Ветер над Ибирью

- А ведь и я, Иван,- и я надежу имел, что поможешь ты мне! Знал я про то...

- Зна-ал! - передразнил Кистень.- Знал!.. Тебя бы вот плетью поучить - за такое вот знание... Фильку-то пошто не убил ты?! Чего проще: первым делом снесть ему голову, боярина-то распутать - и пусть едет себе с Богом! А ты скоренько в узле бы пошарил...

- В каком узле?..

- Как в каком? Да в том, в котором одежа стрелецкая увязана была: они ведь дуван еще не дуванили - значит, и деньги боярские там, в узле-то...- пояснил разбойник.

- Да зачем деньги мне?

- Как это?! Тьфу!.. Ровно дите ты. Как зачем? Коли ты богатей такой,- мне бы отдал: мне бы уж они не лишка были б...- проворчал Кистень.

- Нет, Иван! - отвечал Богдан, - Напрасно наговариваешь ты на себя; не о деньгах знаю печешься ты в мыслях своих - паче того о душе твоей! - закончил он взволнованно.

Кистень лишь ухмыльнулся насмешливо А потом вдруг не сдержал вздоха.

Прерывая затянувшееся молчание Богдан спросил:

- Скажи мне, Иван - а кто он такой, атаман ваш, Ермак-то?

- А ты не знаешь разве? - удивился такому вопросу Кистень - Я думал, ты мне сам про него порасскажешь!

И скользнув взглядом по звездам,- выверяя путь, заговорил неторопливо:

- Он ведь, Ермак, к нам на Волгу лет пять назад пришел; пришли они с Ивашкою Кольцом с Москвы. Кольцо-то - он сейчас первый есаул Ермака, а до того в лесах московских купчишек щупал; да жарко там, под Москвою, ему стало, вот и навострил он лапти сюды, на Волгу, сюда-то бояре да стрельцы тогда еще не добрались. Вот... А с ним и Ермак пришел. Как и зачем он на Москву попал - не ведаю про то, и атаман наш про себя рассказывать-то не любит. Знаю я - жил он долго на Сечи вашей запорожской, казаковал. Твово батьку - Удачу-атамана - не раз он вспоминал,- говорил, что когда-то спас его Удача этот из полону турецкого... А откуль он, Ермак, родом, кто отец-мать его - не ведаю я. И имя его странное - тож неведомо, откуда: и не христианское имя-то!

- У нас на Сечи так котел называют,- вставил Богдан.

- И у нас на Волге котел тож так зовут,- кивнул Кистень,- да только - откуль имя такое? Не кашевар же он!

Помолчали; кони шли ровной спорой рысью, и, по прикидке Кистеня, к утру они должны уже были достичь Волги. Пора бы - третью ночь в пути!

- А я вот так мыслю,- снова начал разговор Кистень,- што он, Ермак-то, родом с Урала,- это где Строгановых-купцов земли; слыхал, поди, про них?

- Нет, Иван,- про то не слыхал никогда я.

- Сказывают - далеко это отсель, на Каме-реке... Грозный-то царь отдал купцам тамошние земли; верно - оттуль, из тех краев Ермак! Потому как не раз и не два говорил он про Урал этот самый; хвалил его,- край-де богатый, земли невпроворот... И зорят те земли татары - есть там такой царь татарский Кучумка; так вот и чинит он Строгановым многие беды...

- А как им от татарвы-то оборониться? Стрельцов им царь мало дает, самому ему стрельцы надобны, война идет... Вот и решили Строгановы те нас, татей волжских на помощь призвать; для того и приходил - в тот самый год, кады Ермак у нас объявился,- приходил строгановский человек, кликал нас на Урал-то этот самый. Строгановы говорят - земли там невпроворот, жги себе пал и паши пашню, сколь поднять осилишь. А за это - за это Строгановы сулят жалование платить, в первый год еще и кормить и потом пять лет, покуда хозяйство не станет, податей никаких не брать. Словом, живи, работай - и лишь себя от татар обороняй,- ну, как донцы вот живут...

