Моя Дорогая Эва

Я отвернулась, снова глядя в окно.

— Мой отец… — начала я, но остановилась. Сделав пару вдохов, я продолжила: — Моему отцу я не нравилась. Любое неповиновение или отклонение от правил — и я получала наказание… — в ушах зазвенело. — Иногда он слишком увлекался, как и в тот раз. Я защищала лицо рукой, и это привело к тому, что он, видимо, не рассчитав силу, сломал мне её в нескольких местах… — в отражении я увидела, что Денис повернулся ко мне и пристально всматривается мне в лицо, но я продолжила: — Это была не единственная травма в тот день. У меня было сломано ещё и бедро… — я попыталась улыбнуться этому горькому воспоминанию. — Я периодами теряла сознание от боли, пока он не торопясь вёз меня в больницу. ДТП было, но оно не серьёзное. Но это было отцу на руку. Он ждал ГАИ и «скорую», пока я держалась за реальность. Меня забрала «скорая», сделали операции. Как я и сказала тогда, отец не давал врачам делать свою работу качественно. Он имел деньги и власть, чтобы работники и администрация больницы подчинились. Поэтому, спустя несколько дней меня выписали. Всё было загипсовано, а я не могла ходить. Нужна была долгая реабилитация, нужно было учиться ходить заново. Мне тогда было пятнадцать. Спустя время родители «сжалились» надо мной. Мой брат убедил их отправить меня в частную школу-интернат, где параллельно шло восстановление. Шрамы, естественно, уже никак не могли исправить, — проговорила я уже тише.

— А твоя мать? — так же тихо спросил Денис.

Я повернулась к нему. В его глазах не было холодности. Ему было интересно.

Набравшись смелости, я сказала:

— Она любила его. Подчинялась ему. Но любила и меня. Поэтому отпустила меня из дома, когда застукала меня на попытке сбежать, — алкоголь неплохо добавлял уверенности.

Мы молчали.

— Прости, не нужно было этого говорить, — выдавила я. — Я никому не рассказываю, знает только София. Вчера она мне сказала, что в этом нет ничего такого, и я не должна бояться сказать правду. Но это всё слишком странно. Я пыталась кому-то говорить, но люди считали меня… У всех свои проблемы, — закончила я. Взяв бокал, я уже было направилась прочь.

Денис чуть переместился, встав передо мной.

— А твоё лицо? — вдруг спросил он. — Тоже отец?

— Э… да, — ответила я.

— И почему ты, например, заявление на него не написала? — он продолжал тему, что было мне непонятно.

— У него есть деньги и власть, — повторила я.

— И ты с этим ничего не сделала? Наверняка же есть люди с большими деньгами, — видимо, размышлял вслух парень.

— Я хотела просто жить. Забыть про всё это.

— Лёша думал, что тебя обокрали, — вдруг произнёс Денис.

— Мне жаль, что так получилось, — ответила я.

В коридоре послышались шаги.

— Эй, Эванс, ты чего так долго? Пошли за стол, скоро уже полночь, — проговорила София.

— Ты Эванс? — чуть удивлённо прошептал парень.

Я посмотрела на него. Раз уж я ему и так много рассказала, то этот факт скрывать не было смысла. Я просто кивнула.

Я обошла Дениса, который смотрел то на меня, то на Софу.

— Я только надену кофту и подойду, — сказала я, проходя в свою комнату.

Глава 8

Денис

Мне было одиннадцать, когда отец объявил за завтраком, что мы едем в гости к его другу. Не к соседу или коллеге по гаражу, а к другу. У отца, человека сурового и немногословного, чья жизнь была чётко разделена на семью и работу, друзей почти не водилось. Поэтому его слова прозвучали как нечто из ряда вон выходящее.

Мы уселись в наш просторный, цвета мокрого асфальта, минивэн. Солнце того июльского дня било в лобовое стекло, заставляя отца щуриться. Я почему-то запомнил, что был в новых кроссовках — белых, с синими полосками. Мама подарила их за хорошее окончание пятого класса, а точнее, за то, что я не принес в дневнике ни единой записи о драке или замечания, несмотря на все сложности переходного возраста. Я был отличником, и эта награда — не просто обувь, а знак того, что они видят мои старания — была мне особенно дорога. Я старался не пачкать подошву о коврик.

