Моя Дорогая Эва

— Таня! Приехали.

Я посмотрела налево, в сторону арки, ведущей в столовую. Оттуда вышла мама. Она несла в руках большой серебряный поднос с изящно нарезанными фруктами: долями апельсина, звездочками киви, зёрнами граната. С деланной, напряжённой улыбкой на лице она подошла к низкому столику из чёрного стекла перед диваном и поставила угощение. Она всегда любила готовить, находила в этом покой, но отец категорически запрещал ей «возиться на кухне, как прислуге». Поэтому она ограничивалась малым — нарезала фрукты, раскладывала изысканные блюда, привезённые кейтерингом, по тарелкам, составляла букеты. Ей нравилось делать что-то приятное, красивое для других, будь то семья или деловые партнеры отца. Это было крошечное, дозволенное ей поле для творчества. Повернувшись, она подарила мне тревожную, вымученную улыбку. Её серо-зелёные глаза, такие же, как у Игоря, нашли меня, пробежались по моему лицу, задержались на глазах, будто ища ответа на немой вопрос. Натуральные светлые волосы были уложены в элегантную, но строгую прическу. Ни одной волосинки не выбивалось. Бирюзовое плиссированное платье до колен — её любимый цвет, который, как она говорила, напоминает ей море, что она так редко видела. Мама сделала шаг мне навстречу, и я, преодолевая внутреннее сопротивление, ответила тем же. Она обняла меня легко, почти невесомо, окутывая знакомым ароматом духов. На глаза навернулись предательские слёзы — от этого запаха, от прикосновения, от всей нелепости и ужаса ситуации. Но я сдержала их, сглотнув ком в горле, и просто прошептала ей на ухо:

— Привет, мам.

Она сделала шаг назад, окинула беглым, но цепким взглядом мою бледно-голубую вязаную кофту, серые джинсы и кроссовки. Да, я явно не соответствовала их миру, их представлению о том, как должна выглядеть дочь Александра Эванса. Отец, как и Игорь, был облачён в безупречно сидевший тёмно-серый строгий костюм, его галстук был завязан безукоризненным узлом.

— Садитесь. Игорь, прошу, — скомандовал он, не оборачиваясь, дав брату какой-то отдельный, заранее оговоренный знак почти незаметным движением головы.

Я прошла к дивану, обходя тот самый злополучный стеклянный столик, и аккуратно села на самый его край, как будто готовая в любой момент вскочить. Игорь последовал за мной, но остановился позади дивана, опершись руками на его спинку, заняв позицию наблюдателя, надзирателя.

— Эва, телефон, — сухо, как отзвук далекого эха, напомнил Игорь о правилах.

Я без возражений, чувствуя себя глупым школьником, достала из кармана джинсов свой недорогой смартфон и протянула ему, не глядя. Всё было ясно. Отец по-прежнему считал, что мне нельзя доверять, что я могу кому-то позвонить, что-то записать, кого-то предупредить. Игорь взял телефон, быстрым движением выключил его и куда-то вышел. Мама села во второе кресло, на самый его краешек, сложив руки на коленях. На её лице не осталось и следа недавнего мимолетного волнения, лишь привычная, отрепетированная маска спокойствия и отстранённости.

— Ну и как? — начал отец, наконец поворачиваясь ко мне всем корпусом. Его глаза, серые и холодные, как лёд на луже, впились в меня. — Как тебе реальная жизнь, где деньги не падают с неба как должное, а их нужно зарабатывать? — прозвучало язвительно, с явным презрением к самому понятию «зарабатывать».

— Всё хорошо, отец. Я подрабатываю. Учусь. Мне никогда не были нужны твои богатства, если ты об этом, — сухо, стараясь копировать его бесстрастный тон, парировала я.

— Что ж, меня это не сильно волнует. Твоё хобби — твоё дело, — отмахнулся он, как от назойливой мухи. — Ты знаешь, зачем ты здесь?

— Полагаю, не для того, чтобы узнать, как у меня дела, и не для того, чтобы вместе встретить Новый год, — ответила я с той же ледяной, вымороженной безэмоциональностью.

— Рад, что у тебя осталось хоть какое-то подобие логического мышления, — уколол он, но затем, к моему удивлению, смягчил тон, сделав его почти деловым. — У нас к тебе есть... просьба, — он скривился, словно слово «просьба» было противным, непривычным на вкус. Меня удивила такая формулировка. В этом доме не было просьб. Были приказы.

