Ветер над Ибирью

Рассказывают, как-то священник зашел в мунгальскую хижину, где находился больной ребенок. Убитый горем отец поведал, что шаман запросил с него за выздоровление сына трех коней, которых нужно принести в жертву мунгальскому богу Сульде, а у него только две лошади. Так, может, его ребенку, его единственному сыну поможет русский Бог? Говорят, он добр и милосерден...

Священник был в затруднении: сегодня он непременно должен был покинуть кочевье,- завтра ведь воскресенье, и его с раннего утра будут ждать на трескучем морозе его соплеменники, невольники, среди которых немало тех, кого жестокосердные хозяева отпускают в церковь так редко. Неужто их ожидание будет напрасным?

Но если он уйдет, ребенок едва ли выживет...

И священник остался... Два дня и две ночи провел он у постели больного, то читая молитвы, то приготовляя отвар из сушеных трав и кореньев, запас которых всегда был с ним в его странствиях по кочевьям. Служба в церкви в то воскресенье не состоялась - но ребенок поправился!

Мунгал, отец мальчика, приехал в землянку священника перед весною и привел с собою коня - в дар за спасение сына. Священник отказался, говоря, что за добрые дела плата не нужна, но дикарь (впрочем, дикарь ли?..) объяснил, что он дарит эту лошадь русскому Богу - чтобы священник, его слуга, смог бы донести свое слово и свое умение до самых отдаленных кочевий,- верхом до них легче добраться.

Долго не спал в ту ночь счастливый и взволнованный священник,- он размышлял о том, что посеянные им семена добродетели и любви к ближнему не всегда попадают на каменистую почву,- и вот тому пример: темная душа язычника оказалась живительным черноземом для этих семян, она оказалась способной на поступок, достойный истинного христианина...

Иногда мунгалы приходили и к нему в церковь; иные из них взирали на роспись стен и обстановку с праздным интересом, но кое-кто рассматривал все это внимательно и пытливо, а потом подходил к священнику с расспросами. Не только двери храма - но и душа и сердце “ урусского шамана” были открыты для всех...

А стоящий неподалеку дворец жил своей, шумной и праздной, жизнью: царь и мурзы охотились, устраивали скачки и поединки нукеров, соревнования стрелков или просто пировали. Многочисленные царские жены, наложницы и их дочери то слушали певцов и сказителей, то катались по Волге на лодке или танцевали и пели. Но среди них не было прекрасной Юлдуз!..

Царевна охладела к этим некогда привычным и желанным ей забавам. Полюбила она, сидя в своей комнате на женской половине дворца, подолгу находиться у открытого окна долгими летними вечерами. В покойном неярком свете угасающего дня темнел и о чем-то шептал засыпающий лес, на опушке которого застыла церковь. И что-то неизведанное, зовущее было в этих простых бревенчатых стенах, в кресте над крышею, в невысокой колокольне. Таинственным, неведомым девушке покоем и умиротворенностью веяло оттуда; незримая мягкая и властная сила влекла ее туда, к церкви,- и с каждым днем все отчетливее становилось это влечение...

Пришла осень; пролетело короткое бабье лето,- приближался день отъезда царской семьи в Царай. А вечером за день до этого священник допоздна задержался в церкви. Он уже задул свечи и собрался выходить, как вдруг слабый свет, льющийся из дверей, померк. Он поднял голову - в дверях темнела закутанная в длинное покрывало женская фигура. Удивленный, шагнул вперед священник,- но вопрос его так и застыл у него на губах. В этой женщине узнал он царевну Юлдуз!

Вновь в пустом храме вспыхнули свечи; до глубокой ночи проговорили они. А когда небо на востоке едва заметно посерело, возвещая приближение рассвета, девушка выскользнула наружу и, оглянувшись, поспешила ко дворцу. В своей комнате, зажегши светильник, она разжала правую ладонь, в которой был зажат вырезанный из дерева крестильный крестик. Девушка стала христианкой!

Выслушав священника, который по ее просьбе рассказал ей, что представляет христианская вера, поведал о делах и страданиях Иисуса Христа,- выслушав все это, царевна на несколько минут задумалась... И, подняв голову, твердо попросила ее окрестить, приняв тем самым в лоно христианской церкви.