Мама сидела на переднем сиденье, откинув голову на подголовник. Ее короткая, будто высеченная из темного янтаря стрижка, как всегда, была безупречна. Всю дорогу она тихонько напевала мелодию, звучавшую по радио — какую-то старую лирическую песню о любви. Отец, то и дело бросал на неё редкие взгляды, улыбаясь уголками губ — редкая, почти домашняя, мягкая улыбка. Любящие друг друга родители. Картина, от которой в груди становилось тепло и спокойно. Не у всех есть такое. Я знал это даже в свои одиннадцать, глядя на одноклассников с их вечно занятыми или ссорящимися родителями. Мой брат Андрей, сидевший слева от меня, уткнулся лбом в прохладное стекло и дулся, рисуя на запотевшем участке неразборчивые загогулины. Ему не купили обещанный телефон из-за двойки по математике, которую он принёс в последний день четверти. Уговор был уговором, отец в таких вещах не отступал. Андрей копил обиду, тихую и упрямую.

Час в дороге пролетел незаметно. Мы свернули с трассы, потом ещё раз, и въехали в тихий коттеджный поселок, где дома стояли не вплотную, а с достоинством, за высокими заборами. Мы подъехали к большому двухэтажному дому серого цвета, скорее даже стального, с огромными панорамными окнами. Для восприятия ребёнка, выросшего в панельной девятиэтажке, он казался настоящим замком из фантастического фильма. Автоматические ворота, тяжёлые, кованые, с изящным узором, медленно, со скрежетом и гулом, распахнулись, впуская нас внутрь. Я, как и брат минуту назад, прилип к окну, стараясь всё рассмотреть: идеальный газон, подстриженные кусты в виде шаров, вымощенные булыжником дорожки, ведущие вглубь сада, и даже маленький фонтан с каменной чашей. Это был иной мир.

Машина остановилась на гравийной площадке у парадного входа. Я осторожно открыл дверь и вышел на улицу. Июльская духота, густая и сладкая от запаха нагретой хвои и цветущих где-то вдали лип, обволокла меня, как ватное одеяло. Воздух звенел от стрекотни кузнечиков. Пока я разглядывал аккуратные, будто вычерченные по линейке, дорожки в саду, вся семья уже вышла из машины. Отец поправил воротник рубашки, мама провела рукой по волосам — бессознательные жесты легкого напряжения.

Мы направились к дому, но родители замерли у крыльца из тёмного полированного камня. Причина стала ясна мгновенно. С заднего двора, по извилистой садовой дорожке, бежала маленькая фигурка. Девочка лет шести, не больше. На её тонких, как у цапли, ножках были ярко-розовые сланцы, шлепавшие по плитке, и простые белые шорты, а сверху — нежно-розовая маечка с каким-то мультяшным принтом, уже плохо различимым. Снежно-белые, почти платиновые волосы были заплетены в две нетугие, уже расползающиеся косы. Она бежала, оглядываясь назад с озорным, испуганно-восторженным смехом, но, заметив нас, незнакомых людей, резко остановилась, будто врезалась в стекло. Глаза, огромные и синие, как васильки, широко раскрылись от удивления и смущения.

В этот момент тяжёлая дубовая дверь дома открылась беззвучно, на хорошо смазанных петлях. На пороге появился серьёзный, подтянутый мужчина лет тридцати пяти. Тёмные, почти чёрные брюки, безупречно белая рубашка с закатанными до локтей рукавами, открывавшими крепкие, жилистые предплечья. Лицо было строгим, с жёсткой линией скул, но в уголках глаз лежала сеточка морщин — может, от смеха, а может, от постоянного напряжения. За ним вышла женщина, высокая и стройная, с короткими светлыми, почти серебряными волосами, уложенными в простую, но элегантную причёску. На ней было лёгкое бирюзовое платье в мелкий цветочек, выглядевшее простым и дорогим одновременно. Мои родители двинулись им навстречу, и воздух наполнился сдержанными, деловыми радостными восклицаниями, обменом крепкими рукопожатиями и легкими, невесомыми объятиями — как между людьми, которые уважают друг друга, но не позволяют себе лишней фамильярности. Мы с братом так и остались в стороне, два островка детского непонимания в этом потоке взрослых ритуалов.