— Я слушаю, — сказала я, чувствуя, как по спине пробежал холодок предчувствия.

— Ты знаешь наш бизнес. Он всегда был, есть и будет. Тебя пытались чему-то научить, что могло бы послужить общему делу, но, как видишь, не вышло. Твое упрямство и сентиментальность оказались сильнее. — Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. — Но не в этом суть. В любом бизнесе, даже в самом уважаемом, есть конкуренты. И наши соперники в последнее время обошли нас на нескольких перспективных тендерах. Уже давно, но сейчас их рост стал слишком стремительным, слишком наглым. Их нужно... обезвредить. По крайней мере, ключевое звено. — Моё сердце провалилось куда-то в пятки, замерло. Я знала, что значит «обезвредить» в устах моего отца. — А для этого нам нужна информация. Конкретная, внутренняя. Чтобы её добыть, нужен доступ. А для доступа нужна ты.

У меня в голове пронеслось, громко и чётко: «Какого чёрта? Почему я?»

Удивление, смешанное с отвращением, на моём лице было очевидным. Я не стала его скрывать.

— И почему я? Чем я лучше нанятых вами профессионалов, этих... твоих людей? — спросила я, не в силах понять его извращенную логику.

— Видишь ли, все эти наёмники, взломщики, шпионы — уже пройденный этап. Слишком скучно, слишком предсказуемо, слишком рискованно. Люди склонны ошибаться, а их ошибки ведут к лишним смертям, к вниманию со стороны тех, чьё внимание нам не нужно. Мне не хочется сейчас разгребать такие последствия. — Он сделал паузу, пристально глядя на меня, будто пытаясь проникнуть мне в череп. — У наших конкурентов есть сын. Если бы была дочь, мы бы отправили Игоря. Но есть ты. Наша задача — простая и элегантная. Мы хотим, чтобы ты с ним познакомилась, вызвала симпатию. Заслужи доверие. Он молод, наивен, романтичен, каким и должен быть в его возрасте. Через него ты получишь доступ к его отцу, к его дому, к разговорам, к информации об их предстоящей крупной сделке. Когда мы получим данные и обрушим их планы, это будет наш «привет». И всё это — без лишнего шума, без выстрелов, без тел. Чистая информация.

Я резко поднялась с дивана, как будто меня ударило током. Глядя отцу прямо в глаза, стараясь, чтобы голос не дрогнул, чётко проговорила:

— Я не знаю, с чего ты решил, что я соглашусь на это. Я давно, с того самого дня, когда ушла, дала понять, что не хочу иметь ничего общего с вашими грязными, кровавыми делами. Я не стану причиной гибели людей, пусть даже и ваших врагов. Я не стану той, кто предаёт доверие, играет чувствами. Я не смогу этого сделать. Для этого у вас есть Игорь, который разделяет ваши взгляды, ваши принципы, если их можно так назвать. Не я. — Я сделала шаг к выходу из гостиной, чувствуя, как нарастает волна гнева, отвращения и какой-то животной, первобытной жажды свободы.

— А я-то думал, ты поумнела за эти годы самостоятельной жизни, — голос отца, тихий и опасный, как шипение змеи, прозвучал у меня за спиной, и я замерла, будто вросла в мраморный пол. — Но ты всё та же глупая, наивная девочка, которая живёт в мире своих фантазий о добре и зле, о честности. — Я обернулась и увидела, как он медленно, словно хищник, поднимается с кресла. Его движения были плавными, полными скрытой силы.

— Саш... — тихо, почти неслышно попыталась вступиться мама, её пальцы вцепились в подлокотники кресла, но отец даже не взглянул в её сторону, продолжая двигаться ко мне, не сводя с меня ледяного взгляда.

— Ты — Эванс! — прошипел он, уже приближаясь, сокращая расстояние. В его шипении слышалось бешенство. — Ты априори должна участвовать в делах своей семьи! Это твой долг, твоя кровь, твоя ответственность! Ты думаешь, твоя учеба — это твоя заслуга? Это наша снисходительность, которую в любой момент можно отозвать!

Он остановился прямо передо мной. Его лицо было так близко, что я видела каждую пору на коже, холодный блеск глаз. Его ладонь, широкая и тяжёлая, со всей силой, на которую был способен мужчина, привыкший к силе, обожгла мою щеку. Удар был резким, оглушающим. Звон в ушах, вспышка белой боли. Я инстинктивно прикрыла щеку рукой, чувствуя, как кожа под пальцами тут же начинает распухать и гореть. Он бросил взгляд куда-то позади меня и коротко кивнул.

