Ветер над Ибирью

- Подними себя.- велел он павшему ниц сотнику, а когда тот поднялся - произнес четко:

- Если волк повадился в отару - уговорить его трудно. Куда проще его убить! Остяки хотят крови - и они ее получат. Возьми! - и он что-то протянул сотнику; тот, приняв даваемое, едва заметно вздрогнул от неожиданности. И, не говоря ни слова, стремительно повернулся и вышел.

Остановившись на высоком крыльце, он поднес ко рту указательные пальцы и дважды пронзительно и коротко свистнул.

Через минуту перед крыльцом замерла небольшая шеренга всадников - дежурный десяток; они молча сидели в седлах и глядели на начальника, ожидая приказаний. А сотник протянул руку вперед и вверх, показывая им вещь, которую ему только что передал Есутай, и произнес одно - единственное слово:

- УРАГШ!..

И клич, и приказ. А в руке его трепетал маленький красный платок.

Без слов все десять воинов развернулись и поскакали прямо к городским воротам; выехав из города, каждый из них устремился своей дорогой. Они мчались во всю мочь, пересаживаясь на заводных коней по мере того, как основная лошадь уставала.

Доскакав до яма - постоялого двора и почтовой станции - такой всадник соскакивал с коня и звал начальника яма, а когда тот появлялся, гонец бросал ему коротко:

- Урагш!

Слуга тотчас же выводил двух свежих коней; пока гонец выпивал чашу холодного кумыса, слуга торопливо перевьючивал его снаряжение на приведенных лошадей, и вот гонец снова в седле, быстрее ветра мчиться он по дороге, делая в среднем самое малое двадцать верст в час.

Но вот и цель его пути - городок тысячника; подъехав к его дому, воин осаживает взмыленного коня и свистит. Достает из-за пазухи небольшой красный платок, развертывает его перед торопливо выходящим на крыльцо тысячником, коротко бросает, - “Урагш!” - и пропадает в облаке пыли, устремляясь в обратный путь. А спустя минуту вновь открываются городские ворота - десяток гонцов спешит в аилы сотников: татары ведь кочуют десятками, и тысячник обязан знать, где находятся сегодня кочевья его сотников, так же как и сотник ведает, в каком именно месте находится каждый его десяток.

Меньше чем через два часа каждый из посланцев тысячника достигает жилища сотника.

- Урагш!..- и от дома сотника столь же скорые гонцы спешат известить десятников. Подскакав к аилу, гонец выхватывает из саадака лук; вверх взмывает голубая сигнальная стрела с приделанной к ней глиняной свистулькой, низкий пронзительный звук летит на версту окрест. Под ноги выскочившим из кибиток людям вонзается легкое бамбуковое копье, на конце которого пламенеет красный флажок...

- Урагш!!!

Прошло чуть больше полусуток с того момента, как Есутай отдал приказ, означающий сбор войска. За это время каждый из более чем десяти тысяч воинов, кочевавших по лесам, рассеянных от Чинги - Туры до двух сотен верст окрест, уже знал о приказе царя. Теперь надо не мешкая собраться и выступать.

Сколько же на это потребуется времени десятку - день или несколько часов?..

Нет. Десять минут.

В каждой кибитке висят две кожаные переметные сумы, набитые снаряжением, водой и припасами - на четыре дня еды всаднику и на три - коню. Каждый воин обязан иметь строго необходимое количество запасных подков, ухналей, наконечников стрел и прочего; не забыты игла с ниткой. кусок вара, запасные новые сапоги и многое другое. Есть два куска чистого белого холста для перевязки ран, ремень - прообраз современного жгута для остановки кровотечения, и ситечко, - частое, выполненное из конского волоса, а между сетками - древесный уголь, завернутый в чистую тряпицу: татары знали, что вбирает в себя уголь не только грязь и муть, но и заразу всякую. И на походе пить воду разрешалось, только предварительно дважды процедив через ситечко. А тот, кто не исполнит это - поистине, горька будет его участь, ибо за проступок - и этот, и любой другой нерадивого ждет наказание. И никогда - даже в дни самого жестокого голода - не возьмет воин ни крошки из сум,- за это он тоже подлежит наказанию. И десятник еженедельно обязан проверять у своих воинов наличие этих запасов,- если чего-то недостанет в сумах или же он обнаружит заплесневелые сухари либо ржавь на наконечнике стрелы - он должен своей властью подвергнуть нерадивого наказанию.