- Ну, а ваши-то - они что на то сказали?

- Наши?.. Говорил-то приказчик строгановский ведь с атаманами; а атаманы-то - они из тех, кто съизмала татьбою живет и иного дела и знать не хочет! И молвили они: ступай, парень, прочь, покуда цел! Ну, он и ушел восвояси, а Ермак с Кольцом остались. Сколотил себе Ермак ватагу малую, а потом потянулись к нему люди - Ермак-то ведь и хитер, и умен, и храбр гораздо - вот и выходит, что ватага его всегда с добычею, и людей своих бережет он... Теперя у него за малым не четыре сотни человек, и верховым вот его о прошлую весну выкликнули. А дела-то худые - понагнали сюды стрельцов, ждут еще вскорости дворянское конное ополчение, рать судовую,- всерьез решили на Москве покончить с нами!

- А раз так - уходить надобно куда-то, схорониться хоть на время. Ну вот и кличет Ермак к Строгановым! И многие из простых ватажников за ним идти готовы, те в основном, кто раньше холопом был, на земле сидел. Им подай землю, да чтоб дьяков да бар над ими не было - и ничего боле не надо! Так-то вот. Наши-то атаманы мыслят - на Москву иттить, тряхнуть царя да бояр, а Ермак и есаулы его против: не выйдет, говорят они, дела того! И все тверже в Строгановские вотчины кличут... Мыслю я - и вправду уйдет Ермак на Урал, и с ним - большинство наших, кому землю пахать лучше, чем разбойничать.

- А скажи, Иван,- спросил вдруг Богдан,- а тебе-то что милее: ремесло твое кровавое - или землю пахать?..

- Мне?.. - Кистень глубоко, прерывисто вздохнул, глянул вперед... И вдруг Барвинок шарахнулся в сторону от дикого свиста, вздрогнул, приседая на задние ноги. Одновременно со свистом вытянул Кистень своего жеребца нагайкой. Повинуясь удару, а больше того свисту, птицей полетел вперед его конь.

Пригнувшись и пришпоривая Барвинка, кинул Богдан по сторонам стремительным, режущим взглядом,- что там? Погоня?!. Но ветер донес до него задорный крик Кистеня:

- Догоняй, кужонок!..

Поняв, что просто вольный степной воздух, бодрящий предутренний холодок и та необыкновенная легкость, которую в иные минуты чувствует сросшийся с конем всадник, и выплеснули все чувства, властно в этот миг овладевшие донцом, в желание исступленного, упоительного в своем бешенстве галопа. А может, потому так поступил разбойник, что слишком труден был для него богданов вопрос? Кто знает...

Как ни быстро скакал он, Богдан вскоре нагнал его и, поддав еще, вырвался вперед. Заблудиться он не боялся: прямо перед ним, на востоке, все ярче и ярче разгоралась пронзительная, светло - алая полоска зари.

За все время их пути через приволжскую степь,- а ехали они от Урюпинской ночь, половину следующего дня (после богданова приключения с разбойниками), ночь и еще одну, вот эту вот ночь; нынче они должны добраться до Волги, - это время дважды видел Богдан в ночи дальний блеск костра - то грелись в промозглой тьме стрелецкие караулы. Но Иван, хорошо знавший все места, где стоят они, уверенно объезжал их, и путь казаков проходил спокойно, без помех.

Вот уж часа два скачут они по степи; с губ Барвинка слетает пена, а бока конские потемнели от пота. Да, легок на ногу богданов конь,- но выносливости ему покуда не хватает: молод он пока! А Орлик - то идет прежним мерным скоком, и дыхание его ровно и покойно... Прав, прав был все-таки батько, говоря, что цены нет коню этому! На нем от любой погони уйдешь...