Сразу же тяжёлые железные руки легли мне на плечи, с нечеловеческой силой принуждая опуститься коленями на холодный, отполированный до зеркала мраморный пол. Я попыталась вырваться, обернуться, чтобы увидеть, кто это, но железная хватка не ослабевала, пальцы впивались в кожу так, что я вскрикивала от боли. Это был кто-то из личной охраны отца, титан в чёрном костюме, которого я даже не заметила в комнате. Я смотрела на отца снизу вверх, и в глазах у меня от унижения и боли плясали черные, мерцающие точки.

— Ты нужна своей семье. И ты должна быть рада помочь, хоть и такой мелочью, как твоя честь, — его голос был спокоен, ровен и от этого страшен в тысячу раз больше, чем если бы он кричал.

Отец смотрел на меня, как на насекомое. Следом, без всякого изменения в выражении лица, он резко и точно ударил кулаком мне в переносицу. Я услышала глухой хруст, который отдался у меня внутри черепа, и по лицу разлилось мгновенное, обжигающее тепло, а в горле встал солёный, медный ком. Кровь хлынула ручьём, теплая и липкая, заливая губы, подбородок, капая на голубую вязку моей кофты и на пол. Я попыталась зажать нос рукой, понимая, что это бесполезно, и просто вытерла густую, алая струю рукавом. Боль была ослепительной, но я, исказившись от неё и от ярости, растянула окровавленные губы в улыбке. Наверное, это выглядело как сущее безумие, как гримаса сумасшедшей.

— Если помощь семье — это становиться убийцей и предательницей, — я хрипло проговорила, кровь заливала мне рот, и я давилась ею, — то знаешь что... Иди ты. Иди ты к чёрту со своей семьёй и долгом. — Я собрала в рот кровь и слюну и плюнула кровавым комком прямо на его лакированные туфли. — Ты всегда был моральным уродом, прикрывающимся семьёй и долгом. Ты построил себе маленький мирок, купил в нём всех и вся и возомнил себя его богом. Но твоя власть заканчивается там, где начинается чужая воля. Я не твоя пешка. Никогда ею не была и не буду. Ни за что.

Лицо отца исказила гримаса чистейшей, неконтролируемой ярости. Маска холодного патриарха рухнула, и я увидела того самого зверя, который всегда скрывался под ней. Он не сдержался. Последовал ещё один удар по уже пылающей щеке, затем другой — снова в лицо, в скулу. Я слышала лишь глухие, мокрые хлопки и чувствовала взрывы боли, каждый из которых сотрясал всё моё тело. Мир поплыл, закружился, но я, стиснув зубы до скрежета, удерживала сознание, цепляясь за него из последних сил, лишь бы не доставить отцу удовольствия видеть, как я отключаюсь.

Я нервно, с истеричной, сдавленной ноткой, рассмеялась, давясь кровью и пытаясь отдышаться. Отец, тяжело дыша, отошёл на шаг, вытирая ладонь о брюки. Давление на плечи ослабло, и человек позади меня отступил в тень. Я заметила, что матери в комнате больше не было. Я даже не увидела, когда она ушла. В самый разгар, наверное, отвернулась и тихо вышла, как всегда. Собрав всю волю в кулак, чувствуя, как всё тело дрожит от шока и адреналина, я медленно, с трудом поднялась. Кровь всё ещё текла из носа, но уже не так сильно.

Обернулась и увидела Игоря. Он стоял в дверном проеме, только что вернувшись. Это он держал меня. На его обычно каменном, невыразительном лице застыло нечто среднее между ужасом и отвращением — и я поняла, что это отвращение было направлено не ко мне, а к тому, что только что произошло, к этому животному насилию, к потере контроля. Он смотрел на мое избитое, окровавленное лицо, и в его глазах читалось неподдельное потрясение, почти растерянность. Казалось, Игорь что-то хотел сказать, но слова застряли у него в горле.

Я, пошатываясь, как пьяная, прошла мимо него в прихожую. В глазах всё ещё стояли чёрные круги, в ушах гудело. Схватив свою куртку с вешалки, я рывком открыла тяжёлую дверь — она поддалась с трудом — и выбежала на улицу, в холодные, тёмные объятия декабря. «Разговор», как всегда, был окончен, когда у отца заканчивались слова и начинались кулаки. Только в этот раз он начался с них почти сразу.

