Ветер над Ибирью

Наверное, час потребовалось казаку объяснять ей все это, пока она наконец не поняла его. Поняла и, отрицательно покачав головою, произнесла по-татарски одно слово - брат, и указала куда-то в степь. Не хочет брата в беде бросать, догадался Богдан.

Но он - один, и помочь ее брату он ничем не сможет. Сузге поняла, что ей сказал Богдан, и склонила в раздумье голову, и, наконец, кивнула головою, соглашаясь с предложением казака. А что ей было делать еще?..

Ну, если так - завтра придется Богдану отмахать много верст! Он отвезет татарку к Миките и, не мешкая - назад, искать Ермака. Подумав так, запорожец поднялся на ноги - пора готовиться ко сну, стелить постель.

Сузге он постелил на землю овчинный тулуп Кистеня, под голову дал свою шапку, а накрыться - кожушок: ночи-то стоят холодные, сырые. А сам же - ему и на попонах неплохо будет; он казак ведь, ему о своих удобствах думать не к лицу, совестно...

Закончив это, кивнул девушке на тулуп, сам же отошел на другую сторону (постели он стелил по оба края кострища); Сузге ласково улыбнулась ему в ответ и улеглась, закрываясь кожушком. Богдан же поворошил последним куском ногайского копья уголья,- по рассчету его, зыбкого тепла их должно хватить им почти до самого рассвета, потом опустился на колени, прочел молитву и, бросив украдкой взгляд на неподвижно лежавшую под кожушком девушку, улегся на жесткую попону, тотчас же почувствовав спиною промозглую стылость земли. Замотал второй, пропахшей терпким конским потом попоной ноги и туловище свое, да так и замер, глядя вверх и закинув за голову руки.

Он думал о сегодняшнем дне, таком богатом событиями, думал о дне завтрашнем ( что-то он сулит ему!),- но все мысли его невольно возвращались к лежащей напротив него девушке. Ее судьба заботила казака куда больше, чем его собственная...

Прошло довольно много времени, прежде чем девушка пошевелилась; потом еще раз и еще. Запорожец осторожно повернул к ней голову.

Она лежала, сжавшись в комочек,- озябла, видно, бедняжка! Кожушок неловко сполз с ее голеней, оставив их открытыми...

Богдан подумал и поднялся на ноги. Подойдя к Орлику, взял он из переметной сумы еще одну попону, старую и рваную, которую он хотел несколько дней назад выбросить, но пожалел; теперь вот пригодится она!

Поднял свою целую попону, ту, которой он укрывался раньше, и, остерегаясь ступить громко, подошел к девушке. Опустившись на колени, заботливо укутал ей ноги, выпрямился. Теперь вот надо поправить кожушок на ее плечах, закрыть их... И он склонился над нею, осторожно взявшись рукою за овчинный воротник.

Сузге лежала на боку, спиною к нему, и, когда он склонился над девушкой, над ее плечом, покрытом разметавшимися кудрями,- и тут обоняние казака уловило тонкий, восхитительный аромат,- солнцем и степью пахли волосы татарки. На мгновение Богдан замер... И вдруг, неожиданно для себя, нагнулся еще ниже, и лицо его утонуло в этих мягких дивно пахнущих волосах, а губы поцеловали их, поцеловали осторожно и трепетно...

Тотчас же отрезвев от этого наваждения, казак торопливо выпрямился; что делает он?! Не разбудил ли?.. Но девушка лежала не шевелясь, и Богдан, сдерживая бурное дыхание и биение взволнованного сердца, вернулся на свое место. Укутался дырявой насквозь попоной - и замер.

Было холодно, и легкий прилетавший из глубин степи студеный ветерок еще больше холодил тело, но Богдан не замечал этого. Мысли его были далеко - далеко отсюда, и было ему сейчас так хорошо, как не было, пожалуй, никогда...

А там, в двух шагах от него, так же без сна лежала Сузге. Она не спала - и видела все это: и как Богдан укрывал ее, и почувствовала на себе его поцелуй...

Милый, милый юноша! Как не похож он на тех холодно-жестоких, а иногда и подлых людей, которых так много на свете и которые причинили ей столько горя и бед! Нет, этот казак красив не только лицом, но и своей душою. Как жаль, что она не может ответить ему взаимностью!..