Так много ли нужно времени - заседлать коней, навьючить заводную лошадь?.. “Урагш!” - восклицает десятник, и легким галопом маленький отряд устремляется к жилищу сотника, где и собирается сотня.

Пока не прибудут остальные десятки, аилы которых находятся дальше других, сотник сам проверяет у воинов их готовность к походу и войне. И если заметит у кого какую-либо неисправность в снаряжении - наказанию подлежит не только нерадивый воин, но и его десятник. Почему десятник не наказал его сам, а повел в бой?!.

А наказание в войске со времен Чингиз-хана только одно: СМЕРТЬ!!.

Все, время сбора вышло. Опоздавших не ждут,- урусы недаром переняли старую монгольскую пословицу, несколько переиначив ее. “Девятеро одного не ждут!” - так гласит закон. И если опоздавший без уважительной причины десяток не догонит сотню на марше - всех его воинов ждет опять же наказание.

Но, хвала Аллаху, опоздавших в сотне нет, хотя время, положенное для сбора, еще не вышло. Значит, нужно торопиться, чтобы, быть может, первыми прибыть к тысячнику - пусть заметит их усердие! Ведь от этого зависит и его жалование, и жалование сотника и всех прочих.

Рядовой воин получал, в зависимости от заслуг, стоимость одной, двух или трех лошадей. Десятник - столько, сколько весь его десяток. Сотник - столько, сколько получают пятеро его худших десятников, тысячник же - жалование пяти худших сотников. Эта система способствовала тому, что начальники стремились заставить своих подчиненных служить как можно лучше, даже самых ленивых,- они были заинтересованы в этом. И это в конечном итоге повышало боеспособность всего войска...

И сотня галопом скачет по дороге - быстрей, быстрей!..

Вогульские старейшины были как громом поражены! Они поняли, почему Есутай отверг их помощь - для сборов своего войска им потребовалась бы неделя, а то и больше. А тут...

Царь объявил о войне под вечер; прошла ночь, день и еще одна ночь - и утром восходящее солнце осветило выстроившиеся у стен города, застывшие в недобром молчании все сто десять сотен тумена. А ведь самые дальние кочевья находились более чем в двух сотнях верст от столицы!..

Есутай выехал из ворот; мельком оглядев тумен, воздел вверх меч, крутнул его над головой,- из строя вырвались тысячники, подскакали к нему. Ниц никто не падал,- некогда, война!

Меньше двух минут ушло у Есутая на то, чтобы объявить цель похода и задачу каждому. Метнувшись к своим отрядам, тысячники вызвали сотников, столь же кратко объяснили им, что нужно делать. Те довели это до десятников, а десятники - до простых воинов. Прошло не больше десяти минут, а уже каждый воин знал о цели похода и задачу своего десятка, сотни и тысячи. Все - пора!

- Ур- ра-агш! - прокричал Есутай, воздев меч к небу, - и тысячи клинков холодно и жадно сверкнули в лучах утреннего солнца, а тысячи глоток ответили на это приветствие - приказ протяжным криком, повторив то же слово.

Бросив меч в ножны, царь поскакал по тракту на восток; пропустив его, тумен, сохраняя все то же зловещее безмолвие, устремился следом. Вторая тысяча безо всякой команды вырвалась вперед и пропала вдали,- без разведки, пусть враг и далеко, татары никогда не ходили. Еще несколько минут - и на дороге пусто, лишь клубится, оседая, мелкакя пыль…

Точно мираж испарилось, исчезло из глаз войско.

Глава 5. “Урок - и милость”.

Старого Гултука хорошо знали в Чинги – Туре - и особенно дети. Этот страшный на вид, седой старик, приезжая к царю, непременно заезжал на базар и ставил там наполненную сотами корзину - татарские, остяцкие и вогульские ребятишки могли брать лакомство бесплатно, а стоящий в стороне старый воин глядел на их счастливые улыбки - и улыбался сам, тихой и грустной улыбкой. Аллах дал ему восемь дочерей и лишь напоследок подарил сына, но в пятилетнем возрасте мальчика загрыз в лесу злобный медведь - шатун. И теперь, не имея сына, его запоздалая любовь выливалась на чужих мальчишек, - дети ведь все одинаковы...

