдница, я буду каяться.

Евразийство

За окном кофейни «Бристоль» плыл чинный, благопристойный петербургский вечер. Платон Пантелеймонович Похотливый сидел у окна, прихлебывая липовый чай микроскопическими глоточками. Его благородный лоб, казалось, был утяжелен думами исключительной государственной важности. Он смотрел на менеджеров среднего звена в галстуках и думал о высоком – о судьбах цивилизаций. Его разум парил в сферах чистой геополитики, далекой от мещанской суеты.

Вдруг официант, пронося мимо поднос, споткнулся об угол стола. Фарфоровый сливочник качнулся, и густая белая струя с тихим шлепком упала на темное сукно брюк Платона Пантелеймоновича.

– О, извечный раскол! – громко воскликнул наш отрицательный герой, не на шутку испугав официанта. – Вот оно, столкновение стихий! Чистый романо-германский рафинированный эгоизм Запада пытается поглотить самобытную, девственную почву Востока!

Он поднялся, промакивая брюки платком, и обратился уже ко всему залу:

– Милостивые государи, вы ведь понимаете, что это не просто сливки? Это же чистой воды евразийство! Мы, русские, – не Европа и не Азия. Мы – самобытный срединный материк, Евразия. Наш великий мыслитель князь Николай Трубецкой ясно доказал: петровские реформы привили нам чуждый, искусственный западный дух. Мы должны вернуться к туранским корням! Наша культура – это сплав славянского субстрата и степной кочевой государственности, оставленной нам Чингисханом. Сакральная география делит мир на Океанские державы и Хартленд – срединную землю. И кто контролирует Хартленд, тот правит миром!

Посетители за столиками замерли, очарованные мощью интеллекта. Платон Пантелеймонович распалялся, его глаза лихорадочно блестели.

– Георгий Флоровский справедливо писал о «путях русского богословия», о нашей симфонии властей! Но вы вдумайтесь в саму суть степного кочевого порыва! Что есть степь? Это бескрайнее, податливое, готовое к соитию пространство. А Океан – это вечное, мокрое, штормящее лоно, требующее жесткого проникновения сухопутных евразийских орд! Да-да, геополитика – это чистый блуд! Возьмем туранский элемент. Кочевники на конях врывались в оседлые земли. Зачем? Чтобы брать дань и баб! Какая симфония властей, помилуйте? Чистый, животный замес в стогу сена!

Голос Платона Пантелеймоновича внезапно осекся, потеряв бархатные петербургские нотки. Он хмыкнул, вытер потные ладони о пиджак и плотоядно уставился на дородную главную бухгалтершу за соседним столиком.

– И ты, матушка, сидишь тут, пирожное жрешь, а в тебе же туранская кровь так и бурлит, сучка ты эдакая. Твой хартленд небось истосковался по кочевому набегу. Вон как грудь колышется – чисто степные курганы под южным ветром. Запад у них загнивает, ха! Да европейские бабы просто разучились давать по-нашему, по-евразийски, без этих ихних нежностей и контрактов. Им бы все реверансы, а нашей бабе нужен здоровый косматый гунн, чтоб схватил за косы, повалил на телегу прямо в навоз и отлюбил так, чтоб искры из глаз! Вот она, истинная соборность и евразийский исход! Поглубже засадить этот наш восточный стержень в рыхлую европейскую плоть, чтоб аж захлебнулась, милая!

Бухгалтерша завизжала, выронив эклер. Платон Пантелеймонович, тяжело дыша и расстегивая верхнюю пуговицу сорочки, потянулся к чужому столу, но был ловко перехвачен за шиворот подоспевшим администратором.

Евхаристия

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна своей заваленной фолиантами квартиры, заложив руки за спину. Утро дышало благостью. В небе над Санкт-Петербургом плыли облака, напоминавшие Платону Пантелеймоновичу то ли античные портики, то ли пышные взбитые сливки в его любимой кондитерской.

«Мир есть гармония, – думал он, поправляя пенсне. – Все в нем соподчинено высшему смыслу, все стремится к единению, к великому акту причастия бытия к вечности».

С этой возвышенной мыслью он отправился в ближайшую булочную. На углу, у входа в храм, он заприметил старушку, благоговейно прижимавшую к груди просфору. От этого зрелища мысли его сами собой повернули к Евхаристии. Платон Пантелеймонович приосанился и обратился к случайному прохожему в потертом пальто:

– Друг мой, задумывались ли вы когда-нибудь о таинстве Благодарения? Ведь Евхаристия – это не просто обряд. Это анамнесис, воспоминание, становящееся реальностью! Хлеб и вино, эти земные субстанции, в горниле молитвы пресуществляются. Это метаболе, понимаете ли? Буквальное единение тварного с нетварным. Мы вкушаем Плоть и Кровь, дабы излечить поврежденную природу Адама.

Прохожий икнул. Платон Пантелеймонович, воодушевленный отсутствием возражений, продолжал, но его взгляд вдруг зацепился за проходящую мимо девицу в неприлично короткой юбке. Юбка была цвета спелой вишни, точь-точь как кагор в литургической чаше.

– Вот и здесь, – голос Похотливого дрогнул, а логика дала крен в сторону его истинного призвания. – Ведь что такое вино? Кровь. А кровь, как известно, бурлит не только в чаше, но и в чреслах. Вот вы посмотрите на эту… фифу. Она идет, и в ней тоже все пресуществляется! Из невинной прохожей она в моем воображении превращается в объект такого глубокого «причастия», что никакому катехизису не снилось.

Он подался вперед, обдав собеседника запахом мятных капель и страсти.

– Видите эти бедра? Это же настоящие хлебы предложения! Я бы их преломил, да так, чтоб мука по всей округе летела. Она думает, что просто несет свою корму по тротуару, а на самом деле она – алтарь, на который я готов принести свою… кхм… жертву. И ведь процесс этот, сударь, абсолютно физиологичен. Какое там «духовное делание»! Тут начинается чистая жатва.

Платон Пантелеймонович раскраснелся, пенсне запотело. От добропорядочного интеллигента не осталось и следа.

– Ты глянь, как она ковыляет, паскуда. Это ж не походка, это призыв к массовой помывке грехов в бане. Я бы ее так «просветил» в темном переулке, что она б у меня все молитвы задом наперед выучила. Хлеб им подавай… Да я бы ее саму схавал без соли и лука, вцепился бы в эти окорока, как голодный пес в кость. Вот это я понимаю – единение плоти! А вы говорите – литургия… Литургия у меня начнется, когда я эту кобылу за угол заманю, там такие таинства пойдут, что чертям в аду жарко станет. Тьфу!

Он смачно сплюнул, внезапно осознав, что прохожий давно сбежал, а «фифа» скрылась в подворотне. Платон Пантелеймонович поправил галстук, вытер пот со лба и снова принял вид благообразного интеллектуала.

– Впрочем, – пробормотал он, глядя в небо, – святость требует тишины и смирения.