Моя Дорогая Эва

— Такой расклад был бы для меня просто мечтой, — честно сказала я, улыбаясь в ответ. — Я бы смогла выходить чаще на подработки, больше зарабатывать… Да и просто высыпаться иногда.

Не успел он что-то сказать в ответ, как у меня в кармане куртки зазвонил телефон. Звонок был громким и настойчивым в вечерней тишине. Я достала мобильник, стряхнула снежинки с экрана. «Софа». Я приняла звонок, прикрыв ладонью трубку от ветра.

— Да, привет, — сказала я.

— Эва, ты скоро? Уже совсем темно, — с легким, но заметным беспокойством проговорила подруга. На фоне слышалось эхо нашего кухонного радио.

— Я уже иду домой. Ты давно вернулась?

— Буквально только зашла, сразу тебя набрала. Кстати, Лёша тоже к нам собирался, он уже свободен. Может, попросить его забрать тебя на машине? — предложила подруга. — Говорит, недалеко едет.

Я посмотрела на Андрея, который тактично отошёл на пару шагов, делая вид, что разглядывает витрину закрытого магазина.

— Да не нужно, спасибо, я уже почти у дома, дойду сама, — сказала я.

— Ну ладно, тогда жду, будь осторожней, — ответила Софа и положила трубку.

Я убрала телефон обратно в карман, чувствуя одновременно тепло от её заботы и лёгкое раздражение от гиперопеки.

— Прости, подруга интересовалась, скоро ли я буду, — извинилась я перед Андреем, который вновь подошёл ко мне.

— Да ничего страшного, — он махнул рукой. — Ты в гости к ней? — спросил он, и я поняла, что не объяснила ситуацию.

— Нет, мы снимаем квартиру вместе. Так дешевле, да и веселее, вроде, — улыбнулась я.

— И как это — удобно делить пространство? — спросил он, и мне снова показалось, что ему действительно интересно. — Я никогда не жил вместе с друзьями, только с семьей. С одной стороны, это кажется весёлым, постоянная компания, а с другой… некомфортным в плане личной жизни, уединения и так далее.

— Ну, парня у меня нет, — сказала я, и тут же почувствовала, что это прозвучало как-то слишком откровенно и глупо. — Поэтому насчёт этого пункта сказать не могу, — добавила я, тихо смеясь, чтобы сгладить неловкость. — Но а так нам удобно. Мы давно дружим, привыкли друг к другу. И, конечно, это намного дешевле, чем снимать по отдельности, поэтому мы не жалуемся. У Софии, моей подруги, есть парень, он часто у нас бывает, и, вроде бы, она тоже не жалуется на то, что я им как-то мешаю, — продолжила я, уже просто чтобы заполнить паузу.

— У тебя нет парня? — переспросил Андрей. — Как же у такой симпатичной девушки нет отношений? Что-то я не верю.

Я засмеялась, почувствовав, как от неожиданного комплимента по щекам разливается тепло.

— Звучит как самый примитивный, шаблонный комплимент из тех, что существуют, — парировала я, стараясь тоже говорить шутливым тоном.

— Спасибо, я старался быть незамысловатым, — рассмеялся Адрей в ответ, и его глаза весело блеснули в свете фонаря.

— А у такого любопытного и, видимо, занятого парня, что, нет девушки? — спросила я, сама удивляясь своей внезапной смелости.

— Увы, пока нет, — он развел руками с преувеличенно печальным видом. — Видимо, я слишком занудный со своими дизайнами и проектами. Или просто не везёт.

Я засмеялась и в этот момент, повернув голову налево, увидела, что мы уже подходим к ярко освещённому фасаду «Urban Spice». Из больших окон лился тёплый, золотистый свет, внутри виднелись силуэты людей за столиками. Мы остановились у входа.

— Тебе далеко идти отсюда? — спросил Андрей, и в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая нотка сомнения. — Может… тебя стоит проводить? Чтобы наверняка.

— Нет-нет, всё в порядке, спасибо, — поспешно отказалась я. — Мне совсем близко, буквально десять минут. Я уже взрослая, дойду.

— Уверена? — переспросил он, и в его взгляде промелькнула искренняя забота.

— Абсолютно. Спасибо ещё раз за помощь с доставкой.

— Не за что. Коллеги же. — Он улыбнулся. — Тогда… получается, до завтра?