- А хорошо ли ты подумала, дочь моя? - пристально заглянув ей в глаза, вопросил священник,- понимаешь ли ты, на что идешь? Знаешь ли, как велик будет гнев твоего грозного отца, если он узнает об этом?..

- Я знаю это,- упрямо отвечала она,- но ведь я поняла, что ты рассказывал мне сейчас. Скажи, какого гнева следует опасаться больше - гнева моего отца или же гнева Бога?..

Что мог возразить священник на этот, такой простой и ясный, вопрос?

А девушка продолжила:

- Теперь я поняла, что послужило причиной моих душевных исканий. Просто моя душа искала истинного света! И вот нашла его.

И священник согласился.

На следующий день ханская семья покинула дворец. А священник всю долгую зиму размышлял - а правильно ли он поступил? Что будет с ним, если обо всем узнает ее ужасный отец?.. Ведь, кроме того, что он предаст священника мучительной смерти, он непременно велит разрушить церковь, и никогда более не допустит в эти земли священнослужителей!

Но мог ли он оттолкнуть пришедшего к нему человека, который сам, душою своею, открыл для себя истину, Высшую Истину? Это было бы тяжким грехом для него! Нет, он не мог отказать девушке.

Весною, в марте, к Берку по важному делу пришел один из его вельмож,- он заявил, что его дочь, подруга царевны Юлдуз, видела у той деревянный крестик. Так что же - царевна - христианка?!.

Расхохотавшись - слишком нелепыми показались эти слова Берку,- правитель мунгалов велел бросить в яму мурзу - доносчика. Он не поверил его речам. Но и не забыл их...

На следующий день к нему подошла его любимая дочь, Юлдуз. Поздоровавшись с отцом, она сказала, что имеет к отцу просьбу. “ Говори “,- велел царь, для которого просьба Юлдуз всегда была законом. А та попросила его разрешить ей завтра покинуть Царай и с небольшой свитой - несколько близких подруг и служанок, полсотни воинов охраны,- выехать в летний дворец.

Пристально посмотрев в лицо дочери, Берку минуту помедлил...

- Хорошо! - наконец кивнул он головою. Дочь, поблагодарив, ушла, а царь долго и задумчиво глядел ей в след...

Спустя неделю, уже в начале апреля, он вновь услыхал то же самое, что и раньше слышал от доносчика,- уже от другого человека. Он ничего не ответил,- лишь велел ему никому про то не говорить. И через два дня, под вечер, покинул он столицу, выехав тайно из Восточных Ворот, которые обычно бывали закрыты. С собою царь взял всего десяток самых верных нукеров. Обогнув город, маленький отряд поскакал по степи, направляясь на закат, к Волге.

Уже глухой ночью переплыли они на другую сторону реки повыше дворца и, никем не замеченные, углубились в тревожно шумевший под ветром лес.

А окна церкви, несмотря на позднее время, светились неярким и теплым светом множества свечей. Была Пасха,- и прихожане всю ночь бодрствовали, проводя время в молитвах, и у всех у них было так радостно и спокойно на душе!

Берку же, вновь ударяя коня плетью, вдруг вздрогнул,- так сильно и неожиданно злая тоска точно железным обручем сдавила его сердце, недобрые предчувствия черным туманом окутали разум. Скрипнув зубами, вонзил он шпоры в конские бока,- и выскочившие на опушку всадники вслед за ним устремились прямо к церкви. Влажная мягкая земля заглушала конский топот,- казалось, не люди вовсе, а злые демоны летят над самой землею во мраке...

У самого входа в храм Берку натянул поводья, соскочил наземь, пинком ноги распахнул двери - и ворвался вовнутрь.

О! Даже при кровавом Лигнице, когда над его головою взметнулся тяжелый рыцарский меч, ему не было столь тяжко! Церковь была полна народу, и среди русских рабов он увидел и с десяток мунгальских воинов,- и они, и они тоже молились русскому Богу! А впереди всех, перед алтарем, стояла на коленях его дочь...

Гневу царя не было предела! Юлдуз и священника скрутили веревками и оттащили прочь; бывшим в церкви воинам переломили спины,- мунгалы казнили своих без пролития крови. Русских же рабов Берку велел запереть в церкви и поджечь ее.