— Эва... — окликнул меня брат, выйдя следом.

Я обернулась. Он протягивал мой телефон. Лицо Игоря было бледным. Я выхватила телефон из его руки, пальцы наши на секунду соприкоснулись, его были ледяными. Не проронив ни слова, не глядя ему в глаза, я бросилась прочь от этого дома, от этих освещённых окон, по дорожке к ещё открытым воротам.

На улице уже полностью стемнело, небо было чёрным, беззвёздным. Покинуть территорию оказалось несложно — видимо, меня больше не хотели удерживать. Задание было «озвучено», сопротивление «наказано». Миссия выполнена. Я прошла за ворота, которые медленно сомкнулись за моей спиной, и очутилась на пустынной дороге, ведущей к шоссе. Включила телефон. Он загрузился. Я посмотрела на своё отражение через фронтальную камеру. Лицо было ужасным: левая щека распухла и покраснела, нос казался каким-то кривым, распухшим, а губа внизу была рассечена и опухла. Кровь вроде остановилась, но всё лицо, подбородок и шея были в бурых, засохших подтёках. Бледно-голубая кофта на груди и рукавах была безнадежно испорчена тёмными пятнами. Я выглядела как жертва серьёзного ДТП.

Дрожа от холода и шока, я отошла подальше от ворот и дрожащими, почти не слушающимися пальцами, набрала Софию.

— Привет. Ты уже отработала? —послышался её бодрый, жизнерадостный голос после второго гудка.

— Соф, ты дома? — перебила я её, стараясь говорить ровно, но голос всё равно вышел сдавленным, гнусавым от опухшего носа.

— Да, я уже час как дома. Мы сегодня с Лёшей... — она начала было делиться новостями, но тут же замолчала, уловив что-то в моем тоне. — Эва? Ты в порядке?

— Лёша у тебя? — спросила я, игнорируя её вопрос.

— Э... да. А что? Что случилось? — её голос сразу стал серьёзным, настороженным.

— Он может меня забрать? Я не могу вызвать такси... я... — Я понимала, что она подумает о деньгах, и постаралась говорить быстро, но связно.

— Да, конечно! Кидай адрес, — не стала расспрашивать она, переключившись в режим тревоги.

Я сбросила вызов и отправила ей в мессенджере адрес перекрестка в паре километров отсюда, до которого можно было дойти минут за двадцать-тридцать. Там я и подожду Лёшу. Идти пешком больше часа до дома в таком виде, по тёмным, безлюдным улицам загородного поселка и промзоны, было бы чистым безумием. Да и сил не осталось.

Стоя у указанного адреса, на хорошо освещённом перекрёстке у придорожного кафе, я ждала знакомую машину, кутаясь в куртку и стараясь не привлекать внимания редких прохожих. Мне было мучительно совестно, что я отрываю Лёшу от Софии в канун праздника, в их собственный уютный вечер, но выбора не было. Наконец, через минут сорок, которые показались вечностью, я увидела подъезжающий серый Volkswagen Polo Лёши. Я узнала его по характерной царапине на крыле. Машина притормозила рядом. Я открыла пассажирскую дверь и забралась в тёплый салон, привычно пахнущий сосновым освежителя и печеньем.

Сев на сиденье, я повернулась к Лёше. Его обычно спокойное, доброе лицо с легкой щетиной исказилось от шока. Глаза расширились, брови взлетели вверх. Он замер, держа руки на руле, и несколько секунд просто смотрел на меня, не в силах вымолвить слово. Я попыталась слабо улыбнуться, но боль в распухшей губе заставила меня сморщиться и издать тихое шипение.

— Эва... Боже мой... Что случилось? Кто это..? — начал он, но голос сорвался на полуслове. Его взгляд метнулся от моего лица к окровавленной кофте, пальцы сжали руль так, что костяшки побелели.

— Поехали к Софе, пожалуйста, — выдохнула я, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза. Больше не было сил ни на объяснения, ни на поддержание какой-либо маски.

Лёша не стал настаивать. Он резко включил передачу, и машина тронулась, плавно набирая скорость. В салоне стояла тяжёлая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь шумом двигателя и свистом ветра за стеклом. Я чувствовала, как он украдкой, с тревогой поглядывает на меня через каждые несколько секунд. Его молчание было красноречивее любых вопросов. Он просто вёз меня и в этом была какая-то хрупкая, мужская надёжность.