— Получается так, коллега, — выделив последнее слово, я улыбнулась в ответ, кивнула на прощание и, повернувшись, пошла дальше по тротуару, оставляя его у дверей ресторана. Чувство было странным — усталость от тяжёлого дня смешивалась с какой-то лёгкой, почти невесомой теплотой от этого неожиданно приятного общения.

Зайдя домой, я первым делом увидела на пороге знакомую пару мужских ботинок. Видимо, Лёша уже у нас. Я сняла шарф и убрала его на верхнюю полку вешалки, где он пролежал уже добрых три года. Сняв куртку, я с наслаждением всунула ноги в свои любимые стоптанные тапочки с глупыми медведями. Прошла в свою комнату, поставила рюкзак у кровати и мысленно пообещала себе разобрать его позже, хотя знала, что скорее всего не разберу. «Позже» никогда не наступало.

Зайдя на кухню, я увидела знакомый, но от этого не менее впечатляющий беспредел: весь стол, а также часть столешницы и даже табуретки были завалены пакетами с продуктами, пачками печенья, бутылками с напитками и новогодними тарелками с изображением оленей и снеговиков. София стояла у раковины и мыла фрукты.

— О, ты пришла! А я после работы решила не откладывать и закупиться к Новому году, — сказала она, повернувшись ко мне. На её лице сияла улыбка предвкушения праздника. Лёша сидел за столом и разбирал гирлянду, которая вечно запутывалась.

Я прошла к единственному свободному стулу, захватив по пути сигарету с подоконника. Закурив, сделала первую, глубокую затяжку и спросила:

— Так, ладно, с продуктами понятно. Давай по делу: кто у нас всё-таки будет? Окончательный список.

София вытерла руки и, подойдя к столу, достала из-под груды пакетов исписанный листок.

— Ну, смотри. Точные гости: Лёша, конечно. Стас — он точно придёт. Потом Марк и Диана с нашего курса, ты их знаешь. И ещё Кирилл. Ты его должна помнить, он был на дне рождения Лёши в прошлом году, тоже его бывший однокурсник.

Что ж, Кирилла я, к сожалению, помнила очень хорошо – самоуверенный бабник, который тогда пытался клеиться и ко мне, и к Софии одновременно, а в конце вечера умудрился разбить нашу вазу. С Дианой и Марком я не поддерживала близкие дружеские отношения, в отличие от Софы, но в пределах университета мы вполне нормально общались, они были милой, неконфликтной парой.

— И ещё Дэн должен быть, — добавил Лёша, не отрываясь от борьбы с гирляндой. — Правда, он пока не на связи и точного ответа не давал. У него на работе сейчас какой-то завал, аврал. Но не будет же он встречать Новый год в одиночестве, верно? Тем более, что большая часть его друзей будет здесь. Он просто обязан прийти, — закончил Лёша с уверенностью, которая, как мне показалось, была слегка наигранной.

— Что ж, — вздохнула я, глядя на это изобилие. — Ну, давайте, с чем помочь? Нужно же все это как-то систематизировать.

Софа сияюще улыбнулась, увидев мою готовность включиться.

— Отлично! Нужно придумать, что именно будет стоять на столе, составить меню. И ещё нужно как-то этот стол и комнату украсить, создать атмосферу. Составь списки блюд, чтобы мы завтра, в последний день перед праздником, начали всё готовить. И пока думаешь, можешь начать сортировать продукты: что в холодильник, что в шкаф, что пока тут оставить.

Я посмотрела на гору пакетов, на сияющее лицо подруги, на сосредоточенного Лёшу, и поняла, что сегодняшний день на этом не закончился. Что ж, поехали. Новый год, как говорится, уже на пороге, и отступать некуда.

Глава 6

Эва

К десяти утра я уже была у будущего салона. Точнее, стояла у его двери, ключ в руке ощущался холодной, незнакомой тяжестью. Воздух был промозглый, декабрьский, и я ещё пару секунд топталась на пороге, глядя на матовое стекло, за которым угадывались контуры пустоты. Потом повернула ключ, щелчок замка прозвучал громко в утренней тишине. Дверь открылась, впустив внутрь струю морозного воздуха и слабый солнечный свет, который упал на пыльный бетонный пол.

Рабочие должны были приехать с минуты на минуту, а первые доставки мебели начнутся через час. В этот раз мне предстояло самой ставить им задачи по списку. Ответственность давила приятной и тревожной тяжестью. Сразу сняв куртку, я повесила её на единственный гвоздь у входа. Достала из сумки блокнот, распечатанный список и план помещения, испещрённый пометками.