Но пламя не брало деревянных стен! Даже когда принесли “греческий огонь”, то и он оказался бессилен: выплеснутый на стены, горел он ярким горячим костром,- но сухие бревна не загорались, точно каменные...

Тогда, разъяренный и потрясенный еще более, хан велел подвести к нему дочь и священника.

По его знаку нукеры распутали им руки, привесили на шею по тяжелому, обвитому веревкой камню. Их подвели к Берку, который недвижно, точно зловещее изваяние, сидел в седле у самого обрыва. Девушку и ее спутника поставили перед ним.

- Урусский шаман! Отвечай: ты хочешь жить?

- Все живое, о царь, хочет жить,- поднял на него глаза священник, и в глазах этих была тоска,- но не было страха.- И я тоже...

- Тогда скажи мне,- хриплый и натужный голос хана ржавым карканьем прозвучал в мягкой тишине весенней ночи,- какими чарами, каким колдовством удалось тебе обратить мою дочь в эту проклятую веру?

- Это не колдовство, о царь,- вздохнув, спокойно отвечал священник,- и совсем не моя заслуга! Просто светлая душа твоей дочери сама нашла истинный путь в жизни. И произошло это по воле Божьей; я же лишь посильно способствовал этому и окрестил царевну. И если ты хочешь кого-то наказать,- накажи меня, ибо ты только человек и не в силах наказать Бога, а царевна не виновата!

Берку медленно повернул голову к дочери.

- Сейчас он умрет. Умрешь и ты, если тотчас же не отречешься от этой веры!

- Ну что же,- помедлив, подавила вздох девушка и вдруг решительно вскинула голову,- ты волен лишить меня жизни. Но веры моей тебе у меня никогда не отнять!

- Но ты УМРЕШЬ - пойми это!..- Берку возвысил голос, и нотка отчаяния прозвучала в нем.

- Это ты не понимаешь меня, отец... Моя душа озарена светом истинной веры, и я знаю - лучше минута такой жизни, чем сотни лет существования в том мраке, в котором пребываешь ты. Но тебе не понять меня... пока не пробудится спящая сейчас твоя душа. Молю Господа моего, чтобы это когда - нибудь случилось...

И тогда-то впервые и узнал свирепый и неустрашимый дикарь, что такое страх. Ему вдруг стало невыносимо жутко от того, что нашлась на свете сила сильнее его безграничной власти, сильнее смерти!

- Но... почему? Что тебе не хватало в жизни?! - почти простонал он, в бессилии и отчаянии сжав кулаки так, что из-под ногтей закапала кровь.

- Счастья,- просто отвечала царевна. - Мне не хватало счастья. Теперь я его обрела. И не отрекусь от него - никогда!

Нет,- ее не сломить ничем. Он проиграл, побежден...

Не владея собою, хан заскрежетал зубами, и голова его бессильно упала на грудь. Несколько минут он молчал, затем медленно - медленно поднял голову. И, пытаясь проглотить застрявший в горле колючий комок, махнул рукой, признавая перед всеми свое поражение.

По этому знаку двое нукеров шагнули вперед и, взяв священника за плечи, приготовились столкнуть его с обрыва. Но голос царевны внезапно остановил их.

- Стойте! Отец, у меня есть последняя просьба к тебе...

- Говори! - с надеждой в голосе вскричал хан, делая воинам знак отойти,- говори!

- Я хочу спросить его,- произнесла Юлдуз, и первый луч восходящего солнца упал на ее бледное лицо, осветил стройный стан, отразился в черных глубоких очах, скользнул по разлету бровей, по алым губам... Она повернулась к священнику.

- Святой отец! По нашей христианской вере тело следует погребать в земле. Если же оно будет в воде, то тогда...

- Пусть это не страшит тебя, светлая царевна,- нашел в себе силы тепло улыбнуться священник,- что тело! Главное ведь - душа. Да, земные цари властны над нашим телом. Но душа наша подвластна лишь тому, кто судит всех. Цари могут погубить лишь тело, лишь отнять жизнь - но погубить душу они не в силах!

- Благодарю тебя, батюшка! - воскликнула девушка. На мгновение она замерла... перекрестилась... и вдруг, решившись, шагнула вперед.