А черное бездонное небо, словно огромным шатром, укрыло две юных, чистых души. волею судеб нашедших здесь, посреди бескрайней враждебной степи, друг друга.

Глава 5. “Пробуждение”.

Миновала глухая полночь; едва народившийся месяц плыл среди рваных туч, склоняясь к горизонту, а ветер почти стих, лишь изредка покачивая былинки. Кони, до этого мирно пасшиеся, теперь подошли к стану и сгрудились у потухшего почти кострища; как и все воинские лошади, они спали стоя. Ни звука не доносилось из одетой тьмою уснувшей степи...

Но не звук - а именно тишина опасна в ночи. Воющий волк не рассчитывает на добычу, отпугнутую его воем, а человек, замышляющий злое, крадется бесшумно, как тень.

И пятеро всадников беззвучно, точно призраки - некованные копыта их коней были обмотаны войлоком - развернувшись цепью, скользили во тьме. Путь их лежал как раз мимо богданова стана, и крайний из них проехал всего в сотне шагов от него.

Он, этот всадник, ехал настороженно, вслушиваясь в тишину и то и дело оглядываясь. Вот взор его скользнул как раз по тому месту, где лежали Богдан и Сузге... и, ни на мгновение на нем не задержавшись, пробежал дальше. Почти затухшие, уголья давали совсем немного света, а чуть-чуть выступающие во тьме силуэты спящих лошадей были незаметны на фоне темного склона, возле которого и был разбит стан.

Всадник уже почти миновал это место, когда вдруг (а он был старшим в своем отряде и самым опытным) обратил он внимание на своего коня: почуяв в слабом порыве ветерка слабую струйку дыма, умное животное потянулось к ней, играя ноздрями, нюхая вздух: конь устал, а ведь дым - это костер и отдых. Так почему же люди едут мимо,- давно пора отдохнуть! И конь, раздувая ноздри, тянулся головою к стану.

Тонкий, тихий свист - так сурки пересвистываются в степи - и остальные четверо подъехали к нему. Он показал своим товарищам вправо, туда, куда все тянулся его конь. Короткий взмах руки - и все спешились. Бросив поводья одному, оставшемуся за коновода, они разошлись так, чтобы между ними был интервал шагов в тридцать, неслышно поползли они в степь.

Через минуту - еще свист: сигнал сбора. Один из них указал подползшим товарищам прямо вперед, где вырисовывались во тьме смутные очертания лошадей. Стан!

Старший замер, глядя во тьму и размышляя.

Лошадей всего пять; значит - там, впереди не более пяти человек. А наверное - и того меньше: ведь из лошадей несколько или хотя бы одна - заводная либо вьючная. К тому же люди там, на стане, спят безмятежно, - вон и караульщика не видно; стало быть - на стороне нападавших будет и внезапность, что очень важно...

По жесту его все опять поползли; теперь двигались и вовсе осторожно - противник рядом.

Вот уже не более десятка шагов отделяют их от двух спящих на земле людей; старший приподнялся на локтях, высматривая. Так, хорошо - всего только двое спят там, спят крепко, не шевелясь, только двое! Их будет нетрудно одолеть! И, махнув рукой, он пружинисто вскакивает на ноги и устремляется вперед...

В это же мгновение, подняв голову и зачуяв чужих, тревожно и громко всхрапнул Орлик.

От этого-то всхрапа и пробудился Богдан; в первую секунду он не понял ничего, а попона уже сдернута с него, и на мгновение увидал он во тьме чье-то темное темное, склонившееся над ним лицо.

Опершись руками о землю, казак попытался встать, но тяжелое тело упало на него, придавило к земле; в нос ударил смрадный запах бараньего сала и человеческого пота, а жесткие пальцы сомкнулись на его горле и с силой сдавили его.

Застонав, забился, забарахтался казак, ухватил противника за руки - но точно железом было охвачено его горло; враг его был гораздо сильнее и продолжал душить запорожца. Совсем близко от его глаз было чужое перекошеное лицо; грудь мучительно расширялась, пытаясь наполниться живительным воздухом, перед глазами возникли бешено вращающиеся красные круги...