Тишина была звенящей, почти осязаемой. Я вычеркивала выполненные пункты, отмечала новые, мысленно распределяла, кто из рабочих чем займётся. Через два часа после моего прихода в помещении уже кипела жизнь. Рабочие — двое мужчин лет сорока, Виктор и Сергей, молчаливые и исполнительные — получили от меня новые задания по электрике и установке дополнительных светильников. Я успела принять две доставки: коробки с сантехникой для будущей мини-кухни и умывальника для зоны клиентов. Мебель, не подлежащую немедленной сборке, в виде громоздких коробок мы втроем перенесли в соседнюю комнату, бывшую кладовку, которая теперь служила временным складом.

Так, появилось пять свободных минут. Я просто закрыла глаза, прислонившись спиной к прохладной стене, стараясь расслабить напряжённые плечи. Но расслабиться не получалось. Из головы не выходила навязчивая как заноза, мысль, что вечером мне предстоит встреча с родителями. Сразу после работы. Не просто встреча, а вызов, явка с повинной в логово, которое я когда-то с таким трудом покинула. Придётся потратиться на такси туда и обратно — это вылетело бы в копеечку, почти в дневной заработок, но автобусы в их район ходили неохотно, а идти пешком от станции метро было далеко и неуютно по тёмным, пустынным улицам закрытого поселка. Перспектива меня не радовала. Был ли внутри страх? Конечно, холодный и скользкий, сжимающий желудок. Хотелось ли всё бросить и забыть, проигнорировать звонок Игоря? Ещё как. Но я знала, что это не сработает. Они нашли бы меня. Всегда находили.

Поток мрачных мыслей прервало появление Андрея. Я услышала скрип открывающейся двери, шаги и повернула голову в его сторону. Сегодня на нём был обычный черный пуховик, чуть потёртый на локтях, а в руке, как и вчера, он держал кожаную папку с бумагами. Его лицо было румяным от мороза, а волосы слегка взъерошены ветром. Увидев меня, он коротко улыбнулся, и это неожиданно растопило немного льда внутри.

— Привет, — сказала я, и мой голос прозвучал чуть хрипловато от долгого молчания.

— Привет, как ты? — спросил Андрей, приближаясь к нашему импровизированному столу — паре строительных козлов, накрытых листом ДСП. Он положил папку на поверхность, стряхнул снег с плеч.

— Пока справляюсь, — коротко ответила я, наблюдая, как он снимает куртку и усаживается. От него пахло морозом, свежим воздухом и чем-то ещё — кофе, наверное. Я тяжело вздохнула, глядя на разложенные планы: — Ну что, начнём? По электрике я им всё объяснила, осталось обсудить этот чёртов водопровод под умывальник.

Мы склонились над схемами. Андрей достал карандаш, начал что-то пояснять, его пальцы уверенно водили по бумаге. Я слушала, кивала, временами спорила. Работа, знакомые детали, его спокойный, деловой тон — всё это понемногу возвращало меня в сегодняшний день, отвлекало от вечернего кошмара. Так и прошло несколько часов в совместном обсуждении, подгонке, принятии решений.

К трём часам дня, когда рабочие ушли на перекур, а мы поставили последние галочки в списке на сегодня, мы устроили и свой небольшой перерыв. Андрей достал из рюкзака термос, налил в крышку-чашку тёмный ароматный кофе и протянул мне.

— Держи, согреешься. Здесь мерзлота.

— Спасибо, — я приняла чашку, обжигая ладони. Глоток горячего, крепкого напитка разлился приятным теплом. — Ты прям как волшебник с этим термосом.

Андрей усмехнулся, наливая себе.

— Завтра и послезавтра же выходные? — уточнил он, отхлёбывая кофе и глядя на меня поверх края чашки. — Имею в виду, тридцать первого и первого.

— Да, официальные. Рабочие выйдут только второго, — подтвердила я, делая ещё один глоток.

— Как отмечать будешь? С семьей? — поинтересовался он, и в его голосе не было праздного любопытства, скорее — осторожное участие.

Я чуть помолчала, глядя на пар, поднимающийся от чашки.

— Нет, с друзьями. Точнее, с друзьями моих друзей, — усмехнулась я, стараясь, чтобы смех прозвучал естественно. — У меня всего два близких друга: София и её парень Лёша. Они собирают небольшую компанию. А ты?

