Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2

Леонид Карпов

Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 2

Деменция

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел на садовой скамейке с видом человека, только что дочитавшего в подлиннике Спинозу и оставшегося им крайне недовольным. Его пенсне, укрепленное на носу с той же решительностью, с какой Наполеон стоял при Аустерлице, отражало закатное солнце. Вокруг цвели липы, и воздух был пропитан тем особенным петербургским томлением, которое заставляет даже таксистов выражаться почти гекзаметром.

«Мир, – думал Платон Пантелеймонович, любовно поглаживая козлиную бородку, – есть лишь совокупность апперцепций. Мы скользим по поверхности бытия, словно водомерки по глади пруда, не замечая, как энтропия подтачивает основы нашего когнитивного суверенитета».

В этот момент произошло событие ничтожное, но фатальное. Мимо проходила старушка в ситцевом платье, которая остановилась, растерянно огляделась и тихо спросила:

– Мил человек, а где здесь аптека? Третий раз по кругу иду, все вылетело из головы...

Платон Пантелеймонович вскинул брови. В его мозгу щелкнуло реле.

– Деменция-с, почтеннейшая, – пропел он, и голос его из бархатного баритона вдруг стал напоминать скрип несмазанной телеги. – Когнитивный дефицит. Распад высших психических функций. Это ведь как в политике: сначала у вас отзывают послов – это краткосрочная память, – а потом жгут архивы. Вы забываете, куда шли, потому что нейронные связи в вашем гиппокампе приказали долго жить. Белки-амилоиды, матушка, залепили вам мозги, как дешевая замазка щели в коммуналке. Вы теперь – чистый лист, на котором природа ставит свой циничный эксперимент.

Он подался вперед, и его взгляд, еще минуту назад философский, замаслился.

– А знаете, что самое сочное в этом маразме? Когда разум отключается, просыпается плоть. Настоящая, нефильтрованная животина! Вот вы сейчас дорогу ищете, а подсознание-то ваше, небось, мечтает о крепком мужике с волосатыми ручищами. Ведь баба, когда у нее в башке чердак пустеет, становится доступной, как деготь на ярмарке. У нее же тормозов нет! Кора головного мозга – тю-тю, а подкорка-то бурлит, шевелится, требует своего, грешного.

Платон Пантелеймонович сплюнул и вытер губы рукавом дорогого, но давно полинявшего пиджака. Его речь окончательно потеряла лоск.

– Че ты на меня зенки вылупила, старая? Думаешь, я не вижу? У тебя ж в голове сейчас не таблетки, а сплошное непотребство. Деменция – это ж лучший подарок для таких, как я. Когда девка не помнит, как ее зовут, она не вспомнит и то, как я ее в подворотне за юбки лапал. Чистый кайф! Никаких тебе прелюдий, никаких «ах, Платон Пантелеймонович, вы такой начитанный». Сразу к делу, к мясу, к потным простыням. Ты ж теперь как кобыла в гоне – памяти ноль, зато инстинкт прет, как дрожжи из кадки. Окучить такую – одно удовольствие: она через пять минут и не поймет, чьи это руки у нее на ляжках чечетку отбивали. В этом-то и соль жизни, мать ее... В чистом, незамутненном скотстве, когда мозги уже сгнили, а низок еще дышит!

Старушка, перекрестившись, сорвалась с места и ковыляла прочь так быстро, будто за ней гнался сам дьявол.

Платон Пантелеймонович снова водрузил пенсне на переносицу, оправил воротничок и вновь стал похож на утомленного интеллектуала.

– Ускользающая натура, – вздохнул он. – Трансцендентность бытия не терпит суеты.

Демпинг

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, изящно отставив мизинец, и взирал на мир сквозь пенсне, которое постоянно запотевало от пара его собственного интеллектуального величия.

В его голове роились мысли о судьбах цивилизации, о хрупком равновесии между духом и материей. Он казался воплощением благопристойности: застегнутый на все пуговицы пиджак, безупречно повязанный галстук и томик Гегеля, небрежно брошенный на столик. Взгляд его скользил по колонке финансовых новостей.

– Эстетика экономического бытия, – мурлыкал он под нос, теребя бородку чин-пуф, – требует от нас строгого соблюдения пропорций. Мир – это гармония спроса и предложения, где каждый субъект должен нести свое бремя с достоинством античного атланта.