Но среди чужих гортанных голосов явственно услыхал Богдан пронзительный вскрик Сузге - и крик этот точно разбудил уже подавленную волю. Согнув в колене ногу, казак запустил в сапог правую руку, нащупал костяную рукоятку ножа. И, отведя руку далеко, до хруста в плече в сторону и боясь, что появившаяся пред глазами тьма сейчас поглотит сознание, наотмашь ударил душившего в бок, всем своим существом чувствуя, как со зловещей легкостью, скользнув по ребру, вошел в тело до самой рукоятки острый клинок. Вырвал его, ударил еще и еще раз - и ощутил, как пальцы на его горле медленно-медленно, точно нехотя, разжались и ослабли, а тяжелое тело обмякло.

Рывком сбросив с себя убитого врага, вскочил было на ноги, но жестокий удар кулака прямо в висок опрокинул его на землю; все завертелось перед глазами, и на несколько мгновений он потерял сознание, а когда пришел в себя, то уже двое стягивали ему за спиной руки. Третий, не обращая внимания на струившуюся из плеча кровь (татарка тоже успела воспользоваться своим ножом!) вязал Сузге...

... Степняки - а по виду они как две капли воды походили на вчерашних ногайцев - о чем-то поговорили с Сузге; та отвечала коротко, сквозь зубы. Обшарили переметные сумы коней, в серых рассветных сумерках обошли окрестности. Постояли возле могилы Кистеня; один заметил торчащий из-под комьев глины сапог; разрыли глину, выволокли из расселины оба трупа ногайцев. Поцокали язаками; один из них заговорил что-то торопливо и гневно, указывая на Богдана и хватаясь за саблю - но старший ногаец остановил его.

Зачем? Зачем убивать его, этого уруса? За живого раба мурза наградит, а за падаль лишь похвалит. К тому же почти рассвело - пора трогаться в путь.

Ногайцы увязали убитых на кистенева коня; Сузге, руки которой были спутаны, усадили в седло, а поводья ее коня прикрутил к своему седлу один из степняков. Богдана же пинками заставили подняться на ноги; к спутанным рукам привязали аркан, другой конец которого закрепил на своем седле старший ногаец - и они тронулись в путь, направляясь в сторону всходившего уже солнца.

ЧАСТЬ 4. “ЦАРСТВО ИБИРЬ

”

Глава 1. “Мурза Баркан”.

Маленький отряд двигался неспешной тряской рысью и цели своей достиг только незадолго до полудня.

Татарский стан открылся внезапно - овраг, по которому они ехали, круто заворачивал влево, расширяясь и переходя в лощину с пологими склонами, поросшую редкими деревьями, среди которых стояло несколько шатров и бродили оседланные кони.

В тени, под деревьями - а день этот выдался не по-осеннему жарким - сидело несколько степняков. Занятые ленивой беседой, они повернули головы на стук копыт - и, увидев маленький отряд, живо повскакали на ноги и окружили приехавших; те остановились, и Богдан, наконец получивший желанную передышку, без сил опустился на землю.

Приехавшие что-то оживленно рассказывали обступившим их воинам, а старший занялся полонянниками: снял с седла Сузге и отвязал от богдановых рук свой аркан.

Внезапно толпа расступилась, и сквозь нее неторопливо прошел пожилой татарин в богато расшитом халате и зеленой чалме. Очевидно, это был большой начальник - все, словно по команде, упали на колени, уткнув головы в пыль.

Повинуясь его повелительному жесту, старший из приехавших поднял голову и, не вставая с колен, заговорил. Говорил он долго, кивком головы указывая то на убитых, то на стоявшую чуть поодаль Сузге, то на Богдана.

Выслушав, татарин что-то произнес - и ногайцы встали на ноги; пожилой же подошел к Сузге, о чем-то спросил ее. Та отвечала ему коротко и зло; усмехнувшись, татарин отдал приказ - и ремень, стягивающий руки девушки, был перерезан.

Богдан, несмотря на усталость и боль в натруженных, в кровь избитых ногах (сапоги-то татары с него сняли перед тем, как отправиться в путь) приподнялся, напрягшись: что будет сейчас с девушкой?! Но чем он сейчас мог ей помочь?..

Пожилой продолжал расспрашивать, но Сузге, что-то пробормотав сквозь зубы, пошла к шатрам, не слушая его слов, сказанных ей во след. Проводив ее взглядом и еще раз усмехнувшись, татарин обернулся и подошел прямо к Богдану. И остановился в двух шагах, спокойно и внимательно его разглядывая.

Подумав, что негоже казаку валяться в ногах перед поганым нехристем, Богдан с трудом поднялся на ноги и стал, оборотясь лицом к степняку.