— Тоже с друзьями друзей, — рассмеялся Андрей, отставляя термос. — Только у нас будет вечеринка побольше, у товарища на загородной даче. А там, сама понимаешь, знакомые знакомых и так далее, народ набьётся как селедок в бочку.

— Ну, тогда по сравнению с тобой, я буду в узком, почти семейном кругу, — улыбнулась я в ответ, и эта улыбка на секунду была почти искренней.

В этот момент мой взгляд, блуждавший по комнате, упал на улицу за спиной Андрея. Большое окно, ещё не завешенное шторами, выходило на узкую тихую улочку. И улыбка мгновенно исчезла с моего лица, словно её сдуло ледяным порывом. К тротуару медленно, почти бесшумно, подъезжал чёрный Mercedes. Длинный, глянцевый, с тонированными стёклами. Я узнала его сразу. Такие же премиальные машины, всегда начищенные до зеркального блеска, стояли и в нашем гараже. Символ. Вечный контроль. Машина притормозила прямо напротив входа и замерла. Из неё никто не выходил, лишь лёгкий парок вырывался из выхлопной трубы на морозе. Но я понимала, что это значит. Они приехали. Это было сообщение. Я всегда на виду.

Я знала, что никогда не останусь одна, не исчезну, не растворюсь в этой новой, такой хрупкой реальности салона, друзей и простой работы. Кто-то всегда знал, где я: где работаю, по какой дороге иду после учебы, до скольки смены в кофейне, с кем общаюсь. Эта мысль, всегда сидевшая где-то на задворках сознания, теперь материализовалась в виде чёрного автомобиля за стеклом.

Я встала. Чашка с недопитым кофе пошатнулась, и несколько капель пролилось на чертёж. В этот момент в тишине помещения, нарушаемой лишь гулом обогревателя, зазвонил мой телефон. Вибрация была громкой, настойчивой. Я посмотрела на экран. «Игорь». Я сбросила вызов. Резко, почти с яростью ткнув в красную трубку. Сердце заколотилось где-то в горле. Схватила куртку с гвоздя и посмотрела на Андрея, который наблюдал за мной с нарастающим недоумением.

— Прости, пожалуйста, закрой сегодня помещение. Извини. Ты можешь выслать мне варианты по светильникам, я тебе всё перешлю вечером, — затараторила я, слова вылетали пулемётной очередью, спотыкаясь друг о друга.

Телефон зазвонил снова. Та же мелодия, та же настойчивая вибрация. Я не смотрела на экран.

— Спросишь мой номер у Елены, извини, я потом всё объясню, — второпях бросила я, выкладывая связку ключей на стол рядом с его папкой.

Я выбежала из салона, не надевая куртку, лишь на ходу натягивая один рукав, и направилась к задней дверце машины. Холодный воздух обжёг лёгкие. Дверца открылась сама, изнутри, беззвучно. Я заскочила внутрь, захлопнула дверь. Тепло и запах дорогой кожи, чистоты и какого-то тяжелого мужского парфюма ударили в нос.

Только теперь я увидела Игоря, также сидящего на заднем сиденье слева от меня. Его лицо было непроницаемым, взгляд холодным и оценивающим. По моему лицу, наверное, искажённому смесью страха, злости и растерянности, он всё понял без слов. Я мельком глянула в окно: Андрей стоял у входа в салон, видимо, выбежал вслед за мной. Он не подходил ближе, просто смотрел на машину, его фигура в теёмном пуховике казалась незначительной на фоне большого здания. Машина плавно, без рывка, уже начала движение, увозя меня от этого места, от этих пяти минут покоя, от чашки недопитого кофе. Я откинулась на спинку сиденья, закрыв глаза на секунду, пытаясь унять дрожь в руках. Потом повернула голову и встретилась взглядом с Игорем, который пристально, не отрываясь, смотрел в боковое окно на удаляющуюся фигуру Андрея.

— Коллега, — сухо, отрывисто сказала я, предвосхищая его неизбежный вопрос. Мой голос прозвучал чужим, сдавленным.

