Ветер над Ибирью

Ну, а коли так - нужно вертаться назад. Тело Кистеня он возьмет с собою,- там, на стане его и похоронят; он же, Богдан, попросит у старшого проводника до ватаги,- плутать в одиночку по незнакомой степи он не собирался. Да и опасно одному-то - а ну как с ногаями еще раз повстречаться придется?

Он уже взялся за повод, как вдруг обратил внимание на упавший с коня при его падении мешок; он лежал в стороне и... и тихонько шевелился!

Вздрогнув, вновь закрестился казак: что за наважденье?! Но потом понял: ничего тут странного нет! Просто овца в том мешке, а он уж и напугался...

Если так - тогда надобно ее оттуда вызволить: негоже ее так-то бросать! Или зарезать да с собою взять? Да нет, - Бог с нею, пусть живет, а ему некогда (не хотел признаться себе казак, что рука его, только что двух супротивников положившая, на тварь безобидную, пожалуй, и не поднимется), ему поспешать надобно!

Сунув саблю в ножны, казак неторопливо подошел к мешку. Достал из сапога нож, присел на корточки и, взявшись левой рукою за мешковину, широким взмахом лезвия распорол ее.

И - отпрянул!.. В мешке была женщина.

Глава 3 . “Незнакомка”.

Первое, что бросилось в глаза Богдану,- это очи, черные, расширенные очи на бледном, как первый снег, лице.

Разрез на мешковине был широк, и грубая ткань спала с плеч, открывая туловище севшей женщины; она села, поджав под себя ноги, настороженно глядя в лицо Богдану. Он же, пораженный, в свою очередь рассматривал ее...

Черные, как смоль, волосы были заплетены во множество мелких косичек, в беспорядке раскинувшихся по плечам. Белое, без кровинки, напряженное тревогой и ожиданием лицо; такие же бескровные, сурово сжатые губы. На тонкой, точно точеной шее ожерелье из крупного жемчуга. Платье дорогой парчи, но безо всяких украшений, испачканное пылью. А руки спутаны за спиною веревкой.

Но именно глаза - вот что более поразило Богдана! В их бездонной глубине отражались настороженность и недоверие, но ни страха, ни испуга не было.

“Полонянка! Ну конечно же, полонянка,- подумалось Богдану,- полонянка ногайская; потому и в мешке везли, и руки спутаны. Вот еще незадача... Куда с ней теперь?! К разбойникам ее не везти; просто отпустить, бросить в степи - тоже не дело: первому ногаю добыча... Как же быть-то?..”

А просто! По берегу Волги рыбаки живут, все ж для нее свои, русские люди. У них он ее и оставит; денег им даст, чтоб домой ее отвезли - что ж тут и думать-то.

Облегченно вздохнув от мысли этой, спросил Богдан ласково:

- Кто ты? Как зовут тебя, красавица, откуда родом ты? Не бойся - я такой же христианин, как и ты; тебе от меня худа не будет.

Она не шелохнулась даже, точно и не слышала. Запорожец, подумав, что она оглушена падением и все еще не пришла в себя, повторил свой вопрос громче.

В ответ девушка лишь повела плечами, что-то невнятно и тихо проговорила сквозь зубы, не отводя напряженного своего взгляда от Богданова лица.

- А-а, вон что! Сейчас, сейчас развяжу тебя, милая! - улыбнулся казак. берясь за нож.

Он потянулся к ее плечу; девушка ведь сидела к нему лицом, и хотел Богдан повернуть ее спиною к себе.

И тотчас же, вскрикнув, отдернул руку! Настороженно караулившая каждое его движение, полонянка мгновенно вцепилась зубами в его кисть.

- Да что ты – спятила?!. - вскричал казак.- В уме ли ты? Я ведь развязать тебя хочу. Не тать я, и зла не причиню! А то брошу вот в степи - пропадай тут!..

Уверенный, что убедил ее, он осторожно положил руку ей на плечо, легонько повел рукой, стремясь заставить ее обернуться к нему спиною,- и вновь с той же быстротою острые зубы вонзились ему в запястье - да с такой силой что он не сдержал вскрика и с трудом вырвал руку; по кисти текла кровь. Да что она - безумная, что ли?!

- Ах, ты вон как? Добро же! - сквозь зубы процедил казак. И, молниеносным движением выбросив вперед руку., вцепился девушке в плечо и прежде, чем она успела вновь пустить в ход зубы, рывком свалил ее наземь, придавив плечо коленом.