Что будет с ним?.. Татары - народ жестокий, и христиан не любят они... И тут ясно и страшно возникли в памяти отцовы слова,- лучше смерть, чем рабство! Так неужели - все?..

Но ведь татары и до золота жадны, а у него, у Богдана, оно есть. Кони и оружье тоже немало стоят... Всего этого хватит, чтоб не одного - десять полонянников выкупить! И потому - надо поговорить с этим татарином, как видно, здесь старшим. Авось согласится взять все его добро как выкуп за убитых ногайцев! Лишь бы разрешил уйти восвояси - а уж Ермака-то и пешки найти можно! Только вот как быть? По- татарски ведь Богдан едва понимает...

Однако, пока запорожец собирался с мыслями, татарин заговорил первым - и заговорил по-русски, почти чисто выговаривая слова.

- Ты кто? Куда идешь? Ты от Жармака? - спросил он, и в голосе его не было злобы, а глаза смотрели на казака спокойно.

- Нет, о великий хан! - воскликнул Богдан, радуясь, что его понимают. - Нет, я не с Руси! С Украины я, с Сечи Запорожской. И у нас с вами, с татарами, мир. А за воинов твоих убитых - возьми с меня выкуп, у меня золото есть!

- Возьму. Возьму все твое золото.- просто сказал татарин. И так же спокойно добавил:

- Ты убил трех моих воинов. А я, мурза Баркан, привык - за каждого своего воина я убиваю десять врагов.

- Но твои люди, мурза, напали первыми.

- Но ты их убил.

- Они убили моего друга и ранили меня!

- Но ты их убил.

- Я ведь не нападал на них - только защищался, поверь мне! Я не хотел зла твоим людям!!.

- Но ведь ты их убил...

Богдан хотел сказать еще что-то, но, повинуясь приказу мурзы, трое воинов подбежали к нему и, крепко держа бьющегося в их руках Богдана, поволокли его куда-то. Подтащив к отдельно стоящему высокому тополю, сорвали с него жупан, сдернули рубаху и прикрутили его, стоящего, к стволу дерева волосяным арканом. И отошли в сторону, держа в руках жупан и отшвырнув в сторону рубаху, к изнанке которой была пришита грамота...

А мурза Баркан, которому один из воинов протянул лук и колчан со стрелами, вынул одну лишь стрелу; отдав колчан татарину И, обернувшись, неторопливо пошел прочь.

Отойдя от тополя шагов на сто, остановился. Повернулся - и его спокойный пристальный взгляд уперся в Богдана.

Глава 2. “Маметкул”.

О такой татарской забаве слыхал Богдан от старых казаков... У степных народов издревле одним из любимых занятий и развлечений почиталась стрельба из лука; всякий праздник сопровождался ею. Стреляли по шапке, укрепленной на шесте, но всегда предпочитали живую цель - человека; на роль такой мишени “претендовал”, как правило, провинившийся или заболевший невольник или же пленник. Иногда поручали стрелять подросткам, вырабатывая у них, тем самым, не только меткость, но и необходимую воину жестокость.

Но тут не было детей, и мурза решил поразвлечься сам. По старинному обычаю нужно бы тянуть жребий, но воинов много, и вряд ли ему достанется стрелять. Нет, уж лучше воспользоваться своей властью и получить удовольствие самому.

Правда, пленник здоров и молод, на невольничьем рынке в Искере за него заплатили бы немалые деньги. Но денег у него и так достаточно, а забав в этой проклятой степи нет... А такая потеха хорошо согревает душу и кровь! И он опять взглянул на привязанного к дереву Богдана.

Глаза их встретились; и если в одном взоре кипели отчаяние, скрытая мольба и отчаяние, то другой, сощуренный, был спокоен и пуст. Лишь легкое сожаление читалось на лице мурзы - пленник-то один, еще несколько секунд - и забава кончится. И потому татарин не торопился, растягивая удовольствие: вытер со лба пот, неспешно отставил назад правую ногу, примерился - и только тогда положил стрелу на тетиву.

Все! Еще один - два вздоха, и он станет холодным, обвисшим на жестких веревках трупом... В отчаяньи голова казака упала на грудь.