На соседней странице красовался заголовок: «Демпинг как стратегия захвата рынков». Платон Пантелеймонович благоговейно вздохнул.

– Демпинг... Какое тонкое, почти музыкальное слово. Искусственное занижение цен, сознательная продажа товаров ниже себестоимости ради сокрушения конкурента. Это же высшая форма коварства, задрапированная в мантию благодетеля для потребителя!

В этот момент за соседний столик присела дама в излишне коротком, по мнению моралистов (и в крайне удачном, по мнению Платона), трикотажном платье. Она громко посетовала подруге, что купила туфли на распродаже со скидкой в семьдесят процентов, а те развалились через два часа.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его челюсть слегка подалась вперед, а благообразное лицо приобрело выражение голодного койота, увидевшего раненую косулю.

– Вот оно! – воскликнул он, внезапно забыв о своем глясе. – Типичный пример агрессивного демпинга в среде антропоморфных взаимодействий! Вы понимаете, что происходит? Рынок перенасыщен предложениями, и эти... эти хищницы выбрасывают на прилавок свои сомнительные активы по бросовым ценам!

Он подался к даме, сверкая глазами.

– Сударыня, вы жертва рыночной экспансии! Демпинг – это ведь что? Это когда какая-нибудь наглая девка с окраины заходит в приличный кабак и начинает торговать своей «продукцией» буквально за коктейль. Она сознательно идет в убыток, понимаете? Ей плевать на амортизацию своих достоинств и износ основных фондов! Она просто хочет вытеснить с этого пятачка приличных, высокобюджетных... дам, которые знают себе цену.

Платон Пантелеймонович перешел на хриплый шепот, его пенсне опасно перекосилось.

– И что мы имеем в итоге? Монополия! Захватив внимание мужиков демпинговыми расценками, эта шмара, извиняюсь за мой французский, зачищает территорию. А потом – бац! – и устанавливает диктатуру. Вы думаете, это экономика? Нет, это чистая похоть, упакованная в дефицит бюджета! Вчера она за пиво давала, а сегодня, когда все конкурентки в депрессии, требует шубу из соболя. Это же классический хищнический захват!

Он уже почти кричал, брызгая слюной на скатерть.

– Вся эта ваша бабская возня – сплошной ценовой сговор и демпинг! Мажутся дешевой штукатуркой, чтобы выдать себя за премиальный сегмент, а внутри-то – гниль и неликвид! Завлекают мужика скидками на декольте, а потом эксплуатируют его кошелек, как колониальную территорию. Тьфу! Сами вы все – товар с заниженной стоимостью, который потом боком выходит!

Дамы в ужасе ретировались. Платон Пантелеймонович, тяжело дыша, допил остатки теплого кофе. В голове его все еще крутилась железная, как лом, логика: мир рушится потому, что женщины не соблюдают антимонопольное законодательство в постели.

Депривация

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с видом человека, несущего на плечах как минимум судьбу Парфенона. Его пенсне, казалось, было настроено исключительно на фиксацию экзистенциального кризиса цивилизации. Перед ним лежал свежий номер «Вестника Духа», а в голове теснились мысли о трансцендентальном.

– Посмотрите на этот закат, – обратился он к случайному соседу по столику, изящно отставив мизинец от чашки с ячменным напитком. – В этом багрянце я вижу не просто преломление лучей, а метафизическую усталость материи. Мир изношен, мой дорогой сударь. Мы заперты в клетке собственных ощущений, и величайшая трагедия нашего 21 века – это депривация.

Сосед, молодой человек в клетчатом кепи, вежливо кивнул, не подозревая, в какую бездну его сейчас увлекут.

– Депривация, – продолжал Платон Пантелеймонович, возвысив голос, – это ведь не просто нехватка. Это лишение. Вот вы, например, знали о сенсорной депривации? Когда человека помещают в камеру с соленой водой, в абсолютную тишину и тьму. Мозг, лишенный внешних раздражителей, начинает пожирать сам себя, выстраивая галлюцинации из пустоты. Это высшая форма одиночества, сопоставимая с потерей социального статуса или сна. Человек без стимулов – это труп, танцующий в вакууме. Мы все страдаем от эмоциональной депривации, когда общество лишает нас подлинного сопереживания, оставляя лишь суррогаты…

В этот момент за соседним столиком официантка неловко взмахнула подносом, и одна-единственная капля вишневого сиропа шлепнулась прямо на белоснежную салфетку перед Платоном Пантелеймоновичем.