- Кусайся теперь, кошка дикая! - с торжеством проговорил он, заглядывая ей в глаза.

- Теперь что захочу, то с тобою и сделаю, а? - не удержался он от злой шутки - и осекся.

Женщина - она и есть женщина, и потому ожидал запорожец увидать в глазах ее страх, даже ужас, услыхать мольбу... Но сжав губы, молчала она - и сквозь выступившие слезы читались в очах лишь гнев и презрение...

“ И впрямь - ведьма!” - решил про себя Богдан, которому как-то не по себе стало от ее дикости и упрямства.

Выпростав из мешка и нижнюю часть ее тела, он вначале перерезал ремни, стягивающие лодыжки, и уж только потом освободил девушке руки. И отпустил ее, резко отпрянув в сторону.

Точно пружина распрямилась - так же стремительно вскочила на ноги полонянка. Откуда-то из-за пазухи неловимым и мгновенным движением извлекла небольшой нож, да так и замерла,- напрягшись, прижав к груди руки и выставив вперед клинок ножа, ловя взором каждое движение казака.

- Да ты что? И впрямь - ведьма?! Что сделал я тебе? - закричал Богдан и вдруг осекся, пораженный своей догадкой. Как он раньше-то не сообразил!..

Вовсе не русской девушкой была спасенная им,- нет, это была степнячка! Лицо ее, не слишком скуластое, нельзя было назвать типично татарским, но по карим, слегка раскосым глазам, по черным как смоль волосам и по платью ее с уверенностью можно было определить это... Да, татарка - или же представительница какого-то родственного татарам народа,- а все народы, по степям кочующие, казаки (да и русские тоже) называли татарами.

Да-а... Поговорить бы с нею, да как? Всего десятка два самых распространенных слов из языка крымских татар, с которыми запорожцы не только бились, но и торговали в редкие дни мира, а иногда и - нечасто, правда,- и воевали бок о бок против ляхов,- знал молодой запорожец. Как же быть? Ладно, попробуем...

- Богдан, - указав на себя пальцем, четко и медленно проговорил казак, и повторил раздельно:

- Бог-дан.

Поняла или нет? Сейчас проверим,- спросим, как ее зовут. Пальцем указав на девушку, вопросительно кивнул запорожец...

Но, увидев протянутую в ее сторону руку, татарка крепче сжала нож в руках, во взгляде ее молнией плеснулась угроза.

- Тьфу! - потерявший всякое терпение, вскочил казак, сплюнул себе под ноги. - Ну и пропадай, оставайся тут, в степи!

Он отвернулся, свистом подозвал Орлика и уже собрался вскочить в седло, как вдруг почувствовал, как его осторожно потянули за рукав. Обернулся...

Татарка стояла рядом, и, как заметил казак, взгляд ее стал куда как спокойнее,- исчезла с глаз тревожная настороженность; но все ж зыбкий ледок недоверия таился глубоко в них...

Мягким и плавным движением она сняла с шеи ожерелье и протянула его Богдану, одновременно другой рукою указывая на коня.

Эге! Пешком-то, видно, идти не хочет... Но Орлик ему дорог, и оставлять его ей нельзя; но и не бросать ее пешею средь степи! Пусть возьмет одного из ногайских коней, которые остались там, где лежали убитые ногайцы и Кистень.

И, отрицательно мотнув головою, Богдан указал на Орлика, а потом - на себя; после показал татарке на видневшихся вдали ногайских коней, а потом на нее. Подумав, взял Орлика за повод и двинулся к месту схватки, сделав девушке приглашающий жест рукою.

Идти пришлось долго, больше версты; Богдан не оглядывался, но чувствовал, что она неслышно идет следом.

С трудом удалось запорожцу поймать недоверчивого, отбегающего и всхрапывающего ногайского коня; он подвел его к татарке. Она снова протянула ему свое ожерелье - ведь кони стали добычей Богдана, убившего их хозяев. Но тот, мягко улыбнувшись, отрицательно покачал головою и указал ей жестом на коня, которого держал за повод.

Девушка ловко взобралась в седло; по посадке ее, по уверенным движениям понял Богдан - ездить верхом она умеет. Он все еще удерживал коня, и татарка осторожно потянула из рук его повод,- отпусти, мол!

Впервые за все время их нечаянной встречи взор ее был спокоен - и вот тут-то полоснула Богдана по сердцу острая жалость, жалость и тревога.