“ Э-эх-х, - пронеслась мысль,- и даже ведь могилы - и той у меня не будет! Засыпет обглоданные жадным вороньем кости степной пылью, занесет сыпучим снегом, и будут они лежать здесь, выбеленные горячим солнцем, покуда не рассыпятся в прах...”

В последнем усилии рванулся Богдан, но крепки были веревки; не разорвать их! И, стиснув зубы, нашел в себе силы приподнять голову. Хорошо - он покажет этим нехристям, как умеет умереть казак запорожский! Смотрите, проклятые - ни стона, ни мольбы не дождетесь!..

Мурза между тем откинулся назад, растягивая тугой лук; стоящая неподалеку толпа татар жадно смотрела на полонянника, страшась пропустить момент, когда стрела вопьется в грудь и смертной последнею мукой исказится лицо. До выстрела оставались доли секунды...

И внезапно все вздрогнули - таким неожиданным и громким прозвучал в тишине пронзительный и отчаянный крик. Все вздрогнули; мурза опустил лук и гневно повернул голову - кто осмелился помешать ему?!

Стремительно и легко подбежала к нему Сузге, что-то гневно заговорила, показывая на пленного. Татарин в ответ лишь покачал головою. Сузге заговорила вновь, и в голосе ее мешались мольба и негодование.

Не отвечая, мурза отступил на шаг и поднял оружие.

С быстротою молнии метнулась девушка к Богдану; мгновение - и она уже стояла между ним и татарином, заслоняя собою казака.

Вновь опустив лук, мурза что-то крикнул, крикнул громко и недовольно; двое воинов метнулись к девушке, но она увернулась от протянутых к ней рук, все еще стараясь закрыть собой Богдана.

- Мамет! Мамет!.. - отчаянно кричала она; воины уже схватили ее за руки и с трудом оттащили в сторону - а она все звала...

И тут-то колыхнулся полог шатра, в который заходила она и который стоял отдельно от других; у входа его застыли два воина в кольчугах, с копьями в руках. Высокий человек вышел из шатра и на мгновение замер, осматриваясь.

Он шагнул было к Сузге, которая билась в руках воинов и все что-то кричала, но копья воинов скрестились перед его грудью. Круто повернувшись, он зашагал к мурзе; воины следовали с ним рядом, точно охраняя его.

Видя его приближение, татарин опустил лук. А высокий человек, подойдя к нему вплотную, что-то коротко спросил; мурза начал ему объяснять, но, не слушая его, подошедший прервал его коротким повелительным жестом. Мурза покачал головой и, чуть возвысив голос, принялся что-то доказывать; собеседник вновь оборвал его, гневно топнув при этом ногой. Не отвечая, татарин усмехнулся - и вновь поднял лук, растянув его до отказа.

А дальше все произошло мгновенно: высокий человек вдруг молниеносным движением вырвал из-за пояса у одного из воинов, стоящих по бокам от него, плеть и с размаху хлестнул мурзу прямо по лицу.

Все оцепенели; на несколько секунд гробовая тишина повисла вокруг. Потом мурза, отняв от окровавленного, перекошенного бешенством лица ладони, что-то хрипло пробормотал и выхватил из ножен саблю; широко размахнулся...

Незнакомец же, отшвырнув в сторону плеть, стоял не шевелясь и скрестив на груди руки; глядя на мурзу, вдруг издевательски расхохотался прямо в его бледное, залитое кровью лицо... Мурза замер.

Оборвав смех, юноша сквозь зубы произнес несколько слов,- произнес презрительно, так, как хозяин разговаривает с испачканным в навозе рабом; последнее слово прозвучало властно и резко, точно удар бича.

И мурза, выронив свою саблю, внезапно как-то сник, съежился и упал на колени; лоб его, согнутый в поклоне, коснулся земли...

Не взглянув на него, высокий человек повернулся и зашагал прочь. Прежде чем войти в шатер, он, не оборачиваясь и не обращаясь ни к кому, прокричал несколько слов. И, откинув полог, вошел внутрь.

Несколько татар стремглав бросились к дереву, к которому был привязан пленник; в лучах солнца сверкнул нож - и стягивающие казака веревки, пререзанные, упали к его ногам. А следом за ними осел на землю и сам Богдан: от пережитого только что ужаса близкой смерти ноги его подкашивались, а сознание мутилось...

К действительности его вернул голос одного из степняков.