- Юлду-уз!!. - крик-стон Берку заставил всех содрогнуться - но ответом ему был лишь скорбный всплеск воды.

- Прими, Господи, душу ее! - неожиданно сильным голосом воскликнул священник, троекратно перекрестился и шагнул следом за царевной под обрыв, в реку.

Несмело вышедшие из церкви невольники стояли на коленях и молились, потрясенные увиденным. Берку, в один миг постаревший на десятки, быть может, лет, неловко сгорбившись, сидел в седле, и крупные слезы катились по его бледным щекам.

А над безбрежной землею, в ласковых лучах восходящего солнца, занимался новый светлый день,- день Святой Пасхи. Слава в Вышних Богу!.. Ровный свет растекался над речными берегами, наполняя живительным теплом тело и душу.

Глава 5. “Золотая звездочка”.

Старец наконец окончил свою печальную и светлую повесть и замолчал, задумчиво глядя на реку. Молчал и Ермак.

Богдан же порывисто вздохнул и поднял голову, точно возвращаясь в этот мир из того времени, о котором он только что услышал. Молодой казак воочию видел все то, о чем повествовал рассказчик: перед взором его стояли живые образы - и татарского хана с его сощуренными в злобе глазами, и доброе печальное лицо священника, и сама Юлдуз... Ее он видел настолько ясно и четко, что подумал даже - а не встречал ли он ее раньше? Юноша напряг память - и едва не вскрикнул от внезапной своей догадки: да ведь это же царевна Ибири Сузге предстала в его воображении! Да, это была она...

Молчание длилось долго. И вновь раздался суровый и печальный голос старца:

- Долгие месяцы после этого Берку был мрачен; случались дни, когда он не произносил ни слова, и ничто - ни пиры, ни жены, ни государственные дела не могли оторвать его от тягостных дум. А потом, уже глубокой осенью, он объявил о том, что принимает ислам... Почему он сделал так?.. Не знаю; говорят, он побоялся обратиться к Богу, которому причинил столько зла, убив священника и свою дочь. Но и в прежней своей вере оставаться не мог. Как бы то ни было,- он стал мусульманином. Но той же осенью послал он гонца в Киев, к митрополиту Кириллу, с приказом прислать в Царай несколько священников, а когда те прибыли к нему, выделил им мастеров для возведения нескольких церквей, в том числе и в самом Царае. Наверно, этим поступком хотел он хоть отчасти загладить свою вину перед Господом, силу которого он познал воочию. Смерть царевны и священника не пропала даром,- в самом сердце языческого мунгальского царства появились малые островки христианской веры, - и люди потянулись к ним, как тянется мотылек к светлому огоньку в ночном мраке...

- А как звали его, этого священника? - спросил Богдан.

- Не именами,- но делами своими знаменит человек,- ответствовал старец,- имя его стерло беспощадное время. Деяния - вот что обессмертило его!

Запорожец посмотрел налево, на старую церковь. Да,- вот уже три века стоит она, упрямо подняв почерневшие стены средь мрака и злобы, витающих над землею.

А чуть дальше - обрыв; река текла довольно быстро, играя волнами, но там, под обрывом, блестело зеркало спокойной воды, и мнилось казаку, что какой-то тихий, яркий свет повис над водою, исходя из глубины; или это только почудилось?!

Но нет! Вот косые лучи вырвавшегося из-за туч солнца упали на темные воды; сияние стало ярче... и вдруг в глубине воды, на самом дне, ослепительно и коротко вспыхнули две крохотные золотые звездочки. Вспыхнули - и тотчас же погасли... Богдан невольно вздрогнул.

- Да, брат мой,- кивнул старец,- Ты видел сейчас их души...

Помолчали; скрытое за тучами солнце меж тем уходило за горизонт, а с востока, с Волги, накатывались сумрак и прохладная сырость...

Старик поднялся на ноги.

- Холодно становится,- вздохнул он, кашлянув,- моим же бренным костям это не по вкусу,- ломит. Пойдемте; чай, и ужинать уж вам пора...

- А ты чего ж, Богдане? - окликнул казака шедший вслед за старцем атаман,- пошли!