Мы подъехали к дому, знакомой пятиэтажке в спальном районе. Лёша помог мне выйти — мои ноги всё ещё дрожали. Мы молча поднялись и вошли в квартиру. Я щёлкнула выключателем в коридоре, и мягкий свет наполнил маленькую, уютную прихожую с вешалкой, заваленной шарфами и куртками.

— Ну что вы так долго? Ехать-то всего... — из кухни навстречу нам, смеясь, вышла София, но, увидев моё лицо, она замерла на полуслове, её улыбка растаяла, как дым. Глаза расширились от ужаса, рука, державшая прихватку, медленно опустилась. — Эва... — её голос стал тонким, почти шепотом. — Что это..?

Я не ответила. Просто сняла куртку, с трудом наклонилась, чтобы натянуть свои тапочки. Лёша остался стоять рядом с онемевшей Софой, его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря. Теперь, при ярком свете, они оба могли видеть всю картину: мое опухшее, изуродованное синяками и ссадинами лицо, залитую бурыми пятнами кофту. София не смогла сдержать лёгкий, сдавленный вскрик, прикрыв рот ладонью. Лёша молчал с какой-то бессильной яростью.

Софа опомнилась первой. Она резко шагнула ко мне, взяла за руку — осторожно, но твёрдо — и повела в ванную, бросив Лёше на ходу: «Лёш, займись чайником, пожалуйста. И... аптечку принеси». Дверь в ванную закрылась, оставив нас одних в маленьком, кафельном пространстве, освещённом слишком яркой лампой.

— Что это? — голос Софы, обычно такой уверенный и звонкий, теперь дрожал. Она пыталась говорить спокойно, но у неё не получалось, слова вылетали отрывисто. Она повернула меня к зеркалу, и я сама в полной мере увидела последствия «беседы». Мне стало плохо от этого зрелища. — Эва, кто это сделал? Ты попала в аварию? Драку?

— Всё в порядке, правда, я просто... споткнулась, упала... — я начала было механически выдумывать отговорку, глядя в раковину, а не на отражение в зеркале.

— Эва, — Софа мягко, но с такой железной интонацией перебила меня, что я невольно подняла на неё глаза. Она взяла меня за подбородок, осторожно повернула лицо к свету. Её взгляд, полный боли, страха и требующий правды, не позволял лгать. — Гляди на меня и не ври. Ты у себя дома. Ты в безопасности. Кто?

Я закрыла глаза. Сопротивляться не было сил. В этом маленьком, тёплом, пахнущем тропическим гелем для душа и зубной пастой пространстве, под пристальным, любящим взглядом Софы все стены, которые я выстраивала вокруг этой части своей жизни, рухнули.

— Отец, — коротко выдохнула я.

Это слово прозвучало как приговор, как признание в чём-то постыдном. Но я не могла скрывать от своей лучшей, пожалуй, единственной настоящей подруги правду о своей семье. Она и так уже видела старые, побледневшие шрамы на моём теле — следы от ремня за «неподобающее поведение» в детстве, — и догадывалась, что моё прошлое — не сахар.

София замерла на секунду. Потом её лицо исказилось от гнева — чистого, праведного гнева. Но она сдержала его, выдохнула и переключилась на действие.

— Ладно. Ладно. Сейчас будем разбираться. Сними это, — она кивнула на окровавленную кофту.

Я послушно стянула её через голову, взвизгнув от боли, когда ткань задела разбитый нос. Кофта упала на пол жалким окровавленным комком. София, поморщившись, подняла её, свернула в полиэтиленовый пакет и выбросила в ведро. Потом включила тёплую воду, намочила мягкое полотенце и начала с невероятной нежностью смывать с моего лица засохшую кровь. Вода в раковине окрашивалась в розовый цвет. Софа молчала, сосредоточенно работая, лишь изредка цокая языком или вздыхая, когда видела особенно сильный синяк или ссадину. Потом достала из аптечки, которую просунула рука Лёши , перекись водорода, ватные диски, мазь от синяков.

— Похоже, нос не сломан, слава богу, но опухоль знатная, — пробормотала Софа, проводя пальцами по переносице. Я вздрогнула. — Прости. Нужно обработать. Потерпи.