Но теперь у Гултука - совсем иные думы; сурово нахмурены брови, а пристальный взгляд устремлен вперед. Теперь, после пяти лет мирной жизни, он вновь стал тем, кем был - начальником второй тысячи тумена. Теперь - война, и он - воин!

Вторая тысяча на походе всегда идет впереди, в дозоре; сотни растянулись вправо и влево, образуя как бы невод, своими крыльями вытянутый навстречу предполагаемому противнику. Кроме того, каждая сотня выслала вперед по десятку, и десятки эти,- словно растопыренные пальцы, задача которых - первыми нащупать врага, а если его немного - напасть, уничтожить или хотя бы связать его боем до подхода своей сотни и всей тысячи.

Ага!.. Трое всадников торопливым галопом приближаются к нему, а на седле заводной лошади лежит связанный человек. Молодцы - взяли языка, послуха!

Сотник кратко докладывает: передовой десяток заметил троих всадников, двоих убили, третьего взяли арканом. Он - в сознании.

Через минуту в руках сотника дымящаяся головня, и ее конец плотно приникает к босой пятке остяка. Тот забился, закричал,- он будет, будет говорить все, о чем спросят!

Войско Остеца насчитывает около шести тысяч человек, из которых уртов - чуть более тысячи, прочие же - простые охотники, ставшие по приказу своего князя воинами. Сейчас все войско находится на привале на поляне, в пяти верстах отсюда.

Хорошо! Велев доставить полонянника к царю, Гултук отдает приказ всем сотням собираться. Прекращая разведку, тумен превращается в передовой отряд, задача которого - обойти противника, чтобы с началом битвы нанести ему удар с тыла или с фланга. Это - личное решение тысячника, он делает это без приказа. Но ведь любой начальник, пусть и выполнивший приказ, но не проявивший при этом инициативы, мог подвергнуться наказанию! Начальник обязан тоже думать и не ждать, пока прикажут свыше.

... А на обширной лесной поляне, одним краем выходящей к Туре, сидели у своих котлов остяки. И вдруг испуганный крик поднял всех на ноги!

Откуда сумел взять царь Ибири за столь короткое время столько воинов, каким колдовством доставить их сюда, за сотни верст от своей столицы? Уж не наваждение ли это?!.

А тумен, рысью выходивший на поляну, с ходу разворачивался в боевой порядок. Отделилась в сторону третья тысяча, это - резерв темника. Она рванется в бой тогда, когда в каком-то месте наметится успех - чтобы своими свежими силами этот успех развить. А если татарам придется отступать, она вступит в сражение, чтобы задержать противника, дать основным силам отойти и сомкнуть разрозненные, изломанные битвою ряды и атаковать вновь. Тактика, проверенная десятками лет и сотнями побед!..

Остяки, повинуясь команде князя, хватали оружие, торопливо строясь в ряды. На мгновение оба войска замерли...

Но сверкнул меч Есутая - и с пронзительным воем, брызжа густым дождем стрел, стремительно покатилась на врага первая волна атакующих. Тут даже привычные к битвам урты дрогнули - но поздно, свирепый враг уже рядом! Доскакав почти до самых первых рядов, стреляющие из луков делятся на два потока, как бы обтекая вражеский строй и давая дорогу второй волне, ощетинившейся тяжелыми копьями. Следом уже размахивает саблями и третья волна, а с тыла набросилась тысяча Гултука...

Даже тяжелую рыцарскую конницу тевтонов и руссов, которая считалась несокрушимой, опрокидывал удар татарских воинов. А уж этих...

Через полчаса все было кончено; выскочивший на холм Есутай остановил коня и, вытирая клинок о лошадиную гриву и тяжело дыша, оглядел поле.

Около двух cотен убитых и раненых татар лежало среди более чем трех тысяч трупов остяков, примерно тысяча их - и сам Остец тоже - попала в плен. Оставшиеся в живых бросились в реку; Есутай поглядел им вслед,- и во взгляде его презрение победителя мешалось с жалостью. Их не преследовали, по ним не стреляли даже - зачем? Река широка и быстра, а остяки не успели сбросить тяжелых кожаных панцирей - рубах и сапог. Река сделает за татар их работу! А те немногие, кому повезет и кто сумеет добраться до своих кочевий,- пусть они поведают соплеменникам, каково воевать с Ибирью!..