Но запорожец только мотнул головою и неторопливо двинулся вдоль берега к тому месту, где взметнул над водою свою кручу обрыв.

- Оставь его,- негромко молвил старик,- пусть он побудет наедине с собою. Это так нужно сейчас его молодой, пылкой душе...

- А как зовется эта река? - вдруг крикнул юноша, повернув к ним лицо.

- Когда-то она не имела имени,- отвечал старец,- но после того, о чем рассказал я, все люди - и православные, и язычники - стали называть ее одним именем - Царица.

- Царица... - точно эхо, прошептал Богдан.

- Да. И церковь эту с тех про зовут Царицыной Церковью, и место окрестное тоже... - старик уже хотел было войти в землянку, но вновь обернулся к Богдану:

- Тот священник говорил не раз, что когда-нибудь в этом чудном по красоте месте русские люди, сбросившие с себя путы татарского ига, воздвигнут прекрасный город - оплот христианской веры в этом девственном, дивном краю!..

* * * * * * * *

... Как нестерпимо болят стянутые за спиною руки, как режет их грубый аркан! Но хуже всего то, что от этого тело потеряло привычную гордую осанку, ссутулилось. А может,- это страх близкой смерти клонит ниже голову, сводит плечи, заставляет напрячься лицо?

О нет! Сама смерть не страшит своим приближением, это сопротивляющаяся ей жизнь вселяет отчаяние, делает все, чтобы хоть на короткий миг отсрочить гибель. А душа? И душа ведь стремится к жизни; но душа понимает (хотя этого не хочет понять разум), что есть на свете вещи посильнее смерти. Это - жертвование собою ради других; это побеждает ужас нетвратимости гибели, это дает силы смело взглянуть приближающейся смерти в ее пустые глаза!

Вот нукеры распутали руки и приладили на шею опутанный веревкою камень; холодный и мшистый, с мрачной неумолимостью тянет он вниз, туда, где под обрывом плещутся во тьме волны. Но тянет лишь тело,- душе же отчего-то легко и покойно.

Отец опять что-то говорит,- уже не грозит, а молит, увещевает... Но что его мольбы? Что ужас жизни, знающей, что сейчас ей на смену придет смерть? Не ужаснее ли бездна неверия, предательство веры? Отказаться, прельстясь на полную довольства и роскоши, но пустую духовно жизнь?.. Нет! Иисус ведь блажен вовсе не потому, что умер,- а потому, что не отрекся!

Край неба на востоке побледнел; мрачная холодная чернота ночи нехотя уступала звенящей розовой полосе,- знаку приходящего дня, как символ неизбежного торжества светлого над темным... Отречься?- Никогда! Царевна перекрестилась и, глубоко вздохнув, высоко подняла голову; неожиданно тяжкий камень показался ей на диво легким. И она смело шагнула вперед, навстречу светлому дню!

... Богдан поднял голову, приходя в себя. Что это было,- сон, наваждение? Он ведь видел, видел все это настолько ясно,- словно бы стоял рядом с царицей, слыша все ее мысли!

Да! Он видел все это. Но видел не глазами,- своей душою...

Между тем стало совсем прохладно; молодой месяц воздел свой узкий серп над темным горизонтом,- уже наступила ночь. А спать вовсе не хочется...

Но завтра ему предстоит трудный день, дорога - а значит, нужно хорошенько отдохнуть. Вздохнув, казак неторопливо направился к землянке.

Пес, завидев его, не лаял,- подошел, ткнулся теплым влажным носом в бедро, прося ласки. Остановившись и погладив вилявшую хвостом собаку, казак двинулся дальше - и вдруг застыл, точно наткнувшись на стену: так поразили его несколько донесшихся из землянки слов!

Осторожно, едва дыша, подошел он поближе, с минуту прислушиваясь к разговору атамана и священника,- и глубочайшее изумление не сходило с лица его. Потом наконец, не таясь уже, двинулся по ступенькам вниз...

... Утро выдалось тихое, серое и туманное. Ермак и Богдан наскоро перекусили, тепло простились с благословившим запорожца старцем и тронулись в путь; вот уже почти час шагом едут они вдоль левого берега Царицы.