Игорь всегда интересовался моим окружением, знал моих немногочисленных друзей в лицо и по именам, владел всей информацией о них — где учатся, работают, кто их родители. Когда-то, в детстве, я принимала это за гиперопеку старшего брата, за заботу. Потом поняла: это была тотальная слежка, часть системы безопасности семьи, часть контроля, от которого я так отчаянно бежала. Заранее, ещё в салоне, переведя телефон в беззвучный режим, я теперь просто прикрыла глаза, отгородившись от него, от водителя в чёрной форме. Ехать предстояло немало, почти на другой конец города, в закрытый посёлок за кольцевой. Дорога промелькнула за окном как смутный, неясный сон — я не видела ни праздничных огней, ни спешащих по предновогодним делам людей, полностью уйдя в себя, в воспоминания о том самом дне, когда всё началось, когда я попыталась разорвать эту паутину.

***

Дождь тяжёлыми каплями стучал по крыше нашего дома, по листьям огромных клёнов в парке, по длинной асфальтированной подъездной дорожке.. Мне было семнадцать, и у меня был собранный рюкзак. Небольшой, спортивный, купленный когда-то для походов в горы, в которые мы так ни раз у и не съездили. В нём лежало самое необходимое: пара сменной одежды, туалетные принадлежности, паспорт, все наличные деньги, которые я смогла незаметно отложить за несколько месяцев, и старый ноутбук. Я стояла в прихожей, у массивной дубовой двери, и смотрела на мать, которая застала меня здесь. Она спускалась по лестнице, неся в руках вазу с только что срезанными орхидеями из оранжереи. Увидев меня с рюкзаком, в простой куртке и джинсах, а не в школьной форме или одном из тех нарядных платьев, что мне покупали для приёмов, она замерла. Ваза дрогнула в её руках.

— Эва? Куда это ты? Отец велел быть к шести, у нас гости из Милана…

— Мам, пожалуйста, отпусти меня. — Мой голос был тихим, но в нём не дрогнула ни одна нота. Я говорила, почти не шевеля губами, боясь, что нас услышат. — Я не нужна вам на этих приёмах, я не смогу делать всё это, сидеть с каменным лицом, улыбаться этим людям… ты же сама знаешь, как мне там плохо…

— Эва, ты же знаешь, что отец… — начала было она, и в её голосе послышалась знакомая, изматывающая нота беспомощности.

Мать всегда соглашалась с отцом, зная, что его решения не подлежат обсуждению, что любое противоречие грозит не её благополучию, а моему. Она любила его, странной, зависимой любовью, но любила и меня, и потому иногда в её глазах, когда отец не видел, проскальзывала неподдельная, глубокая печаль, когда она смотрела на свою дочь, всё больше отдаляющуюся от их мира.

— Скажи, что не видела меня. Скажи, что я в библиотеке, что задерживаюсь у репетитора. Скажи, что это неважно, что так будет меньше проблем, пожалуйста. — Я умоляла, и по моим щекам, вопреки всем обещаниям себе быть твёрдой, покатились одинокие, горячие слёзы. — Он поймёт, он… он согласится в конце концов. Ему будет спокойнее.

— Ты не сможешь вернуться, ты понимаешь это? — спросила мама, и её голос стал совсем тихим, шепотом. Она поставила вазу на консоль, подошла ближе. — Как ты будешь жить? У тебя нет профессии, ты не знаешь, как платить за квартиру, как…

Она намекала на мою неспособность к самостоятельной жизни, вскормленную годами изоляции и гиперконтроля. Но, вглядевшись в моё лицо, в глаза, полные не детского страха, а взрослой, выстраданной решимости, она что-то поняла. Или сдалась. Она медленно, почти незаметно кивнула. И отпустила меня. Однако в её глазах, в тот самый миг, когда она отступила от двери, не осталось ни прежнего беспокойства, ни той материнской печали — лишь пустое, ледяное равнодушие, как будто она только что закрыла какую-то внутреннюю дверь, за которой была я. Она сделала несколько шагов назад, к лестнице, и развернулась, чтобы уйти, не оглядываясь. Я выскользнула за дверь, ловко проскочив мимо замершего в нерешительности охранника у поста — молодого парня, который видел, как я плакала, и на мгновение опустил глаза, сделав вид, что проверяет рацию.

Тот побег был неудачным. Меня вернули через три дня. Но семя было посажено, и в следующий раз я смогла сбежать.