У Кистеня-то, впрочем, тоже коняка добрый: разбойник уже обогнал Богдана и все дальше и дальше уходит вперед, купаясь в прозрачных и ярких лучах взошедшего солнца. Чтобы догнать его, пожалуй, надо пересесть на Орлика; вот тогда и поглядим, кто кого!

Но сделать этого запорожец не успел: взлетев на невысокий, очень пологий курган, Иван натянул вдруг поводья - да так и замер. Поравнявшись с ним, остановился и Богдан. И так же не шелохнулся, захваченный и пораженный увиденным.

Он родился и вырос на берегу Днепра, и, как всякий запорожец, был убежден, что выпала ему судьба жить на берегах красивейшей реки на свете, самой могучей, царя всех рек. Что там Богдан, молодой еще, пылкий душою,- и седые, загрубелые в боях запорожцы, бывало, не таясь плакали, увидев Днепр после долгого пути; часами могли сидеть они на берегу и смотреть на его воды.

Но тут...

... Широко и как-то торжествующе - привольно распахнулась пред ним сверкающая водная гладь; да тут два, тут целых три Днепра поместится!.. И, видимо, сознавая свое величие, шла река неторопливо и покойно, мягко лаская голубым бархатом вод отливающие золотом пологие песчаные острова.

Утро это выдалось на диво ясным, и на лазурной глади реки теснились яркие блики, играя на крутых небольших волнах; чайки купались в солнечных лучах, то касаясь крылом поверхности воды, то круто взмывая ввысь. И неясно было,- то ли река отразилась в голубизне неба, то ли сама она отразила в себе все бездонное, необъятное небо...

- Вот она, Волга - матушка,- негромко сказал Кистень. И снял шапку - будто в церкви.

А Богдан - Богдан не видел вокруг ничего, кроме сверкающей реки; он вдруг понял, что уже полюбил ее, как и родной ему Днепр,- полюбил враз и навсегда...

- Ну, ладно,-вздохнул Иван, надевая шапку,- век так-то глядеть можно, и не надоест. Поехали! Микита вскорости с утрешнего лова должон возвернуться; у него отдохнем малость,- а там он перевезет нас на ту сторону, и к вечеру, даст Бог, на месте будем!

ЧАСТЬ 3. “В НОГАЙСКИХ СТЕПЯХ

”

Глава 1. “Черная стрела”.

- Ну, храни вас Господь, ребятушки! С Богом. Подсоби-ка мне! - с этими словами Микита Кривой, бывший разбойник, теперь ставший мирным рыбаком, старик жилистый и бойкий, как ртуть, стоя по щиколотку в воде, навалился на нос своего судна. Богдан, выпустив из рук повод, помог ему, и течение неторопливо подхватило стружок; рыбак прыгнул в лодку и, махнув на прощанье рукою распустил парус; лодка заскользила по реке к правому берегу.

Проводив его взглядом Кистень обернулся к Запорожцу:

- Ну вот теперя снова нам степной путь лежит. И попервам надобно нам на Воложку-реку - в Волгу она впадает, понял? До устья ее отсель на полдень верст пять. На нее, на Воложку-то эту, и надобно нам - там стан дозорный наш стоит... До него не шибко далеко, ежли по прямой, но по степи-то прямо не проехать, оврагов много. Но ты крепко помни: главное - до этой самой Воложки добраться, а там уж - иди по берегу ее правому, она тебя к самому стану и выведет.

- А зачем ты мне говоришь про то? Или ты меня тут покинешь, и мне одному идти дальше? - спросил Богдан.

- На тот случай, коли случиться что со мною, али потеряем мы друг дружку,- неохотно отозвался Иван,- мало ли чего!..

- Да чего же, чего? - недоумевал запорожец,- ты ведь сам говорил: стрельцов тут не будет, они лишь на том берегу...