Лес, по которому они проезжали вчера, скоро кончился, и с их стороны, и с противоположного берега реки тянулась теперь унылая осенняя степь, густо прорезанная морщинами оврагов. По дну их прозрачные ключи несли воду в Царицу; местами пологие, а местами крутые склоны густо заросли кустарником и засохшим уже разнотравьем.

Атаман был глубоко задумчив, не произносил ни слова; едущий за ним Богдан видел перед собою лишь его спину да затылок склоненной на грудь головы.

Ну, а молодой казак - он ни на минуту не забыл о тех словах, что слышал он вчера вечером из землянки; так и подмывало его спросить об этом Ермака, но, как он смутно догадывался, здесь была какая-то тайна, о которой ему, быть может, знать и ненадобно. Но любопытство пересилило,- и он наконец решился; он заранее обдумал запорожец, как ему заставить своего спутника разговориться!

Тронув коня каблуками, запорожец поравнялся с атаманом, который, уйдя глубоко в свои думы, даже не заметил этого; тряхнув его за плечо, спросил Богдан,- спросил быстро, четко и громко:

- Ты не устал, Герман?..

- Что?.. - вскинул голову Ермак, и тотчас же вздрогнул, осмыслив происшедшее с ним секунду назад. Он тревожно и пристально всмотрелся в лицо Богдана; запорожец, в свою очередь, столь же внимательно глядел ему в глаза...

И вопрос, такой неожиданный для задумавшегося атамана, и его чисто механический ответ были произнесены на одном и том же языке.

На том, что и слова Ермака, случайно услышанные Богданом из землянки вчера вечером.

На немецком!..

ЧАСТЬ 7. “ОДИССЕЯ СЫНА БОЯРСКОГО”

Глава 1. “Вьюга”.

- Ну, что же ты молчишь, Герман?..- все на том же языке спросил запорожец.

- Откуда... откуда знаешь ты имя это? - по-русски, тоном глубочайшего изумления спросил Ермак.

- Слышал вчера,- Богдан говорил медленно, подбирая в уме чужие слова,- как вы вчера в землянке говорили и как тебя старец называл...

- Во-он чего-о!... - изумленно протянул Ермак. И вдруг расхохотался:

- А и хват же ты, Богдане, ох и хват! Ну ни дать ни взять - сам Удача во младости! Да... - он помедлил и произнес:

- Ну, а коли так, что ж! Поведаю я тебе свою историю. Ее немногие знают,- батька твой, кой-кто из тех казаков запорожских, с кем был знаком я; из волжских же людей - един лишь Иван Кольцо... Ну, теперь вот и ты узнаешь.

- Ты можешь говорить по-немецки,- сказал запорожец,- этот язык, наверно, тебе родной. Только не торопись, помедленее, а то я не уразумею многого! Я в Вильне учил язык этот - да ведь давно уже, год почти...

- Нет, Богдане,- покачал головою атаман, и от молодого казака не ускользнула мелькнувшая в глазах его грусть,- нет. По русски мы с тобою говорить станем,- так понятнее тебе будет. Мы ведь, русские да запорожцы - братья, один, почитай, народ. Да и для меня так сподручнее будет, потому что язык русский для меня родной. На нем...- запнулся, точно поперхнувшись словом, Ермак, глотая подступивший к горлу комок,- на нем мои отец - мать говорили...

Богдан весь обратился во внимание - история обещала быть очень интересной! Атаман же помедлил, - или вспоминал что-то, или думал, с чего начать ему. Наконец вздохнул - и заговорил...

... Бушевавшая трое суток вьюга улеглась так же неожиданно, как и началась. Было три часа пополудни,- серую хмарь короткого декабрьского дня скоро сменят быстрые вечерние сумерки. Бледные лучи солнца, просачиваясь сквозь плотные серые тучи, скупо освещали бескрайнюю, засыпанную снегом равнину, кое-где изборожденную оврагами да перелесками. И, на сколь хватает глаз,- ни человека, ни следа; только мелькнет изредка небольшая деревенька, и все. Пусто. Пусто и тихо...

Порубежье!.. Три земли сходятся здесь: с северо-запада - Ливония, с юго-запада - Речь Посполитая и с востока - Русь. Здесь несет службу русское порубежное войско - охотники из стрельцов, детей боярских и городовых казаков, составляющие “украинную стражу”.