Глаза его расширились. Он уставился на красное пятно так, словно это был стигмат. Высокопарная мина дрогнула, уголок рта пополз вниз.

– Вот! – вскричал он, ткнув пальцем в пятно. – Типичный пример! Вторжение хаоса в стерильный мир интеллектуала. А почему? Потому что у этой девки, небось, в голове одна чехарда. Вот вы говорите – депривация сна, мол, мучение. А я вам скажу: когда такая бабища неделю без мужика мается, у нее в организме такая депривация начинается, что руки трясутся, как у алкаша у пивного ларька.

Он подался вперед, обдав соседа запахом дешевого табака и внезапной злобы. Его тонкая ирония сменилась хриплым шепотом.

– Она же, милок, когда не получает своего поршня, у нее матка в горло лезет. Это ж физиология, мать ее за ногу! Ты посмотри на ее бедра – там же депривация ласки такая, что искры летят. Она поднос уронила, потому что у нее внутри все зудит и чешется, как у шелудивой суки на помойке. Она мечтает не о камере сенсорной, а чтобы ее в каморке за кулисами зажал какой-нибудь боров вроде меня, чтоб аж кости хрустнули. У нее ж глаз горит не от работы, а от того, что в нутре все чешется.

Платон Пантелеймонович сорвал пенсне и вытер его засаленным платком, тяжело дыша.

– Видишь, как зенками вращает? Это она депривацию внимания компенсирует. Ей не Кант нужен, ей нужен здоровый кобель с кулаком в пол-лица, чтоб завалил ее на эти грязные салфетки и показал, где раки зимуют. Вся мировая политика на этом стоит! Англичанка гадит, потому что у нее депривация регулярного перепиха в овсянке застряла. А эта... тьфу! Глянь, как задницей вильнула. Пошла, кобыла, сено искать, а найдет только мой плевок в спину, потому что недодано ей, понимаешь? Недотыкано!

Он замолчал, уставившись в пустую чашку с видом оскорбленного пророка. Сосед в кепи поспешно ретировался, оставив недопитый кофе. Платон Пантелеймонович вновь водрузил пенсне на переносицу и, глубоко вздохнув, вернулся к чтению «Вестника Духа», бормоча под нос:

– Совершенно, совершенно не с кем поговорить о метафизике... кругом одни неудовлетворенные самки.

Деструкция

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у окна своей холостяцкой хрущевки, облаченный в бархатный шлафрок. Вид на затянутое серым маревом петербургское небо наводил его на мысли о вечном. В руках он держал томик Хайдеггера, бережно заложенный квитанцией за вывоз мусора.

– Мир, – шептал он, поправляя пенсне, – есть лишь совокупность феноменов, стремящихся к окончательному распаду. Посмотрите на этот туман! Это же чистая энтропия, триумф деструкции над бытием.

Понятие «деструкция» Платон Пантелеймонович чтил особо. В его понимании это было не просто разрушение, а философское демонтирование смыслов, обнажение костяка реальности. Он считал себя просветителем, обязанным нести свет деструктивного анализа в массы, даже если массы в лице дворника Пахомыча просто хотели подмести двор.

Случайное событие не заставило себя ждать. Внизу, на обледенелом тротуаре, грузная дама в каракулевом берете поскользнулась и, издав нечленораздельный вскрик, выронила пакет с продуктами. Десяток яиц с хрустом встретился с асфальтом, являя миру клейкую желтую жижу.

Платон Пантелеймонович встрепенулся.

– Вот оно! – воскликнул он, подаваясь вперед. – Идеальный акт деструкции! Видите ли вы, как форма отрицает саму себя? Скорлупа – этот хрупкий барьер между порядком и хаосом – пала. Это же метафизический жест, разоблачение внутренней сути, которая, увы, всегда оказывается жидкой и неприглядной.