- Верно,- жестко прервал его Кистень,- нету тут стрельцов, твоя правда. А по мне - уж лучше, чтоб были! Тут, парень,- тут ногаи; а они,уж поверь мне, они стрельцов пострашнее! Стрелец - он в степи воевать не свычен, а ногаец тут как дома. И на нас они злы: не забыли, как зорили мы столицу ихнюю, город Сарайчик,- водил нас туда Ермак позапрошлым летом. На наших, они, правда, сейчас не нападают,- но поди разбери, што у них, у нехристей, на уме! Тут ихняя земля, и потому ухо востро надобно держать. Дорогу я примечать буду, ты же по сторонам гляди, да болтай поменьше. И - помни, помни, как стан сыскать, ежли что... А теперя едем! Уже за подень перевалило, и дотемна должны мы туды, на стан-то, поспеть.

- А на том стане - Ермак?

- Не знаю,- отвечал Иван, взбираясь на коня,- может, и там... На стане том он часто бывает. И то: со стана-то Волга хорошо видна; бывалоча, углядят караван, что сверху идет,- и враз гонца на ватагу: готовтесь, мол! Потому и бывает там атаман часто... Ну а коль не застанем его там - спытаем, где ватага стоит, где искать его.

- А что - разве постоянного стана нету у вас?

- Они те, стрельцы-то, дадут стан постоянный! Нет, паря,- проворчал Кистень,- долго на одном месте не стоим мы,- коли дела нет, все больше хоронимся... Ну, што,- тронули?

... Утром следующего дня, едва рассвело, переправились они через Воложку - небольшую, но глубокую степную речку, и, одевшись, спорой рысью заспешили на полдень, держась вдоль берега Волги, которая была от них верстах в трех.

На стане Ермака не оказалось; как сказал им старшой тех двадцати человек, что постоянно жили там, атаман в ватаге, а ватага должна быть на Ахтубе, неподалеку от Волги.

- Ну, что ж,- поразмыслив, молвил Кистень,- добро! Нынче отдохнуть надобно, с утра в путь, и ночью на месте будем... А теперя - поедим да спать!

Старшой посоветовал им трогаться в путь следующим вечером: за последние сутки дважды со стана видели они в степи небольшие отряды всадников. То могли быть только ногаи; как бы беды не случилось, лучше уж поберечься!

Но Кистень, сплюнув, сказал, что коли так - лучше днем ехать: днем по крайности издалека супротивника углядишь и будет время уйти. А ночью они, проклятые, запросто к костру подкрадутся и... Нет уж - утро вечера мудренее!

Яркое, но совсем не жаркое солнце бабьего лета не согрело воду - выбравшись из Воложки, долго не мог согреться запорожец и, пожалуй, жалел даже, что не воспользовался предложением Кистеня и не отхлебнул из его фляжки. А разбойник, проглотив добрый глоток водки, сделался враз бодр и весел. Но осторожности не терял,- зорко оглядывал он степную даль; вторя ему, осматривался и Богдан.

Но в степи было пусто. Ровная, изборожденная лишь редкими курганами да оврагами окрестность была безлюдна. Казалось бы,- чего бояться? Любого врага они заметят еще издали, и покуда он приблизится, у них будет достаточно времени для того, чтобы приготовить оружие или скрыться. Но если на засаду они нарвутся? Вот тогда уж и вправду худо придется: ведь ногаям ничего не стоит притаиться в овраге, подпустить их поближе и расстрелять из луков в упор! Потому-то и не ослаблял внимания запорожец, пристально глядя и по сторонам, и оборачиваясь временами назад.

И он первым, на секунду раньше Кистеня заметил среди однообразной пожухлой травы нечто необычное; свистом подал знак Кистеню, а когда тот оборотился - кивком головы указал налево, к подножию небольшого холма. И оба они, натянув поводья, одновременно остановились.

- Так,- негромко проговорил Кистень,- след... Посмотрим, што там; ты тут постой, без приказу мово с места не тронься, а я поеду гляну. Да оружье свое сготовь!