- Здесь передохнем до завтрашнего утра,- вызвав к себе тысячников, объявил темник.- Ты, Темир,- он обернулся к невысокому скуластому найону,- выставишь из своей тысячи дозоры. Воинам же объявите, что по возвращении из похода я велю выдать каждому стоимость одной лошади. Не забуду и тех, кто пал в этой битве... А пока станем станом здесь же, вон с того края поляны, где нет трупов. Воинам объявить сегодня пир - они это заслужили. И еще: пусть построят из жердей ограду для пленных; Ахмед! Караул к ним поставишь из своей тысячи - полусотни для этого хватит. Все!

Утром царь проснулся свежим и отдохнувшим; вчерашняя победа очень радовала его, он еще раз убедился, что в случае опасности Ибирь не останется беззащитной. Правда, жаль - по-человечески жаль - погибших воинов. Да и остяков тоже... Но те виноваты сами! К тому же - пусть тот, кто не умеет воевать, не берется за меч...

Кликнув сотника - старшего по охране - он велел ему построить тумен.

Спустя малое время царь вышел из шатра, свистом подозвал коня и, оттолкнув плечом воина, который хотел придержать ему стремя, легко, будто юноша, вскочил в седло.

Он, который семь лет назад говорил Мамаю, что устал,- он чувствовал сейчас себя помолодевшим на десятки лет. Оказывается, и воевать, и убивать тоже бывает приятно,- когда знаешь, что ты - защитник своей земли! Он с наслаждением втянул в грудь теплый, напоеный ароматом хвои и душистых луговых трав и прозрачный, точно ключевая вода, утренний воздух... Да, есть в жизни минуты, ради которых стоит пожить на свете!

- Воины Ибири! - начал он.- Вы еще раз доказали вчера, что вы - истинные потомки воителей непобедимого Чингиз-Хана. Мы бились не для того, чтобы причинить кому-то зло,- нет, мы отводили беду от нашей земли. Остяки знают теперь, что ждет того, кто попробует воевать с нами!

- Но дело наше еще не завершено. Через несколько лет среди остяков могут найтись те, кто не внемлет урокам прошлого. И для того, чтобы этого не случилось, мы должны еще раз показать остякам всю мощь нашего несокрушимого войска. И потому тумен сегодня же пойдет дальше на восток, в земли остяков. Подобно вихрю, пронесетесь вы по их кочевьям, приводя их к покорности нам! Пусть и у детей их детей мысль о войне с Ибирью вызывает только одно - ужас!..

Громкие, одобрительные и воинственные клики на мгновение покрыли голос царя,- но кричали не все, в основном - только молодые воины. А пожилые нахмурились. Ведь Есутай обещал им, что они будут мирным народом... Так неужто их царь превращается в Мамая, в охотника за чужим добром?..

Повелитель поднял руку - и голоса воинов смолкли.

- Но я,- продолжил Есутай,- помню, что обещал я вам, говоря, что мы больше никогда не будем захватчиками. И я сдержу свое слово! Знайте же, что не с обнаженным мечом мы идем туда; если не встретим сопротивления - под страхом смерти запрещаю чинить обиду кому бы то ни было. Разрешаю убивать лишь тех, кто будет нападать на нас первым. И помните: кто обидит старика, ребенка или женщину - будет наказан! Я запрещаю отнимать, под страхом наказания, у остяков их оленей, забирать всю еду - дозволяю брать лишь на прокорм себе и коню. И, конечно, не брать рабов - мы ведь живем без них...

Даже среди скованных железной дисциплиной татарских воинов поднялся глухой ропот,- как? Не грабить, не трогать женщин, не брать полонянников - да зачем же тогда вообще идти туда?!.

Привстав на стременах и всем телом подавшись вперед, тяжелым и пристальным взглядом обвел царь тумен - и ропот мгновенно стих, а старые воины в робости даже опустили головы. Еще бы!..

Они-то хорошо знали: мягкий и добрый царь Есутай превращался в жестокого военачальника, если речь заходила о порядке и дисциплине, не говоря уже об открытом неповиновении. И ни на миг не задумается он казнить десять, сто, двести воинов - для наведения порядка!

Несколько секунд над поляной стояла гробовая тишина,- казалось, даже вороны прекратили свой гвалт.