Он зажмурился, и его логика, подобно сорвавшемуся с тормозов трамваю, покатилась по привычным рельсам.

– Ведь что такое деструкция в социальном аспекте? Это когда мы снимаем покровы. Вот эта баба в берете... она же как эта цивилизация. Снаружи – мех и приличия, а внутри – только и ждет, чтобы развалиться и вывалить свое нутро. И ведь нутро-то, заметьте, всегда липкое. Как у тех девок с Окружной, что я видел в прошлый вторник.

Голос Платона Пантелеймоновича стал тише, а изысканная дикция начала давать сбои, пропуская вязкое причмокивание.

– Деструкция, господа, это когда ты ее взглядом раздеваешь, а там – сплошной сюрреализм и антисанитария. Вот взять хотя бы Зинку из второй парадной. Идет, виляет кормой, а я-то знаю: в ней заложен механизм саморазрушения. В каждой складке ее необъятного тела – хаос. Ты ей про Хайдеггера, а она тебе – потным локтем в бок. Это же чистое свинство, господа! Разобрать бы ее на запчасти, по всем правилам деструкции, чтоб понять, откуда в этой бабище столько наглости и похоти.

Он вцепился в подоконник, тяжело дыша. Пенсне сползло на кончик носа.

– Мир – это помойка, где каждая юбка – это занавес, скрывающий бездну. Мы все стремимся к распаду, к этой грязной, вонючей деструкции, когда плоть уже не держит форму, а превращается в кисель. Зинка, стерва, ты слышишь? Твои телеса – это отрицание логоса! Я бы тебя деструктировал прямо на этом асфальте, чтоб ты знала, как яйца бить...

Платон Пантелеймонович вдруг осекся, заметив, что дворник Пахомыч смотрит на него снизу вверх с нескрываемым ужасом. Похотливый поправил шлафрок, вернул на лицо выражение высокородной скорби и сухо добавил:

– Впрочем, деструкция субъект-объектных отношений требует более детального изучения в условиях местного кабака.

Детант

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с таким видом, будто лично принимал капитуляцию у здравого смысла. На коленях у него лежал свежий номер газеты, а в голове – титанические пласты мировой истории. Платон Пантелеймонович считал себя хранителем интеллектуального огня, человеком, чья эрудиция могла бы вызвать одышку у академика.

– Детант, – прошептал он, смакуя французское слово, как дорогой ликер. – Великая эпоха разрядки международной напряженности. Ослабление хватки «холодной войны». Как тонко, как упоительно...

Он обвел взглядом зал. Для него это были не просто посетители, а геополитические субъекты. Вот официантка несет поднос – это явно нейтральная Швейцария. Вот господин в углу сердито сопит над счетом – типичный блок НАТО в период бюджетного кризиса.

Сам термин «детант» (Détente) Платон Пантелеймонович ценил за его историческую многослойность. Он вспоминал семидесятые годы: договоры ОСВ-1, полет «Союза» и «Аполлона», Брежнева и Никсона, пожимающих руки. Это было время, когда мир, устав от ядерного мандража, решил наконец расстегнуть верхнюю пуговицу парадного кителя и выдохнуть. Разрядка! Снижение риска случайного столкновения!

В этот момент произошло Событие.

Молодая дама за соседним столиком, пытаясь достать из сумочки зеркальце, неловко зацепила ложечкой край чашки. Кофе выплеснулся, оставив на белоснежной скатерти расплывающееся пятно, напоминающее очертаниями Латинскую Америку.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его взгляд приклеился к пятну, а затем плавно перетек на щиколотку дамы.

– Вот оно, – пробормотал он, и его голос обрел неприятную маслянистость. – Наглядный пример нарушения паритета. Вы видите это, милочка? Это же чистой воды политический кризис. Вы пролили кофе, и что это, если не прямая агрессия против стабильности? Но не бойтесь, я сторонник политики детанта. Я готов к переговорам.

Он подался вперед, и его глаза заблестели нездоровым блеском.

– Ведь что такое разрядка, если вдуматься? Это когда две стороны понимают: если начать палить изо всех пушек, сгорят оба. Вот и вы, сударыня, своей юбкой – этой, простите, демилитаризованной зоной – провоцируете меня на гонку вооружений. У вас там, под подолом, наверняка скрыты шахты стратегического назначения, а? Икры такие крепкие, небось, нацелены прямо на мой штаб.