Привстав в стременах, он пристально всмотрелся в окружавшую его степь, тронул коня каблуками и шагом двинулся налево; в руке сжимал он пистоль, а вторая лежала на рукоятке сабли. Богдан, глядя ему во след, крепко сжал самопал: в случае чего - выпалить, кинуть его и- за пистоли...

Но стрелять ему на этот раз не пришлось: осмотрев землю у подножия холма, донец каблуками толкнул конские бока, вымахнул на холм и долго из-под ладони осматривался; наконец спустился вниз, соскочил с коня и лишь тогда махнул Богдану - подъезжай, мол!

Спешившись, запорожец остановился рядом с ним.

- Ну, што скажешь, сокол? - оторвал свои глаза от земли разбойник.

- А что тут говорить,- пожал плечами Богдан,- и так все ясно! Было тут человек десять конных; вон,- указал он на небольшую кучку пепла,- костер жгли они,- видать, ночевали тут. А собирались, поди, второпях - птицу-то забыли - и чудно: сперва ее не потрошить надо было, а ощипать... Спугнул их, видно, кто-то! Знать бы, кто был тут - ногаи или...-запнулся он, едва не произнеся слово “воры”; боясь обидеть Кистеня, поправился,- или наши...

- Верно,- кивнул разбойник,- верно! Почти что все правильно. Ну, а теперя слухай, как дело-то было...

- Были тут пятеро ногаев,- как бы рассуждая вслух, заговорил он,- видишь - кони-то некованы,- пятеро, не боле. Дудака,- палец указал на валявшуюся в стороне птичью тушку,- стрелой они взяли, и печь-то по-своему хотели,- не ощипывая, а глиной обмазав: опосля, как готова птица-то будет, глину с нее оббей, и перья с глиной и отвалятся. Точно - спугнули их: и дудака забыли, и вон, видишь?- трвы-то на костер наготовили, а сжечь-то ее не пришлось: помешали им, значит! Да, помешали; вона! - шагнул он в сторону, поднял с земли тыквенную посудину, протянул Богдану,- даже кабак в спешке забыли, а ведь ногаец - он воду в степи-то пуще глаза бережет! Так-то вот. И было все это не далее, как на рассвете,- стало быть, часа два назад... И потому - гляди, парень, в оба! А то как бы и нам стрелы ногайской не попробовать... Ну, едем! - и он вскочил на коня.

Но вот уже и час, и два едут они, а степь все пуста. Может, убрались ногаи восвояси, и они напрасно беспокоятся?

Наверное, так; вот и Кистень остановился, нашарил в суме заветную скляницу, отхлебнул, и довольно ухмыльнувшись, тронул вперед. Похоже, опасность и вправду миновала...

Путь им преградил длинный, идущий поперек их пути косогор. Подумав мгновение, решительно спрыгнул Кистень с коня. Объезжать его долго; придется взбираться наверх вот так вот, пеши, помогая коню. Молча кивнув Богдану, он стал, хватаясь одной рукою за кусты и вполголоса ругаясь, карабкаться наверх. Богдан последовал за ним. Тяжело - больно уж крут склон-то! Но вот и гребень; Иван уж почти поднялся на него...

- Ах! - вскрикнул вдруг разбойник коротко и страшно, и конь его в тот же миг тревожно всхрапнул. Богдан поднял было голову глянуть, что с ним,- споткнулся, верно?- но тут что-то ударило в грудь, обожгло плечо мгновенной болью. Казак ужаснулся, увидев торчащий из-под мышки у себя оперенный конец стрелы. На счастье его, прошла та стрела между боком и прижатой к нему левой рукою, только оцарапав.

Но ужаснее было то, что Кистень, не выпуская из рук повода рвущегося коня, увлекаемый им, стоя на самом гребне холма на коленях, заваливался назад; изо рта его хлынула кровь, окрашивая черную бороду и такое же черное древко торчащей из горла стрелы...

На плоской возвышенности, куда они только что вскарабкались, всего в полусотне шагов от них, недвижные, точно изваяния, в молчании застыли три всадника...