- Вставай - и пойдем! Ты,- татарин говорил по-русски споро и довольно правильно,- удостоен высокой чести: сам прославленный полководец и батыр Маметкул, родственник солнцеподобного и светлого великого хана Ибири Кучума,- да продлит Аллах его драгоценную жизнь! - повелевает тебе явиться тотчас же к нему в шатер. Пойдем! - он протянул казаку руку и помог ему встать на ноги. И двинулся к шатру. Богдан, пошатываясь, шел за ним, не веря еще в свое спасение...

У самого шатра татарин обернулся к нему и добавил:

- Не забудь пасть ниц перед великим царевичем, когда ты войдешь!

Глава 3. “В шатре царевича”.

Откинув тяжелый полог и пригибаясь, вслед за толмачом вошел казак внутрь. Татарин тотчас же пал ниц, а казак согнул спину в глубоком земном поклоне; выпрямившись, произнес почтительно:

- Прости, о великий царевич, что не могу я пасть на колени пред тобою. По вере нашей христианской то лишь пред Богом одним дозволено, а больших людей у нас чтут поклоном земным...

Сказавши так, еще раз поклонился запорожец и замер, склонив голову. А толмач тихим голосом перевел царевичу речь казака.

- Ты прав,- неторопливо отвечал татарин,- обычаи предков и обычаи веры нужно соблюдать всегда. Садись же! - он указал на кошму напротив себя. Толмач же, поднявшись с колен, встал за спиною царевича.

- Благодарю, о великий!

И Богдан опустился на кошму, постеленную прямо на землю, на которой стоял шатер,- кошма эта показалась ему, усталому, мягче лебяжьей перины.

Царевич молчал пока,- и казак тем временем оглядел внутренность этого жилища кочевников.

Убранство никак нельзя было назвать богатым,- на центральном колу висел двойной небольшой светильник, а ниже его - меч - акинак в раскошно украшенных ножнах. В углу стопкой лежало несколько небольших подушек, и - все.

Шатер, кстати, был разделен тяжелой парчевой завеской на две неравные части; царевич и Богдан сидели в передней, обширной части. А в задней же, наверное, Сузге,- старые казаки сказывали, что у мусульман в домах бабы от мужиков порознь живут. Точно,- тихий - тихий женский голос доносится оттуда.

Теперь казак украдкою глянул и на самого своего спасителя.

Ростом он был повыше Богдана, но так же как и запорожец, тонок станом и строен. Халат его - дорогой материи, расшит серебром и золотом, но потертый, выцветший под солнцем, а подол даже прожжен,- видать, долго был принц в дороге!

Лицо же - загорелое и обветренное; подбородок, коими награждает судьба людей смелых и решительных, внимательные и быстрые черные глаза. Над верхней губою,- тонкая полоска усов, она как бы венчает небольшой, надменно сжатый рот. Лет ему, пожалуй, двадцать пять,- старше он Богдана. И, что больше всего удивило казака - все в лице этом, - и прямой ноc, и широкий разлет тонких бровей, и черные вьющиеся волосы,- все это делала царевича похожим на Сузге.

А принц между тем заговорил.

- Великий, солнцеподобный царевич Маметкул - да ниспошлет ему Аллах долгую жизнь! - спрашивает тебя: кто ты? откуда и куда идешь? И как встретился ты с его царственной сестрою, царевной Сузге?

Вот оно что!.. Брат и сестра они; вот почему так похоже лицо его на лицо Сузге.

- Зовут меня Богданом; сам я - казак запорожский, еду оттуда же, с Запорожской Сечи...- начал было Богдан и замолчал, услыхав голос принца.

- Запорожская Сечь? Что это за страна, я никогда раньше не слышал о ней. Расскажи, где она находится, с какими землями граничит, кто живет там; с кем торгуете вы, с кем воюете, кто правит вами! - перевел толмач.

С час, наверное, рассказывал обо всем казак, а когда закончил - царевич спросил:

- А как ты оказался здесь, так далеко от дома? Куда и зачем лежал твой путь?..

Выслушав толмача, замялся казак, помедлил. Лгать ему не хотелось, а правды говорить нельзя... Что же делать?

- Хорошо! - выждав малое время, произнес принц,- я знаю, что у каждого человека есть свои тайны, о которых не следует знать прочим. И пусть эта тайна останется твоей и только твоей. Я понимаю тебя.

Богдан взглянул на него с благодарностью,- царевич, как видно, не только великодушен, но и благороден!