Одна, совсем ведь одна беззащитная девушка во враждебной ей степи; куда же лежит ее путь, долог ли он, короток ли? Одной ей известно про то, а казак этого не знал. Зато хорошо знал другое,- ведомо было ему, сколько опасностей таит в себе степь - и ногайцы в ней бродят, и разбойники, и хищные звери? Долго ли наконец просто заблудиться среди пустынного безводья, погибнуть от жажды?..

И Богдан, не выпуская повода из рук, умоляюще глянул в глаза ей; взмахом руки указал на тело убитого ногайца, потом обвел широким взмахом широкий степной простор, как бы показывая, что там, за горизонтом, ждут ее враги и беды. Она будет одна,- одна в этом жестоком, безжалостном мире!

Очевидно, она поняла его чувства; слабая, едва заметная улыбка благодарности чуть тронула ее губы, а грудь всколыхнулась в тяжелом, сдерживаемомом вздохе.

Да, этот незнакомый юноша прав... Много, много опасностей таит для одинокого путника степь, так легко погибнуть, бесследно пропасть в ее равнодушной необъятной шири! Но ведь этот ее невольный спаситель не знает, что смерть - это еще не самое худшее для нее. Хуже всего вновь угодить в плен к одному из тех отрядов, что рыщут сейчас по степи, разыскивая ее... О, лучше смерть, чем это! А потому она должна ехать...

Богдан, провожая ее взглядом, вдруг подумал о том, что, наверное, все же долог-то путь ее! А ведь, кроме всего, у нее ведь и денег с собою нет. Нужно предложить ей взять денег у него! А то как же она...

Но сделать этого он не успел: внезапно приподнявшись на стременах, татарка впилась взглядом в горизонт. И вдруг, соскочив, что-то крикнула казаку, махнула ему рукою и привычным и сильным движением потянула своего коня, укладывая его на землю.

Второй ногайский конь спустился с кручи вниз, где лежал его мертвый хозяин; там же быди Барвинок и конь Кистеня. Рядом с Богданом стоял один Орлик.

Э-эх!.. Не успел ведь зарядить пистолей, а татарка-то наверняка что-то опасное заметила, думал Богдан, укладывая Орлика на землю и падая рядом. Ползком метнулся к обрыву, подобрал пистоли ( враг-то, по крайней мере, не рядом пока, хоть малость времени есть оплошку свою исправить!), трясущимися от волнения руками зарядил их, забил пыжом пули и только тогда приподнялся, высматривая,- где же он, неведомый враг?!

Ничего!

Ничего?.. А вглядись получше, казаче; до боли в глазах вглядись влево, на восток - и там различишь ты у самого горизонта малое, едва различимое облачко пыли.

То не смерч заклубился,- смерч, он вверх бы тянулся, а эта пыль по земле стелится. И не табун лошадей ее взметнул,- слишком невелико облачко-то. Нет! То конный отряд по степи рысит!

Облачко ближе, вырастает; вот уже можно разглядеть у основания его несколько крохотных точек - всадники. Но едут они мимо - на юг, куда должен ехать и Богдан и куда направилась было татарка. Скоро облачко растворяется вдали,- вновь пусто в бескрайнем просторе. Опасность миновала. Богдан осторожно встает, еще раз осматривается и поднимает Барвинка.

А девушка - она тоже вскочила на ноги, отряхнула длинное свое платье. Перехватив взгляд Богдана, указала на мертвого ногайца, потом - на восток, откуда появились неизвестные всадники, и подняла, показывая казаку, пять пальцев.

Вот это да!.. Запорожец видел лишь малые точки, а она углядела, что пять их было, да еще определила, что ногайцы это. Зорка, как орел!

Кивнув ей, вынул из чресседельной сумы запорожец баклагу с водою - от волнения в горле пересохло! И вдруг заметил, каким затаенно - молящим взглядом глядит на него незнакомка...

Вот дурень-то! Кто ж знает, сколь времени держали нехристи ее в мешке своем; конечно же, пить она хочет! А попросить - стесняется. Ругая себя за недогадливость, быстро подошел к ней, молча протянул баклагу.

Она, чуть помедлив, взяла ее неторопливо, ничем не выказывая нетерпение; видать, не из простых она, просить стеснялась и не привыкла! А пила аккуратно, и капли не уронив наземь, но видно было, что с трудом сдерживает она желание пить еще и еще. Бедная...

Напившись, протянула баклагу назад, благодарно кивнув головою. И улыбнулась - застенчиво и смущенно. Теперь-то взор ее был как-то по-детски беззащитен и робок...