Глава 2. “Хитрость и везение”.

Молод, молод и неопытен был Богдан - а тут еще Кистень, сраженный стрелою... Как поступить? Что делать?! Он один теперь,- врагов трое; из лука бьют они точно, и он - под их прицелом. Даже вытащить пистоль не дадут ему, не то что выстрелить,- стрела опередит...

Но мысли бежали, летели в голове, а покуда телом правил властный инстинкт; сказалось, верно, то, что и деды, и прадеды Богдана были людьми воинскими,- их годами накопленный опыт управлял сейчас юношей,- бессознательно делал он то, что и нужно было делать ему.

Застонав и выпустив из рук повод, упал запорожец на колени и с тихим стоном завалился вперед. Ногаям, стоявшим на возвышенности, было видно торчащее вверх из спины его его острие стрелы, пробившей, как казалось степнякам, грудь юноши. И он показался им убитым, как и Кистень, тоже упавший и склонившийся вниз, к подножию возвышенности.

Несколько минут царило молчание. Затем раздался негромкий говор, легкий шум - и двое ногайцев спрыгнули с коней. Они двинулись к склону; передний, едва взглянув на Богдана, начал спускаться вниз, туда, где лежал Кистень и где, нюхая мертвого хозяина, стоял его конь.

Второй степняк направился прямо к Богдану... А запорожец лежал, не шевелясь и затаив дыхание; Барвинок и Орлик стояли тут же, недоумевая - в чем дело? Они чуяли - жив, не убит их хозяин; так почему же не встает он?..

Да, не был убит Богдан; мысли в голове неслись быстро и четко. Нет людей, которые не страшатся смерти; но у одних, слабых духом, в бою страх этот переходит в панический ужас, у других - заставляет напрягаться волю, собираться в тугой комок нервы и действовать, действовать, чтобы сразить своего противника и таким образом спастись...

Запорожец не шевелился, но руки его, в момент падения оказавшиеся под телом, уже обхватили вкрадчиво-удобные рукоятки пистолей, сжали их. Пусть Кистень убит, пусть он, Богдан, ранен... Но теперь преимущество на его стороне! Враги не ждут нападения. А он нападет на них!

Ногаец подошел уже вплотную к Богдану; кони, чуя чужого, всхрапнули и отбежали прочь. И ногаец, едва взглянув на них, отвернулся от лежащего на земле Богдана и с загоревшимся взором пошел прямо к ним.

Для степняка конь - самое большое богатство, самая желанная добыча; а кони эти, в особенности Барвинок, были хороши - враз определил это ногаец своим опытным взглядом. И отложив пока мысль обобрать убитого, решил он прежде завладеть конями.

Но, всхрапнув, Барвинок, а за ним и привязанный к нему Орлик отбежали в сторону. Так же неторопливо двинулся к ним степняк; он шел, что-то ласково бормоча и протягивая вперед руку ладонью вверх. Опять отошли - не отбежали, а просто отошли - лошади, и ногаец снова, не спеша, приближался к ним. Он забыл обо всем на свете, кроме этих коней, которых он сейчас поймает... Третий же ногаец тоже не смотрел по сторонам - нагнувшись к мешку, лежащему поперек его седла, он что-то делал над ним. На Богдана никто не глядел...

Осторожно повернув голову, увидал казак, что тот, третий ногаец внизу стоит на коленях спиною к нему, обшаривая тело Кистеня. Второй занят конями... Пора!

Внезапно и гибко откинувшись назад, запорожец оказался стоящим на коленях; стремительно вырвал пистоль из-за пояса - и, обернувшись, ударил в спину того, кто склонился над Кистенем. Поворачиваясь обратно и отшвыривая разряженное оружье, успел краем глаза заметить, как, вскинувшись было, ткнулся грабежник лицом вперед, прямо на тело того, кого убил он несколько минут назад.