А Есутай, внутренне довольный (крепко сидит в его воинах дисциплина, отсутствие которой делает войско подобным буйной и трусливой толпе!), как ни в чем не бывало продолжил свою речь, которую подготовил еще вечером. Он предвидел, что воины будут недовольны, и приберег приятное для них напоследок.

- Но ваша храбрость не должна остаться без награды! Я говорю сейчас не о той, которую я выдам каждому по возвращении из похода. В стойбищах остяков много песцовых и собольих шкурок, драгоценного рыбьего зуба и золотого песку. Так пусть все это станет сладкой добычей татарских удальцов! Урагш!..

- Ур-рагш!.. - подхватили клич повеселевшие воины.

- Повелитель,- негромко напомнил Есутаю один из мурз,- а как быть с пленными? - кивнул он на наспех сделанный из жердей загон, в котором тесной толпой сидели и стояли понурые остяки.- Может быть - оставить здесь одну сотню, и... А через час эта сотня нагонит войско.

- Ты почти прав, Ахмед,- кивнул Есутай и возвысил голос, обращаясь уже ко всему тумену,- с пленными повелеваю оставить одну сотню. Пусть она гонит их в Чинги-Туру! Вы все знаете, что я хотел строить дорогу от столицы на восток, и для этой цели думал собрать каждого десятого вогулича и каждого десятого татарского воина. Но вогуличам куда полезнее добывать для Ибири ясак, татарским же витязям после победы не вредно отдохнуть в своей кибитке, лежа на мягких шкурах и попивая кумыс... Остяки оказались плохими воинами, принесли Ибири ущерб - так вот пусть они и строят эту дорогу! А теперь - в путь! Урагш!!.

... Через три недели тумен возвращался в столицу. Есутай вел свое войско настолько, насколько темник мог позволить воинам отдохнуть на походе: только сотня шла в дозоре, а сами воины могли разговаривать и негромко петь песни. Конечно, речь о том, чтобы снять шлем или переместиться куда-то со своего места в строю, идти не могла,- нельзя никогда позволять воинам такие вольности! Но и этого было достаточно.

Воины были очень довольны,- всего за весь поход они потеряли только сто восемьдесят человек. А переметные сумы у каждого набиты до отказа,- что-что, а уж грабить татары умели! Все это они за хорошие деньги продадут иноземным купцам в столице. Хороший, хороший поход!

Купцы, кстати, тоже будут довольны,- воины привезут много товаров, и закупочные цены на них упадут; в своей земле торговцы будут иметь неплохой барыш!

Довольны и заобские остяки... Правда, много их мужчин полегло в битве - но ведь не татары ее затеяли! А татары оказались незлопамятными и великодушными,- никого из мирных жителей не тронули они! И хотя их цепкие руки выгребли всю моржовую кость, все шкуры соболей и песцов, но они оставили оленей и вяленую рыбу: остякам не грозит голодная смерть зимой! А кроме того - татарский царь пообещал не обращать пленных в рабство,- он отпустит их в начале зимы!

Надо ли говорить, как были благодарны Есутаю собравшиеся на совет остяцкие старейшины! Их решение было единодушным: просить доброго и могучего царя принять заобских остяков под свою добрую и сильную руку! Они согласны платить ему ясак, а он будет защищать их...

Но больше всех был доволен Есутай. Победа досталась ему очень легко, а его царство приобрело новых данников,- да и не в ясаке, который теперь будут платить заобские остяки, главное! Люди, подданные,- вот главное богатство царства! А их теперь в Ибири стало больше.

Когда войско подойдет к столице, он задаст тумену трехдневный пир. Подгулявшие татары будут продавать купцам добычу, а те послушают их пьяную похвальбу, и, глядишь, разнесут по окрестным землям славу о непобедимом войске Ибири. Дешевая же цена, которую они предложат воинам, привлечет на следующий год в Чинги- Туру еще больше купцов! И это тоже хорошо.

Улыбается в усы и старый Гултук; к груди тысячника прижимается маленький остяцкий мальчик. Он год назад остался без матери, а теперь и вовсе осиротел,- отец его был убит в битве с татарами. Гултук привезет его домой и воспитает как сына...

Так правил Есутай, первый царь Ибири.

Глава 5. “Двое беглецов”.

Произнеся эту фразу, Мамет-Кул на минуту задумался, глядя в пол.