Да неужто отпустит он ее одну в эту страшную степь, полную опасностей и злобных врагов?! Нет! Но как же быть?..

Ладно! Решительно вздохнул казак - надо будет подумать, как и чем сможет он помочь ей. А пока... Пусть пока остается здесь. Днем что ехать? Ночью-то, чай, безопаснее!

Обернулся к ней, указал на солнце, проведя рукою дугу в небе, как бы показывая дневной путь светила, а потом кивнул на коня - ночью, мол, поедешь! И, уверенно махнув рукою, предложил следовать за ним. А сам, взяв коня под уздцы, стал спускаться с кручи. Он был уверен - девушка пойдет за ним.

И не ошибся...

Спустившись вниз, казак первым делом вытащил свой кожушок, свернув его, положил на землю вблизи раскидистого куста, жестом показал на него – садись, мол! Сам же достал из переметных сум еду,- наверно, и проголодалась-то татарочка! Усмехнулся про себя - впервые назвал он ее мысленно не “татарка”, а ласково - “татарочка”...

Но, когда повернулся - увидел, что не нужна пока еда: девушка, свернувшись калачиком - точно котенок у теплой печки - спала на кожушке. Устала - не до еды ей...

Ладно, пусть отдохнет! Сложив еду обратно, минуту постоял в раздумье. И, протяжно вздохнув, обернулся туда, где лежал его друг - волжский разбойник Иван Кистень...

Глава 4 . “Сузге”.

Осенний день короток; казалось, совсем еще недавно миновал полдень - а вот уже прозрачно - синий ранний вечер повис над степью, повеяло ночной прохладой и сыростью...

Как раз в это время закончил Богдан свой скорбный труд - готова была неглубокая, в пояс, яма, вырытая на взгорке.

Туда и положил казак тяжелое тело Кистеня. Сложил ему на груди руки, поцеловал его в холодный лоб, его - чужого человека, ставшего за эти несколько бурных дней настоящим братом Богдану. Засыпал могилу комьями сухой холодной земли.

Тщательно подровнял ладонями небольшой могильный холмик, установил в ногах сделанный из разрубленного ногайского копья крест, укрепил его, чтоб зимние вьюги не свалили. И, вздохнув, опустился на колени и прочел несколько молитв,- все, какие знал.

Да, хорошо будет ему лежать тут - место высокое, на взгорке, и грязи тут нет никогда, даже в распутицу. Видна отсюда широкая привольная степь, Волга вдали синеет... Покойно и тихо тут. Мир праху твоему, Иван!..

Покончив с этим, сволок оба ногайских трупа в расселину склона, кое-как завалил глиной: хоть и нехристи,- да все ж люди! И спустился вниз.

Девушка уже проснулась, и - вот молодец! - набрала топлива для огня: насобирала кизяка, наломала толстых стеблей кустарника, принесла оставшиеся обломки ногайских копий и их стрелы. Улыбнувшись ей, Богдан достал из переметной сумы тушку дрофы, принялся было ее ощипывать; татарка подошла, смущенно глянув, осторожно взяла у него птицу и начала довольно ловко обделывать ее сама. Что ж, хоть и не из простых, но у мусульман закон - мужчина не должен делать женской работы. Усмехнувшись этой своей мысли, казак занялся костром.

Костер - и ночью? Ночью, когда пламя видно так далеко?.. Но запорожец знал, что делал.

Ночью, и только ночью нужно разводить огонь,- днем костер выдаст дым. А свет пламени? О, его можно спрятать, схоронить от лишних глаз! И Богдан знал, как сделать это.

Вырыл казак в земле продолговатую яму, похожую на след колеса на мягкой почве; вытянута эта яма была как раз по направлению ветра. Обращенные к ветру, ее стенки были пологими, края же, им перпендикулярные - крутыми. Готово дело! Теперь только сложить топливо в ямку и поджечь.

Не случайно пологие края-то к ветру обращены,- его дуновения будут постоянно раздувать уголья, заставлять их теплиться и тлеть. А вот свету-то будет совсем мало,- так, слабое - слабое неясное зарево, которое и в полусотне шагов не заметишь.

... Дрофа, насаженная на саблю, уже почти готова; душистый жир ее, капая на угли, шипел и вспыхивал бледным синеватым пламенем. Богдан, расстелив на земле утирку, разложил на ней нехитрые припасы свои: зачерствелый хлеб, сало, бок копченой севрюги. Подумав, достал из сумы скляницу с горилкой, налил чарку,- помянуть Ивана ведь надобно! Жестом указал сидящей напротив него девушке на еду, а сам опрокинул в горло противную терпкую жидкость.