Услыша выстрел и враз поняв, в чем дело, второй ногаец оставил коней и, на ходу выхватывая саблю, кинулся к “ожившему” Богдану. Всего пяти шагов не добежал он - прямо в грудь ударила его пуля из второго пистоля; мягко вывернулась из враз ослабевшей руки сабля, а за нею повалился наземь и ее хозяин. Есть и второй!

Но остался третий, третий! А пистолей-то больше нет... Выхватив саблю, бросился Богдан вперед, но, выскочив из таящих клубов порохового дыма, на миг остолбенел: третий ногаец, настегивая коня, широким наметом уходил прочь, в степь... Он, Богдан, победил, сразив двух противников и обратив третьего в бегство...

Но точно кипятком ошпарила внезапная тревожная мысль: за подмогою поскакал, к своим! А раз так - нельзя допустить этого... Свистнув, подозвал коней казак; мгновение замешкался - и вскочил на Орлика, взмахом сабли перерезав веревку, которой Орлик был привязан к Барвинку. Орлик - надежней, выносливее, на нем он скорее супротивника настигнет! И с размаху огрел коня плетью, успев подумать еще, что самопал-то к Барвинку приторочен, но доставать его времени нет,- уйдет ногаец-то!

А Орлик точно понял, чего хочет его хозяин, и с места пошел он ровным, все убыстряющимся галопом; расстояние между противниками, вначале значительное, скоро стало уверенно сокращаться - ногайский конь был утомлен долгой ездой, а Орлик всю прошедшую ночь отдыхал.

Богдан пристально оглядывал окрестности,- не видно ли новых ворогов, к которым, наверное, и скакал степняк. Но все вокруг было спокойно - пуста была степь; хорошо! Ногайцу уйти не удастся. До него уже не больше сотни шагов...

Внезапно какая-то сила бросила запорожца вперед, на конскую гриву; это произошло помимо воли казака,- склонился он инстинктивно, и инстинкт его спас: прямо над его головою коротко свистнула ногайская стрела. Вот проклятый, отбивается!.. А у него, у Богдана, ответить нечем,- пистоли валяются на месте схватки разряженные, самопала тоже нет, да и трудно попасть из него во всадника на всем скаку. Одна надежа - на саблю! Но для того, чтоб пустить ее в дело, нужно догнать противника - а до него еще добрых полсотни шагов. Значит, только одно остается: поспешать, поспешать! И, впиваясь в своего ворога сторожким взором, наотмашь бьет Богдан саблею плашмя по крупу Орлика...

Второй стрелы он избегнул, резко кинув тело вправо; и третья мимо прошла... Но уже четвертая стрела легла на растянутый лук, а противников разделяет всего лишь десяток шагов; на таком расстоянии не промахнешься! Весь подался вперед казак, струною вытянулся - но нет, не достать покуда ногайца! А лук его уже растянут,- вот сейчас, через мгновение сорвется стрела... Что, что же делать?!.

Но ничего не успел Богдан сделать: стрела вдруг взмыла вертикально вверх, а ногаец внезапно пропал из виду, точно сквозь землю провалился. Что это?! От неожиданности Богдан натянул поводья...

Спасла его лишь та удача, что бывает раз в жизни; видно, крепко молился кто-то за молодого казака! За малую долю секунды перед тем, как пустил ногаец стрелу, угодила нога его жеребца в норку сурка; смаху грянулись оземь, покатились и всадник и конь, а стрела полетела вверх - не податливое людское тело, а лишь воздух пропорола она. Вот повезло-то!..

И конь, и седок были убиты при падении; на всякий случай - а вдруг ногаец только оглушен либо просто притворяется убитым, чтоб потом напасть неожиданно!- на всякий случай Богдан, живо соскочив с Орлика и держа саблю наготове, подошел, потрогал клинком неподвижное, как-то неловко лежащее на земле тело. Ногаец был мертв! Победа осталась за запорожцем. Слава Тебе, Господи!.. Богдан торопливо закрестился.