Я перевел взгляд на сад и увидел, что ту самую девочку за руку, крепко и властно, держала молодая женщина в строгом тёмно-синем платье и белом фартуке. Я сразу безошибочно понял, что это няня — на ней была такая же униформа, как у нашей, которая появилась у нас в прошлом году, когда отец стал больше работать и пропадать, а мама поступила на курсы. Девочка уже не смеялась, а смотрела на няню снизу вверх, что-то тихо и упрямо повторяя.

И тут из дома, словно вихрь, выбежал светловолосый паренек. Лет десяти-одиннадцати, в серой футболке с каким-то логотипом и тёмных, похожих на джинсы, брюках. Он резко затормозил, увидев нас, отдышался, сглатывая воздух, и, приняв максимально деловой, важный вид, подошёл к нашим родителям, явно копируя отцовскую манеру держаться.

Парень, мой ровесник, с серьёзным, сосредоточенным видом протянул руку моему отцу:

— Здравствуйте! Меня зовут Игорь Эванс.

Его голос прозвучал чуть выше, чем он, вероятно, хотел, но твёрдо. Все взрослые улыбнулись этой трогательной, наигранной взрослой серьёзности. Улыбки были добрыми, тёплыми. Кроме нас с Андреем. Андрей фыркнул, а я просто наблюдал, заинтригованный.

Мой отец, с лёгкой, одобрительной усмешкой в глазах, пожал его руку так же крепко и уважительно, как и руку взрослого мужчины.

— Приятно познакомиться, Игорь. Меня зовут Сергей Мерцов. — Затем он по-доброму, чуть грубовато потрепал мальчика по коротко остриженным светлым волосам. Искусственная важность, как маска, мгновенно спала с лица Игоря, сменившись смущённой, но до краев довольной улыбкой. Он явно поймал себя на том, что его приняли всерьёз.

— Мальчишки, вы чего стоите? Проходите уже в дом, не стесняйтесь! — окликнула нас улыбающаяся мама, и вся компания, продолжая обмениваться фразами, двинулась внутрь в прохладный, пахнущий свежестью и дорогим деревом полумрак холла.

***

Я стоял посреди чужой, уютной и такой обыденной кухни, и в голове не укладывалось простая, оглушительная истина: Эва. Эванс. Мы знали, разумеется, что у старика Эванса есть сын и дочь. Информация собиралась по крупицам, как всегда: слухи, обрывочные данные, случайные упоминания. Но сведений о девочке было ничтожно мало — лишь приблизительный возраст, цвет волос и глаз, да и то не точно. О брате мы знали чуть больше — имя, примерный круг интересов, но его фотографий в открытом доступе не было, их тщательно вычищали. Отец оберегал семью от посторонних глаз. Теперь-то я понял, почему тот парень, приходивший к Эве в первый мой визит — тот самый Игорь, — так пристально, почти изучающе на меня уставился. Мои-то фото, фотографии сына Сергея Мерцова, пусть и не самого публичного человека, найти было проще простого. И семейная история, которой Эва со мной поделилась, — об отце, о запретах, о страхе — обрела новые, пугающие, кристально ясные очертания. Это был не просто рассказ о строгом родителе. Это был пазл, и я только что вставил в него центральную деталь.

Только вчера поздно ночью, на рассвете, я вернулся домой. Совсем без сил, с тяжестью в каждой мышце и странной пустотой за грудной костью, которая появляется после адреналина, когда он уходит, не оставляя взамен ничего, кроме усталости. Тогда-то Лёша и выловил момент, чтобы узнать, как у меня все прошло. Лёха знал обо мне слишком много, но я мог ему доверять безгранично, как доверяют лишь тому, кто не раз прикрывал твою спину под огнём. Наша дружба тянулась еще со школьной скамьи, с тех пор, когда все проблемы решались кулаками за гаражами, а главным богатством была свобода до позднего вечера. Уже в институте, наблюдая за моими странными «подработками», внезапными отлучками и новыми, необъяснимыми для простого студента, навыками, он начал понимать, что «бизнес» моей семьи непрост. Он видел мои исчезновения на неделю, странные звонки, на которые я выходил в другую комнату, и шрамы, которые не появляются на ровном месте от падения с велосипеда. И вместо того, чтобы отступить, испугаться, сделать вид, что не замечает, он стал моим щитом в обычной жизни. Лёха покрывал меня перед преподавателями, придумывал правдоподобные, детализированные отмазки для общих знакомых, а однажды, когда дело запахло жареным по-настоящему и мне нужна была пара глаз и рук, которым я мог верить, поехал со мной. Его умение разбираться в любой технике — от капризных автомобильных двигателей до сложной подслушивающей электроники — оказалось как нельзя кстати. С оружием у него тоже проблем не возникло — холодный, почти математический расчёт и твёрдая, не дрогнувшая в нужный момент рука делали его надёжным тылом. После этого я перестал что-либо скрывать. Он прошёл через огонь и воду рядом со мной, видел слишком много, чтобы я мог или хотел его подвести. Он был моей единственной нитью в ту, другую, нормальную жизнь.