Дама побледнела и попыталась отодвинуться.

– Куда же вы? Мы же обсуждаем снижение напряженности! – Платон Пантелеймонович уже не шептал, он перешел на хриплый доверительный тон, а его лексика начала стремительно терять светский лоск. – Вы думаете, я не вижу, как ваш бюстгальтер сдерживает экспансию? Это же политика сдерживания в чистом виде! А я хочу детанта. Я хочу, чтобы мы с вами перешли к прямым контактам, как та «горячая линия» между Кремлем и Белым домом. Только вместо трубки телефона я бы прижал к уху что-нибудь помягче.

Он облизнулся, и в его глазах окончательно погас свет просвещения, уступив место мутному кумару.

– Хватит строить из себя неприступную Финляндию! Какая там разрядка, когда у меня в штанах сейчас начнется Карибский кризис? Ты посмотри на себя, кобыла породистая, расплескала жижу, сидит, зенками хлопает. Давай уже перейдем к разделу сфер влияния. Я твою «Берлинскую стену» из кружев за пять минут штурмом возьму. Ты же хочешь, чтобы я тебе продемонстрировал мирное сосуществование двух систем в одной койке? Да я тебя так отразряжаю, что ты забудешь, как Хельсинкские соглашения подписывать! Иди сюда, устроим встречу в верхах, я тебе покажу, какой у меня потенциал сдерживания...

Дама вскочила, облила Платона Пантелеймоновича остатками холодного кофе и вылетела из заведения.

Похотливый замер, вытирая лицо грязной салфеткой. Он снова выпрямился, поправил галстук и с достоинством посмотрел на ошеломленного официанта.

– Видите? – сухо произнес он. – Типичный пример одностороннего выхода из договора. К сожалению, мир еще не готов к полной и окончательной разрядке. Придется снова наращивать присутствие.

Детерминизм

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы так, будто удерживал ими всю тяжесть мировой интеллигентности. Его пенсне, казалось, было настроено исключительно на восприятие высоких материй. Глядя на пролетающий за окном тополиный пух, он размышлял о жесткой причинности бытия.

– Детерминизм, – прошептал он в пространство, – есть высшая форма смирения перед лицом Мирового Порядка.

В его голове выстраивалась стройная симфония: если Вселенная – это гигантский механизм, где каждое движение атома обусловлено предыдущим, то и его нынешний завтрак был предрешен еще в момент Большого взрыва. Лапласовский демон уже тогда знал, что Платон Пантелеймонович закажет именно эклер, а не ром-бабу. Нет места случайности! Все – от падения империй до колебания цен на лайткоин – вплетено в жесткую цепь причинно-следственных связей. Свобода воли – лишь иллюзия для тех, кто не способен осознать монолитность Бытия.

В этот момент за соседним столиком официантка, неловко взмахнув подносом, уронила на пол пузатую солонку. Та с глухим стуком лопнула, рассыпав белую смерть по паркету.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. В его глазах сверкнул недобрый, маслянистый огонек.

– Вот оно! – воскликнул он, обращаясь к опешившей девице. – Вы полагаете, это неловкость? О, нет, душенька! Это неизбежность. Это железная пята Детерминизма. Солонка упала, потому что вектор силы был задан траекторией вашего локтя, а ваш локоть дернулся, потому что в ваших жилах бурлит предрешенная биологическая химия.

Он подался вперед, и его голос из академического тенора перешел в хриплый баритон.

– И ведь как в жизни, а? Все тянется одно за другим. Вот взять среднестатистическую петербургскую бабу... казалось бы, идет себе по улице, крутит кормой. Вы думаете, она сама решает, какому кобелю улыбнуться? Черта с два! У нее в нутре все прописано: какой у нее объем бедра, такая и амплитуда маха. Это же механика, милочка! Чистая физика трения.

Платон Пантелеймонович облизнул губы, пенсне сползло на кончик носа. От прежней эрудиции остался только остекленелый взгляд.