А Богдан был весь внимание; от природы любознательный и любивший историю, внимал он каждому слову принца. Седой профессор в Вильне как-то говорил студентам, что у диких народов нет истории, а есть одни войны. А оказывается, у каждого народа, имеющего Родину, есть и своя история...

- А что же было потом, о великий принц?..

- Потом?.. А потом шли годы; менялись правители. А с ними менялась и Ибирь.

После Есутая правил его сын, Тайбуга. С его правлением и начался упадок страны... Тайбуга был лишен мудрости своего отца; кроме того, сам Есутай рос в бедности, понимал нужды простых людей и умел с ними ладить. Дети же его ни в чем не нуждались, росли в неге и изобилии. Воевать же им было не с кем, и они предпочитали охоту и пиры воинской науке, войском и не интересуясь, и военная мощь Ибири пришла в упадок. Однако царевичи познали другое - из книг и рассказов купцов знали они об ослепительной роскоши восточных царей, и сами хотели жить так: содержали большие свиты, огромные гаремы, строили богатые дворцы... Для всего этого нужны были деньги, много денег - и подати были увеличены.

В ответ на это остяки, вогуличи и башкиры стали роптать, и для подавления мятежей необходимо было еще большее войско, чем раньше; соответственно, подати были вновь увеличены.

И Тайбуга, и его наследник Мар охотнее проводили время в увеселениях, нежели за решением государственных дел. И потому дела эти они возложили на множество визирей, которые заботились не столько о благосостоянии народа и государства, сколько тщились набить свои сундуки богатством - и от их казнокрадства и лихоимства страдал опять же простой народ, и прежде всего остяки и вогуличи. Мятежи и бунты стали обычным явлением так же, как и жестокое их подавление.

Чтобы привести эти народы к покорности, их стали насильно обращать в ислам, который учит повиновению царской власти. Это еще больше озлобило остяков и прочих,- пропасть между ними и правителями все ширилась и ширилась. А в итоге - государство медленно, но верно слабело...

И нужно ли удивляться, что во времена Мара по Ибири был нанесен первый серьезный удар... С юга, из кайсацкой степи, в страну пришел Ибак - один из потомков Тамерлана, побежденный в борьбе за престол своими родственниками и изгнанный прочь. Пришел с войском, с тем отрядом, которым ранее командовал в Самаркандском войске. И в битве разбил наголову Мара; сам царь и его сын, Абалак, были убиты. Ибак вошел в Чинги - Туру и объявил себя царем.... Верные же Мару люди сумели спасти от Ибака самого младшего из его сыновей - Махмета. Он был тайно увезен в один из городов на Тагиле, где и вырос. А когда возмужал, поднял восстание против Ибака: набрал войско из татар и остяков, разбил узурпатора и, полонив его, тотчас же казнил.

Махмет выбрал для своего восстания удачное время: как раз по Ибири прокатился со своим войском князь Курбский; он победил Ибака и заставил признать Ибирь данником Руси- татарское войско к моменту восстания было ослаблено войной и сражениями.

Махмет царствовал долго - полвека, а перд смертью передал престол своему сыну, Едигеру. Едигер был моим отцом...

Он не был похож на своих предков. Это был довольно прозорливый и деятельный правитель. Он заключил союз с правителем Кайсацкой Степи Хак-Назаром и Казанью, искал дружбы и с Русью, исправно платя ей небольшую дань; набеги на Русь прекратились. Теперь его окружали лишь союзники; почти два десятка лет потратил он на укрепление границ и положения Ибири, но желаемого достиг: стране не угрожал никто. Теперь можно было заняться и делами внутренними. И тут вновь, совершенно неожиданно, на Ибирь обрушилась новая беда...

Сын Ибака, Кучум, неожиданно вторгся в царство. Он вырос у ногайцев; много скитался по свету и наконец, заключив союз с ногайскими беками и Хак-Назаром (который когда-то клялся в дружбе моему отцу), собрал войско и пошел отвоевывать себе престол.

Что было делать Едигеру? Враг был у ворот - посылать за помощью на Русь или в Казань было поздно, и мой отец двинул свое небольшое войско навстречу врагу. Обе рати встретились на Вагае, и в жестокой битве войско Ибири было разбито, а Едигер и его брат Бекбулат попали в плен. Вступив в Чинги - Туру, Кучум первым делом обезглавил моего отца и Бекбулата, а семьи их заточил в тюрьму. И объявил себя правителем Ибири.