Если она была у родителей вчера, сразу после нашего задания, значит, старик Эванс уже готовил ответный ход, сводил концы с концами. Тогда, двое суток назад, выяснилось, что данные о предстоящей крупной сделке с «VIP-клиентом» утекли. Наши хакеры, конечно, отработали на совесть, вычислили IP, нашли слабое звено в цепи, но результат нас не обрадовал, а насторожил. Всё было слишком очевидно. Координаты источника взлома были как на ладони — старый заброшенный склад, о котором даже бомжи забыли. Слишком быстро, слишком легко, будто нам специально подсунули эту ниточку. Но выбора не было — игнорировать утечку нельзя. Мы выдвинулись на место небольшой, проверенной группой.

Дорога заняла почти сутки, с учётом подготовки и объездов. Пока мы добрались до указанного адреса, опустилась ночь, команда уже была измотана дорогой и нервным ожиданием, но медлить было нельзя. Взломав ржавую, но все ещё крепкую железную дверь, мы с первых секунд поняли, почему все было так просто. Нас ждали. Группа вооруженных людей, человек на десять больше нас, заняла оборону внутри. Но их «оборона» была похожа на постановку плохого боевика. Ликвидировать их было несложно — большинство выглядели слишком молодыми, необстрелянными, будто впервые держали в руках автоматы, купленные на чёрном рынке. У нас не было выбора: они стреляли. Мы попытались допросить пару «языков», оставшихся в живых, но они, словно впервые видя настоящее оружие и кровь, тряслись от животного страха и лишь бессвязно молили о быстрой смерти, не в силах выдать ничего внятного. Что ж, они знали, куда их послали и на что. Следующий день ушел на «зачистку», уничтожение следов, и ещё один — на дорогу назад, молчаливую, каждый наедине со своими мыслями. Утечку мы, конечно, остановили, усилив защиту, но осадочек остался тяжёлый. Это была не победа, а ловушка, в которую мы едва не попались с головой. Нас хотели задержать, отвлечь, возможно, даже потрепать, но не уничтожить. Предупреждение. Или тест.

И теперь, глядя на эту самую Эву Эванс, я снова вернулся к детскому воспоминанию, пытаясь выудить из памяти чёткий образ той маленькой, испуганной девочки с белыми косами. Что ж, выходит, эта Эва с её тихим голосом, шрамами не так проста, как пытается казаться. Хочет она того или нет, она вписана в дела своей семьи кровью и родством. Если не напрямую, то через брата, у которого, я был уверен, язык не дурак, и который явно что-то знает или догадывается. Она — слабое место, точка доступа. Нужно будет присмотреться к ней повнимательнее. Она может стать ключом, лазейкой в хорошо охраняемую крепость под названием «семья Эванс». Что, если я попробую войти к ней в доверие? Ситуация складывается почти идеально, сама судьба подталкивает: мой друг, как нарочно, всерьёз увлёкся Софией, её лучшей и, кажется, единственной подругой. Раньше я отмахивался от его настойчивых предложений посидеть вчетвером, съездить куда-нибудь, предпочитая тренировки, одиночество или дела, но сейчас... Согласиться — это же логично? Естественное развитие событий. И не вызовет подозрений ни у кого, даже у бдительного Игоря.

Можно, конечно, попытаться разыграть измученную романтикой историю «любви с первого взгляда», но это провальная, детская идея. С её-то семейными травмами, с её стенами, которые она возвела вокруг себя, она вряд ли бросится в объятия первому встречному красивому парню. Слишком осторожна. А вот стать «другом парня её подруги», сначала просто знакомым, потом — своим человеком в их маленькой компании — куда естественнее, безопаснее для Эвы. Возможно, получится притвориться и её другом, раз уж она рассказала мне что-то личное, сокровенное. Я ведь слышал, как она учила того несчастного Стаса на кухне: «Узнавай ее, спроси, как дела, что нравится». Наивная, но работающая тактика. Нужно просто действовать по её же схеме, но с чёткой целью: надавить на больные темы, аккуратно, копнуть глубже в травмы и комплексы. А комплексы у неё точно есть, они лежат на поверхности. Уверенная в себе, цельная девушка не стала бы так переживать из-за мнения окружающих, из-за шрамов, из-за своей одежды, не пряталась бы в балахонах. Она сама сказала, что продолжает всё скрывать. В этом и есть её уязвимость. Или... возможно, я усложняю? Может, проще будет просто установить слежку, прослушку? Ведь если она что-то скрывает, если она в курсе дел семьи или является их невольной хранительницей, рано или поздно это проявится в разговорах, звонках, действиях. Нужно лишь терпение и возможность быть рядом, чтобы это заметить. А возможность как раз предоставляется.

Мой поток мыслей, тёмный и извилистый, прервал резкий голос Лёши:

— Эй, Дэн. Вставай, отключился совсем!

Я обернулся, моргнув, как будто вынырнул из глубокой воды. Все стояли вокруг стола с бокалами в руках и смотрели на меня. Я выглядел полным идиотом, единственным, кто пропустил момент всеобщего ожидания.

Я поднялся, торопливо протянув свой бокал, который кто-то предусмотрительно вручил мне ещё минуту назад. Начался размеренный, торжественный бой курантов, знакомый до боли с детства. Сначала все считали тихо, каждый про себя, а потом, как по команде, когда до нуля оставались секунды, хором, с улыбками крикнули:

— Три...

— Два...

— Один!

— С Новым годом!

Звон хрусталя, смех, первые, неловкие объятия. Я чокнулся с Лёшей, потом с Софией. Эва стояла чуть в стороне, улыбаясь сдержанно, и я просто кивнул ей, подняв бокал. Она ответила тем же. Её взгляд скользнул по мне быстро, оценивающе, будто она тоже что-то вычисляла.

Через полчаса мы стояли во дворе, за домом. Воздух был морозным, колючим, и снег хрустел под ногами, как чистый сахар. С Лёшей мы возились, устанавливая в сугроб принесенную им пиротехнику — несколько мощных римских свечей и небольшую батарею салютов. Девчонки стояли поодаль, кутаясь в пуховики и ожидая результата, их лица были раскрасневшимися от мороза и выпивки. Проковырявшись с капризным, сыроватым фитилем минут пять, мы наконец-то подожгли его. Синяя искра побежала по шнуру. Мы с Лёшей бросились прочь от дымящейся конструкции к девушкам, смеясь и поскальзываясь.

Подбегая, я наступил на скрытую под снегом обледенелую кочку. Чуть проскользив, я задел ногой Эву, которая как раз сделала шаг назад, из-за чего грохнулся на спину сам, а она, потеряв равновесие, инстинктивно вцепилась в рукав Софии и потянула её за собой, так что все трое в смешной, нелепой куче рухнули в мягкий, холодный снег.

В этот самый момент салют с резким, оглушительным хлопком ударил в небо, рассыпавшись над нами ослепительным, разноцветным звездопадом. Зелёные, красные, золотые шары распускались в тишине зимней ночи с нежным шипением, освещая всё вокруг призрачным, мерцающим светом. Лёша, глядя на нашу распластанную на снегу троицу, залился искренним, громким смехом. Первой его подхватила София, выбираясь из-под Эвы и отряхивая снег с капюшона. Затем, еле слышно, смущённо, рассмеялась и сама Эва, всё ещё лёжа на спине.

Я приподнялся, усевшись на снегу, чувствуя холодную влагу, просачивающуюся сквозь джинсы. Повернул голову и увидел, что Эва не торопится вставать. Она лежала, улыбаясь уже свободнее, и смотрела в небо, где бушевал фейерверк, оставляя за собой дымные следы. Я тоже запрокинул голову, следя за последними огненными россыпями, но взгляд снова потянулся к ней. В отражении салюта в её широко раскрытых глазах было что-то волшебное и неуловимое — не просто блики, а целая буря чувств: детский восторг, грусть, удивление. Это было куда более живое и глубокое, чем просто красивые огни в небе. Мгновение она выглядела той самой маленькой девочкой из сада, беззащитной и настоящей. Поймав себя на этой мысли, я резко, почти грубо, поднялся и начал отряхиваться, сбивая снег с рукавов. Потом протянул ей руку. Она посмотрела на мою ладонь, затем на лицо, и улыбка, всё ещё не сошедшая с её губ, стала лишь тише, задумчивее. Схватившись за мою руку, она легко поднялась, но тут же, будто спохватившись, отвернулась ко мне спиной, продолжая следить за последними, затухающими вспышками в небе, будто стесняясь этого мимолетного контакта.

Вернувшись в квартиру, нагнавшую за время нашего отсутствия уютную, сонную теплоту, мы разошлись, как по негласному уговору. Девчонки устроились на кухне, доливая чай в чашки, о чём-то оживленно болтая и смеясь над нашим падением. Мы с Лёшей расположились в комнате, на том же диване. Он включил тихую музыку — что-то инструментальное, фоновое.

— Ну и как тебе? — резко, без предисловий, спросил друг, протягивая мне банку холодного пива.

— Ты о чем? — я притворился, что не понял.

— О праздновании Нового года не в каком-нибудь навороченном клубе с танцами и толпой, а вот так, по-домашнему, — усмехнулся Леха, делая ударение на последних словах.

— Знаешь... — начал я было с привычной шуткой, отмазкой, но, вспомнив свой план, остановился и сказал искренне: — Не так уж и плохо. Даже... нормально. Спокойно.

Лёша внимательно посмотрел на меня, но ничего не добавил, просто кивнул.

Посидев ещё, болтая о всякой ерунде — планах на январь, смешных случаях из прошлого, — мы заметили, что уже около трёх ночи. За стеной стихли голоса, потом послышался звук посуды. Девочки начали собирать тарелки и бокалы со стола, что-то ставя в раковину с негромким звоном, что-то убирая в холодильник. Мы вышли им навстречу, отнесли стол и стулья обратно на кухню, отчего комната снова стала крошечной, но по-домашнему уютной. Эва сидела на стуле у окна, отвернувшись к тёмному стеклу, в котором отражалась только наша комната, и курила, выпуская струйки дыма в приоткрытую форточку. Она казалась совершенно отрешённой, погружённой в свои мысли и не замечавшей никого вокруг. София, сидя на подоконнике рядом, сладко, по-кошачьи зевнула:

— Так, народ, я отключаюсь. Пора укладываться, а то завтра, то есть сегодня, как зомби будем.

Эва повернулась к ней, затушив сигарету в старой пепельнице-ракушке:

— Кстати, да. Как разместимся? План есть?

— Ну, я думаю, логично, что мы с Лёшей на диване, — София обняла за талию подошедшего Лёху. — А Денису постелем на полу в твоей комнате.

Мои брови поползли вверх от такого прямолинейного планирования. Эва нахмурилась, посмотрела на меня быстрым, оценивающим взглядом, потом на подругу.

— А что? — парировала София, поймав её взгляд. — Или вы, парни, хотите, чтобы девочки спали на полу, уступив вам место? Или все вместе вповалку на диване?

— Меня всё устраивает, — тут же, с готовностью подхватил Лёша, обнимая Софию за плечи и смотря на неё так, будто она предложила райский уголок. Ещё бы его что-то не устраивало — его же не отправляют спать на холодный пол в комнату к практически незнакомой девушке.

— У меня в комнате очень мало места... — тихо, почти вполголоса, попыталась возразить Эва, явно не в восторге от плана подруги.

— Ничего, нормально разместимся! Ты же не против, Дэн? — уверенно, как танк, заявила София и, не дожидаясь ответа, направилась в комнату, будто начинала военную операцию.