Но она не взяла ничего,- дождалась, пока он не начнет есть, и только тогда несмело взяла кус хлеба и совсем небольшой ломтик рыбы.

Закусив, Богдан снял с сабли птичью тушку, разрезал ее ножом и с наслаждением,- проголодался-то за день! вцепился в него зубами. А девушка же ела неторопливо и аккуратно.

Половина немалой птицы съедена; насытившийся Богдан теперь ел не спеша, поглядывая на свою спутницу. Еще не совсем стемнело, и отсвет угольев достаточно хорошо освещал ее, а окружающий их сумрак придавал лицу татарки несколько таинственное, загадочное выражение; но полумрак этот не мог скрыть красоту девушки,- напротив, он только подчеркивал ее.

Теперь она распустила свои косички, и густые волосы, черные, точно грозовое ночное небо, волнами легли на ее узкие плечи, оттеняя легкую смуглоту лица. Темными были и глаза ее,- большие и влажные, в обрамлении пушистых ресниц и тонких бровей. Тонкий прямой нос над небольшим, правильно очерченным ртом, подбородок с ямочкой... И, что удивило Богдана - скуластость лица вовсе не портила его привлекательности и правильности черт,- нет, наоборот: эта-то скуластость и придавала лицу особую прелесть и неповторимость. Богдан поймал себя на мысли, что вот девушка эта - татарка; татарских женщин ему видеть до этого не приходилось, и вместе с тем - казаку вдруг показалось, что он где-то видел уже это лицо. Но где же, где?..

И внезапная догадка осенила его: ну конечно! В Вильне, где он шесть лет учился в академии,- там!.. В одном из пустынных коридоров старинного здания, бывшего монастыря, в самом конце длинного и низкого сводчатого помещения, куда обычно никто не заходил, был навален всякий хлам. И вот однажды ректор велел нескольким студентам - и Богдану в их числе - этот мусор убрать. Они принялись за дело, и среди старых досок и обломанных скамеек и шкафов, пустых бочек и прочей рухляди нашли они статую,- статую полуобнаженной женщины в рост человека; как попала она в монастырь, кто был ее хозяином - неизвестно; но ректор, едва взглянув на нее, приказал сделать с ней то же, что и с остальным хламом, а именно: взвалить все на подводу, которую прислужники должны вывести на городскую свалку.

- Пан ректор! - вперед выступил один из товарищей Богдана, сын польского магната Лозинский, юноша порывистый и впечатлительный,- пан ректор! Не вы ли учили нас смотреть на мир и видеть красоту? Взгляните, взгляните на всю прелесть этой женской фигуры; как совершенны линии ее тела! А лицо,- сколько кроткости и тихой радости в этой загадочной улыбке! Поистине - эту скульптуру изваял очень талантливый мастер! Но разве может быть талант - настоящий талант - от дьявола? Нет - это дар божий, и, значит...

- .Это значит,- терпеливо и наставительно прервал его ректор,- что твое пребывание, сын мой, в стенах Академии дало тебе, как я вижу, совсем немного. Суждения же твои подобны домыслам безграмотного простолюдина. Пойми главное: эта женщина - почти обнажена; обнаженность же, выставленная напоказ, есть бесстыдство и грех. Разве можно считать греховное - красивым? Нет! Это всего лишь дьявольский соблазн.

- Но...

- Никаких но! - нахмурив свое лицо аскета воскликнул ректор.- Когда речь идет о соблазнах дьявольских - не может быть никаких “но”! Учитесь овергать дьявольские соблазны, которыми - увы! столь богат окружающий мир.

Однако упрямая польская кровь Лозинского взяла верх над почтением к ректору.

- Но вы ведь говорили, что всякая красота - от Бога! И...

- Настоящая красота! - отчеканил ректор, сузив глаза.- Настоящая! Но не ложная. Вы уже догадались, что статую эту изваяли в древней Элладе, пребывающей, как известно всем, во мраке суеверия и язычества. Так может ли человек, поклоняющийся лжебогам, воплотить в свое творение божественную красоту?!. Грузите же ее на телегу!

Но когда, громыхая на булыжниках дороги, подвода выехала за ворота, к Богдану подошел один из преподавателей - католический монах.

- Пан Богдан,- негромко признес он,- известно ли тебе, где я живу?

- Да, ваше преподобие.