***

Машина плавно затормозила, вырвав меня из воспоминаний. Мы подъезжали к до боли знакомому месту. К дому, который должен был быть мне роднее всего на свете, но был лишь красивой, холодной тюрьмой. Двухэтажное здание в стиле неоклассицизма по-прежнему выглядело внушительно и недружелюбно. Серая мраморная отделка фасада даже в зимних сумерках отдавала синевой, безупречный, ухоженный участок с фигурно подстриженными кустарниками, укрытыми снегом, высокие кованые ворота с витым узором — всё это кричало о статусе, деньгах и недоступности, но для меня было слишком пафосным, слишком чужим, лишённым души. Ворота бесшумно разъехались. Машина плавно подкатила по начисто выметенной дорожке к парадному входу. На улице никого не было. Ни прислуги, выходившей встретить, ни матери на пороге. Видимо, встречать дочь, вернувшуюся не по своей воле, никто не собирался. Я горько усмехнулась этой мысли. «Всё по протоколу», — подумала я. Мы остановились. Водитель вышел, чтобы открыть мне дверь, но я уже сама толкнула её и вышла на холодный воздух.

Я замерла, подняв голову к окну на втором этаже, — там была моя бывшая комната. Шторы были плотно задёрнуты. Сердце бешено колотилось, и его стук отдавался в ушах гулом, заглушая даже тихий шелест ветра в елях. Накинув куртку на плечи, я посмотрела на Игоря, который встал рядом, застегивая перчатку. Его лицо в свете фонаря у входа было напряженным, брови слегка сведены.

— Ты готова? — спросил он с лёгкой, тут же погашенной профессиональной сдержанностью ноткой беспокойства. Не личного, а скорее оперативного: «Готова ли к миссии?».

— Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим, — буркнула я, пряча трясущиеся руки в карманы.

Мы вошли в дом. Прихожая была огромной, с высоченными потолками, от которых веяло холодом. Мой взгляд скользнул по знакомой массивной хрустальной люстре, которая сейчас казалась мне просто большой и безвкусной игрушкой по сравнению с исполинским, многоярусным светильником в гостиной — там всегда проходили официальные приёмы и деловые встречи. Меня от всего этого тошнило. Тошнило от того, как каждая деталь, каждый блестящий элемент кричал о власти и деньгах, и как за этим блеском скрывалась гниль. Я сняла куртку и повесила на вешалку слева, где всегда висела моя детская одежда. Игорь поступил так же, сняв пальто. Он бросил на меня короткий, оценивающий взгляд и направился вглубь дома, не снимая уличных ботинок. «Да, я отвыкла от этих дурацких правил», — мелькнуло у меня в голове. Я пошла за ним по пятам, по знакомому скользкому полу.

Войдя в гостиную, я остановилась на пороге, дав глазам привыкнуть к свету. Ничего не изменилось с того дня, как я сбежала. Все тот же гигантский, угнетающий бордовый диван, несколько строгих, как гроб, кресел из темного дерева и кожи, к которым в детстве было боязно прикоснуться, — они выглядели как музейные экспонаты, а не предметы для отдыха. На стенах в золочёных, тяжёлых рамах висели картины — безлюдные пейзажи и суровые портреты незнакомых людей. У меня никогда не было сомнений в их подлинности. Отец не позволил бы повесить в своем доме подделку, только настоящее, только инвестиция. Мраморный пол блестел до зеркального блеска, отражая огни люстры. Конечно, его мыли вручную, на коленях, — наши домработницы, Марина и Ольга, никогда не позволяли себе расслабиться, зная, что за малейшую пылинку, за малейшую оплошность их либо уволят без рекомендаций, либо заставят работать до изнеможения, лишая выходных. Когда я была маленькая, всегда их жалела, пыталась незаметно подсунуть шоколадку или помочь донести тяжёлое ведро, на что отец однажды холодно, при всём честном народе за ужином, сказал: «Ты выше их, Эванс. Ты не должна на них даже смотреть как на людей. А ты их жалеешь. Ты что, отброс, а не моя дочь? Или ты хочешь стать такой же?» Мне тогда было двенадцать.

Отец сидел в одном из кресел спиной к входу, глядя в камин, где трещали дрова. Он медленно, как бы нехотя, повернулся и окинул меня оценивающим, сканирующим взглядом с ног до головы. Его взгляд задержался на моих простых джинсах, на кроссовках, на вязаной кофте. Его губы, тонкие и бледные, искривились в едва заметной гримасе, словно он видел нечто отвратительное, недостойное находиться в его поле зрения. Обернувшись обратно к огню, он негромко, но так, чтобы было слышно, бросил в пространство: