Моя Дорогая Эва

Через минуту она вернулась, вручив мне толстое, пухлое одеяло-подстилку, пару тёплых пледов и ещё одно легкое одеяло для укрывания.

— Вот, должно хватить. Не замёрзнешь.

Я молча принял охапку. София отошла, явно довольная собой и наведённым порядком.

— А подушка..? — осторожно, уже почти смиренно, поинтересовался я.

— Хм... — промычала София, оглядывая комнату. — Сейчас!

Я повернулся. Эва уже сидела на своей узкой кровати, поджав под себя ноги, и смотрела на меня с невыразимым чувством — смесью раздражения, смущения и покорности судьбе. В руках она сжимала охапку пледов, будто маленькую крепость. Было очевидно, что ей отчаянно не хочется делить свое личное, интимное пространство с чужим мужчиной, но она не находила в себе сил открыто протестовать против воли подруги и сложившихся обстоятельств. Она молчала, и в этой тишине было больше красноречия, чем в любых словах.

— Вот подушка! — София вернулась и сунула мне в руки небольшую, мягкую декоративную подушечку в серой наволочке. — Раз уж ты на полу, то Лёша как-нибудь без подушки обойдётся. Ему и так хорошо. — Она рассмеялась. Ну спасибо, Лёха. Прям друг золотой. Забудешь тут...

— Все, ребята, спокойной ночи! Не шумите! — бросила напоследок София и закрыла за собой дверь в комнату, оставив меня наедине с Эвой и внезапно наступившей гулкой тишиной.

— Что ж... — начал я, озадаченно глядя на груду текстиля в руках и затем на голый пол у кровати. — Приступим, видимо.

Услышав скрип пружин, я обернулся. Эва встала и протянула руки:

— Давай сюда, я сама постелю, — сухо, без эмоций предложила она. — Ты только мешаться будешь.

Я отдал ей все, кроме подушки. Она принялась раскладывать вещи с методичной, почти военной аккуратностью. Сначала на пол легло одеяло-подстилка, затем один плед.

— Этого, конечно, не хватит, чтобы не замерзнуть до утра, — сказала она, глядя на своё творение, а не на меня. — Поэтому я дам тебе еще один плед, запасной. У нас окна старые, щели, продувает сильно, на полу особенно чувствуется.

Она ровно и аккуратно расстелила на полу второй плед, сверху — легкое одеяло, и еще один, более плотный. Получился многослойный «матрас». Положив на эту конструкцию мою подушку, она подошла к шкафу, открыла верхнюю антресоль и нащупала там один, но самый толстый, видимо зимний, плед из грубой шерсти. Расстелила его сверху, разгладила ладонью и, наконец, посмотрела на меня:

— Готово. Должно быть терпимо.

Не успел я поблагодарить, как Эва снова подошла к шкафу, достала оттуда какую-то сложенную домашнюю одежду и, не глядя на меня, быстрыми шагами вышла из комнаты — переодеваться, видимо, в ванной. Что ж... План есть план. Оставшись один, я осмотрелся, стараясь запомнить обстановку. Небольшой, почти школьный письменный стол с тремя ящиками. Шкаф-купе. Узкая односпальная кровать. Тумбочка. Ничего лишнего. Подойдя к столу, я бесшумно, на ощупь, открыл ящики один за другим. Верхний: канцелярия, ручки, скрепки, блокноты. Средний: тетради в линейку, планшет в чехле, клубок зарядок и наушники. Нижний: пусто. Повернулся к шкафу. Открыв первую дверцу, быстро, но внимательно пробежался взглядом по полкам: на нижней — обувь, аккуратно стоящие кроссовки и ботинки; выше — сложенные тёплые вещи, свитера; на самой верхней — рюкзак. Я быстро расстегнул его. Внутри лежала папка-скоросшиватель с бумагами. Ладно, листать их сейчас — долго и рискованно. Застегнув его, я открыл вторую дверцу — там висела одежда на вешалках: рубашки, несколько худи. Я аккуратно, бесшумно прощупал карманы на тех вещах, где они были — пусто, кроме пары бумажных салфеток в одном. Закрыл шкаф. Присел на корточки у тумбочки. Первый ящик: открытки, какие-то старые фото школьных лет, папка с рисунками. Не было времени разглядывать. Второй ящик: тут царил настоящий хаос из, казалось, ненужных вещей. Удлинитель, тройник, старый, с накипью, электрочайник, две толстые папки из жесткого картона. Не вынимая, я приоткрыл первую. В свете уличного фонаря, падающего из окна, мелькнули слова «Медицинская карта пациента» и фамилия «Эванс». И сама карта была очень объёмная, многолистовая. Вторая папка, судя по первой странице, была её продолжением, более поздними историями болезней. Я закрыл ящик, но рука, действуя почти на автомате, засунула её глубже, в самый угол, под клубок проводов. Пальцы нащупали что-то холодное, ребристое и металлическое. Чуть раздвинув провода, я в полумраке увидел магазин для патронов. Почти полный. А под ним, в углублении, лежал пистолет — компактный, узнаваемый «Глок-19». У меня был такой же, лет в шестнадцать, первый. Сердце застучало чаще, но не от страха, а от азарта охотника, напавшего на след. Я быстро, но тихо закрыл ящик, вернув всё как было. Заглянул под кровать — пусто, только лёгкий слой пыли. Услышав, как в коридоре захлопнулась дверь ванной, я мгновенно поднялся и отошёл к своему ложу. Дверь в комнату открылась. Эва вернулась, переодетая в серые, мешковатые спортивные штаны и чёрное, бесформенное худи с капюшоном. На ногах — те самые смешные тапочки с медведями. Она посмотрела на меня, застывшего на том же месте, где я и был, когда она уходила. Молча убрав вещи в шкаф, Эва прошла мимо, поправила покрывало на своей кровати, села на край и уставилась в пол.

— Наверное, спать в джинсах все-таки не очень удобно, — попытался я разрядить гнетущую обстановку, снимая куртку.

Взглянув на ее нахмуренное, сосредоточенное лицо в полутьме, я вдруг подумал с ледяной ясностью: а не пристрелит ли она меня, пока я буду спать? У неё же под рукой есть для этого всё необходимое. И мотивы, если она что-то подозревает.

— У меня есть спортивные штаны. Мужские, — неожиданно сказала она, не поднимая головы.

Я удивленно поднял бровь.

— Не мои, конечно, — она фыркнула, мельком увидев моё выражение. — Брат иногда оставался тут, если допоздна засиживался, вот и оставил на всякий случай. Новые, не ношенные. — Она подошла к шкафу, порылась на нижней полке и достала тёмно-синие тренировочные штаны из мягкой ткани. Протянула мне. — На, если хочешь.

Я взял их и, недолго думая, принялся расстегивать ремень на своих джинсах. Эва застыла с открытым ртом, явно не ожидая, что я стану переодеваться прямо при ней, в комнате.

— Да ладно тебе, не буду я бегать туда-сюда, — пробурчал я, скидывая джинсы и стоя в носках и боксерских шортах. — Всего лишь штаны. Ничего такого.

Девушка заметно покраснела, даже в тусклом свете это было видно, резко отвернулась и уставилась в стену, будто изучая рисунок обоев. Закончив, я уселся на свою «постель», опробуя её рукой. Довольно мягко. Эва уже лежала на кровати, свернувшись калачиком под одеялом и повернувшись к стене.

Тишина повисла густая, неудобная. Ее нужно было нарушить, направить в нужное русло.

— Слушай, я тут подумал, — заговорил, глядя в потолок. — А твой брат? В тот раз, когда... с тобой это случилось. Он что, не защищал тебя? Не пытался помочь?

Эва не ответила сразу. Потом я услышал, как она медленно перевернулась. Приподнялась на локте и повернулась ко мне. На её лице, освещеённом полоской света от уличного фонаря, застыло удивление и настороженность.

— Это... долгая и не очень приятная история, — медленно, с паузами, проговорила она. — А что ты спрашиваешь? — в её голосе послышалась холодная, стальная нотка.

— Просто интересно, — спокойно, нейтрально ответил я, глядя на неё прямо. — Ты сказала, что тебе никто не верил. Но брат... он же свой, семья. Разве он не вступился?

Она не отводила взгляд добрую минуту, изучая моё лицо, будто пытаясь прочесть скрытые мотивы. Я выдержал её взгляд, сохраняя выражение обычного, слегка уставшего любопытства. Я уже собрался поворачиваться на бок, делая вид, что тема закрыта, но она вдруг заговорила, тихо, но чётко:

— Он... он тогда был ещё подростком. Его самого запугали по полной программе. Сказали, что, если он пикнет, то будет хуже и мне, и ему. Он видел, как... как это произошло. Но ему пригрозили, что, если кому-то расскажет, меня «доделают» в больнице. И он молчал. До сих пор молчит. Считает это своей виной. — Эва сделала паузу. — И травма на ноге... Да, там же такой же шрам, как на руке, только больше.

Я кивнул, давая ей понять, что слушаю.

— Такой ужасный шрам? — беззлобно, с лёгким, притворным сожалением уточнил я.

— Такой же, как на руке. Только больше, длиннее и... грубее, шире. Но он там не один, рядом еще два поменьше, поэтому выглядит все это... действительно не очень эстетично. Как будто меня дикий зверь рвал. — Она говорила монотонно, как будто зачитывала диагноз.

— Мне жаль, что с тобой это случилось, — сказал я, вкладывая в голос максимум искренности, какую только мог изобразить. — И что ты до сих пор через это проходишь.

— Мне тоже жаль, — тихо, почти шёпотом, ответила она, и в этом шёпоте была такая бездонная усталость, что на мгновение мне стало почти неловко. — Мне тоже.

Она снова повернулась к стене, дав понять, что разговор окончен.

Я залез под одеяло, устроился поудобнее на своей импровизированной кровати. Она оказалось на удивление терпимой. В комнате было тихо, только слышалось ровное, чуть сдавленное дыхание Эвы. Единственное, о чйм я успел подумать перед тем, как сознание начало уплывать в сторону сна, было: «Она безобидная. Напуганная, травмированная, но не опасная. По крайней мере, пока». И эта мысль почему-то не принесла облегчения, а лишь оставила на языке странный привкус — смесь презрения к своей манипуляции и холодного удовлетворения от того, что план работает. Ключ был найден. Оставалось лишь осторожно повернуть его в замке.