- Тогда вот что,- священник оглянулся по сторонам и понизил голос до шепета,- вот тебе три злотых. Беги следом за прислужниками; попроси их заехать ко мне (ты сам покажешь им дорогу) и оставить статую у меня... Ей и вправду не место на свалке; пройдут века - и люди поймут это.

Он помолчал - и добавил:

- Я думаю, пан ректор ошибается. Бог - вечен; вечна и красота. И тело человека, созданное по образу и подобию Божьему - прекрасно!.. Ну, беги же!

Богдан шел рядом с подводою до самого дома священника, шел, рассматривая прекрасную статую. Та, много веков или даже тысячелетий назад изваянная женщина, в одной лишь накидке, прикрывающей живот и бедра, стояла, прижавшись к стволу дерева и обнимая его , приникнув щекою к коре, и глаза ее были закрыты, а в уголках губ притаилась загадочная и печальная улыбка.

Кто была эта женщина, почему обнимала она дерево, о чем говорила ее улыбка? Увы!.. Это знал лишь тот, которого Господь Бог наделил величайшим даром - открывать людям Красоту...

Вот кого напомнило Богдану лицо сидящей перед ним девушки! Он отвел взор, потом вновь взглянул на свою спутницу,- нет, сомнений быть не могло: ее нос, ее подбородок, да и все выражение лица ее живо напомнили молодому запорожцу эту статую.

Возможно ли такое?! Возможно... Богдан вздохнул глубоко и порывисто - и его откровенно восхищенный взгляд встретился со взглядом прекрасной татарки; вспыхнув, оба опустили глаза...

Она ведь тоже давно уже украдкой, сквозь полузакрытые ресницы, разглядывала запорожца- и, как всякая женщина, замечала и примечала все - а потому Богдан ей сразу понравился. Хотя, впрочем, молодой запорожец пришелся бы, наверное по нраву многим и многим девушкам!

Из-под черной барашковой шапки на высокий лоб выбивается смоляной чуб; нос прямой, под которым проглядывается едва заметной полоской будущая казачья гордость - усы. А взгляд синих глаз - доверчивый и добрый. Верно говорил Удача - пригож его сын! Телом же запорожец тонок и строен, и осанка его блдагородна,- еще бы! Бежит в Богдановых жилах кровь потомков тех древних воителей, что, придя на Русь с севера, смешались с ее исконными жителями, а потом прибивали щиты свои на воротах ранее несокрушимого Царьграда. Пальцы казака, как приметила девушка - тонкие, но сильные; такие пальцы одинаково ловко сжимают и писчее перо и рукоять сабли...

Поймав взгляд девушки, смущенно опустил парень голову, потупился; а она тихонько улыбнулась,- застенчиво, ласково и чуть-чуть лукаво... Этот незнакомый юноша, виденный ею впервые и такой непохожий - ничем - на ее соплеменников - ей нравился.

Они запили ужин водою из баклаги, и Богдан решил все-таки попытаться переговорить, а для начала - хоть бы имя ее узнать.

- Богдан, - указал он на себя,- Богдан.

Девушка несколько секунд сидела молча, и запорожец было подумал, что она, как и прежде, не хочет говорить - но внезапно она ответила.

- Сузге.

Точно тихий серебрянный звон колокольчика родился вдали и проплыл над притихшей степью.

- Сузге,- повторил Богдан, наслаждаясь звуками этого имени,- Сузге...

Затем он попытался узнать, кто она и куда едет. Татарских слов он знал немного - не более двух десятков, она же - ни одного русского слова, но поговорив полчаса и дополняя речь жестами и мимикой, они почти поняли друг друга.

Сузге вроде бы похитили и везут на север, а ей надо туда,- грациозно изогнувшись, она указала на юго-восток, и в щебете ее уловил Богдан слово “Бухара”. Бухария? Он слыхал, что это далеко на востоке, вроде бы возле самой Персии.

И она - одна-одинешинька! - собирается добраться туда?..

Еще она говорила что-то о своем брате, которого тоже захватили в полон ногайцы. И уразумел запорожец, что ногаи сейчас ищут ее по всей степи.

Что ж! Помочь ей не так сложно. Он отвезет ее на берег Волги - к тому же Миките Кривому, а по Волге-то проходит немало караванов купецких - и персидских в том числе. Купцы довезут ее до Персии, а уж оттуда она легко доберется до своей Бухары. Денег у него для этого хватит,- и десятой доли того, что звякает в мешочках с золотом, будет вполне достаточно.