Она сделала всё быстро и профессионально. Обработала рассечённую губу, нанесла мазь на щёку, дала мне таблетку обезболивающего и стакан воды. Лицо выглядело немного лучше, чище, но последствия «беседы» с отцом были налицо во всей красе: фингал под левым глазом только начинал расцветать, щека была красной и опухшей, губа раздута. Я чувствовала себя разбитой и опустошённой, но уже не такой одинокой.

Переодевшись в чистую, мягкую домашнюю одежду — старые спортивные штаны и большую футболку, — я устроилась на кровати в своей комнате. София вышла проводить Лёшу, сказав, что нам нужно побыть вдвоём, и пообещав, что завтра они увидятся на празднике. Я слышала их приглушённый разговор за дверью.

Вернувшись, она подошла ко мне, села на край кровати. Взяла мою руку в свои. Ладони у Софии были тёплыми, немного шершавыми от работы, и в их прикосновении была вся надёжность мира.

— Соф, прости, что испортила ваш вечер, — начала я, глядя на одеяло, — просто я не могла... я не знала, куда ещё идти...

— Даже не думай об этом, — она обняла меня, не давая договорить, и прижала к себе осторожно, чтобы не задеть больные места. Её объятие было крепким, настоящим. — Это твой дом. Ты это знаешь. — Она отодвинулась, посмотрела мне в глаза. — Расскажешь мне, что произошло? Если хочешь. Если нет — просто посидим.

И я рассказала. Не всё, конечно. Не про «просьбу» отца, про шпионаж. Это было слишком опасно и для меня, и для них. Но я рассказала про вызов, про визит домой, про «разговор», который закончился побоями. Про мать, которая смотрела и молчала. Про Игоря, который держал. Рассказала, сжимая кулаки под одеялом, глотая слёзы ярости и унижения. София слушала, не перебивая, лишь её глаза темнели, а губы плотно сжимались. Когда я закончила, она долго молчала, а затем твёрдо произнесла:

— Ты не вернёшься туда. Никогда. Слышишь? Что бы ни было. Ты не одна.

Я кивнула, чувствуя, как наконец-то, сквозь онемение и боль, подступают слезы. Не истеричные, не от страха, а тихие слёзы облегчения. Я позволила им течь, уткнувшись лицом в плечо Софы. Она гладила меня по волосам, тихо что-то напевая — старую колыбельную, которую, наверное, пела ей в детстве её бабушка.

Боль понемногу отступала под действием таблетки и этого тепла. А в голове, сквозь туман усталости, уже начинала проклёвываться мысль, холодная и чёткая: что же мне теперь делать? Как жить дальше, зная, что отец не отступит? Что его «просьба» повисла в воздухе, и следующий «разговор» может быть ещё хуже?

Но это были мысли на завтра. А сегодня было тихо, тепло и безопасно. И это было главное.

Глава 7

Эва

Около одиннадцати часов утра дверь в мою комнату распахнулась. На пороге стояла Софа с Bluetooth-колонкой в руке, которая на всю громкость орала новогодний хит. Подруга пританцовывала и подпевала.

Я с трудом разлепила глаза, посмотрела на неё, потом накрыла подушкой голову, пытаясь заглушить шум. После ухода Лёши вчера мы с Софой проговорили почти до утра, и теперь каждая минута сна была на вес золота. Но сегодня, в новогоднюю ночь, спать всё равно никому не дадут. Эта мысль заставила меня задуматься: а где, собственно, будут все спать? Мозг, не готовый к такой нагрузке с утра, завис в тупике, и я просто отогнала эту мысль.

В этот момент Софа уже стащила с меня одеяло и, перекрикивая музыку, весело скомандовала:

— Встава-а-а-ай! Пошли готовить, нам нужно всё успеть. Ребята приедут к шести!

— Дай поспать ещё часок, — промычала я, пытаясь укутаться в простыню.

Но на меня тут же прилетела стопка вещей. Я открыла глаза, пытаясь понять, что это.

— Я полазила у тебя в шкафу и нашла, что тебе надеть! — объявила Софа, выключив наконец музыку и усевшись ко мне на кровать.

Я посмотрела на вещи: бордовая обтягивающая футболка с глубоким вырезом.

— Соф, это футболка... — начала я, как бы напоминая ей о причине моего многолетнего табу на этот предмет гардероба.

— Да, я тут после вчерашнего подумала... — её голос вдруг стал менее уверенным, она смотрела в пол. — Тут будут не чужие люди, все свои. И я подумала, что, может, тебе стоит...

— Стоит что? — переспросила я, приподнимаясь на локте.