– Если у бабищи ляжки толстые, то по закону всемирного тяготения она не может не потеть в жару. Это детерминизм! Она обязана задрать подол, чтобы хоть как-то охладить свой пыл, и тут-то ее, голубушку, и подсекает закон причины и следствия в виде какого-нибудь Жоржика с набережной. И никакой метафизики, одна сплошная скотская надобность. Солонка ваша – это как расстегнутый лифчик: раз крючок лопнул, то и все остальное вывалится наружу, не спрашивая твоего гребаного разрешения. Потому как ежели плоть созрела и давление изнутри давит на материю, то неизбежен финал – валяние в пыли, хрипы да слюни по подушке.

Он тяжело задышал, глядя на рассыпанную соль так, будто видел в ней очертания чего-то крайне непристойного.

– Так что нечего извиняться, – гаркнул он, окончательно теряя человеческий облик. – Тащи еще водки, детерминированная ты шкура. Кофе – это для слабаков, а нам, философам, нужно смазать шестеренки, чтоб эта чертова причинность окончательно не стерла нас в труху!

Дефиниция

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, подперев чело десницей, как истинный мыслитель эпохи упадка. Окружающая действительность представлялась ему лишь зыбкой декорацией для титанической работы его духа. Солнечный луч, пронзавший пыльный воздух заведения, казался ему не просто физическим явлением, а метафизическим перстом, указующим на несовершенство бытия.

– Взгляните на эту симфонию повседневности, – негромко пробормотал он, обращаясь к чашке ристретто. – Как тонко природа балансирует на грани энтропии. Мы, люди, лишь пылинки в жерновах детерминизма.

Его взгляд упал на передовицу газеты, где крупным шрифтом значилось слово «Дефиниция». Платон Пантелеймонович оживился.

– Дефиниция! – провозгласил он, обращаясь уже к испуганному бариста. – О, это великое таинство логики. Ведь что есть дефиниция в своей основе? Это установление содержания понятия, четкое очерчивание границ, которые отделяют одну сущность от другой. Без дефиниции наш разум – это безбрежный океан хаоса. Мы должны фиксировать отличительные признаки, чтобы не погрязнуть в болоте смысловой неопределенности. Это акт интеллектуального насилия над реальностью ради торжества порядка!

Он сделал глоток и вдруг замер. Прямо перед его столиком официантка, потянувшись за салфеткой, неловко задела сахарницу, и та с тихим звоном рассыпалась по кафелю.

В глазах Платона Пантелеймоновича что-то щелкнуло. Высокий лоб прорезала вульгарная жилка.

– Вот вам и дефиниция! – гаркнул он, и голос его приобрел тембр ржавой пилы. – Рассыпала, значится? Границы нарушила? А ведь баба, ежели ее дефинировать как объект, она же из одних дырок и косяков состоит. Вся ее сущность – это когда ты ее к стенке припер, и вот тут-то самая четкая дефиниция и наступает.

Он подался вперед, обдав бариста запахом дешевого табака и внезапного безумия.

– Вы думаете, политика – это про законы? Хрена с два! Это та же дефиниция: кто кого подмял и в какую позу поставил. Вот взять хотя бы погоду. Я вам так скажу: любая погода – это лишь предлог, чтобы бабы сбросили с себя лишнее. Дождь? Значит, платье прилипнет к заднице так, что хоть анатомию изучай. Солнце? Значит, будут потеть и пахнуть кобылицей в охотку.

Платон Пантелеймонович сплюнул на пол, окончательно растеряв облик интеллектуала.

– А бабы? Они ж как дефиниции в словаре: с виду умные слова, а копни глубже – сплошной срам и потные подмышки. Раньше-то я думал: «Ах, эстетика, ах, либидо». А сейчас вижу – просто мясо в юбках, которое только и ждет, чтоб его в узкие рамки твоих понятий вогнали. Да пожестче! Чтоб ни одной лишней буквы в дефиниции не осталось, только голый функционал и честный, площадной мат, когда она за шкварник схвачена. Тьфу, дайте еще кофе, а то у меня от этой философии в паху свербит!

Дефростация

Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у витрины гастронома с видом античного философа, случайно забредшего в лавку колониальных товаров. Его пенсне, казалось, удерживалось на переносице исключительно силой мысли о высоком, а кашне было повязано с тем изящным трагизмом, какой встречается лишь у вдовствующих профессоров эстетики.