Моя Дорогая Эва

Мария Анро

Моя Дорогая Эва

Пролог

Мне холодно. Не просто холодно — это всепоглощающий, пронизывающий до самых костей мороз, который, кажется, выжигает изнутри всё тепло, всю жизнь. Я бегу по снегу, и каждый мой шаг — это пытка. Сознание затуманено, будто кто-то натянул на мозг толстую, мокрую пелену. Мысли путаются, сбиваются в клубок, из которого торчит лишь один острый конец — паника. Абсолютная, животная паника. Я мокрая насквозь. Холодная вода просочилась сквозь тонкую ткань джинсов, облепила голые щиколотки, забилась под ногти на босых ногах, которые уже не чувствуют ни усталости, ни боли — они просто деревянные, непослушные колоды, которые я с нечеловеческим усилием переставляю, проваливаясь в рыхлую, предательскую массу.

На мне нет обуви. Нет куртки. Только джинсы и тонкая кофта, которая теперь, промокшая, облепила тело ледяным саваном и не греет, а лишь отнимает последние крохи тепла. Воздух такой холодный, что каждый вдох обжигает лёгкие, и давит на глаза, заставляя их безостановочно слезиться. Слёзы смешиваются с талой водой на лице, и мир передо мной плывёт, размывается в серо-белую картинку ночного города. Тени от голых деревьев кажутся длинными, тощими руками, тянущимися из-под земли, чтобы схватить за лодыжки.

Я спотыкаюсь, и земля внезапно уходит из-под ног. Я падаю на колени, вгрызаясь в снег ладонями. Руки — все в мелких, рваных ранах. Я не помню, как их получила. Может, о лед, может, осколки стекла там, в том аду, из которого я вырвалась. Но сейчас, в объятиях холода, я их не чувствую. Только лёгкое, отдалённое жжение где-то на границе сознания и онемения. Боль — это роскошь для тех, чьё тело ещё способно чувствовать. Моё тело чувствует только холод.

«Встать. Нужно встать. Ещё чуть-чуть. Ещё немного. Я близко. Мне нужно добежать. Быстрее. Нужно добежать».

Этот обрывчатый, навязчивый ритм стучит в висках, заменяя собою сердцебиение. Я пытаюсь оттолкнуться, но ноги, эти предательские колоды, не слушаются. Они подкашиваются, и я снова оседаю в снег. Джинсы моментально пропитываются ледяной влагой. Холод проникает глубже, достигая самых костей таза. «Я не спасла его». Мысль не звучит, она просто есть — огромная, чёрная, бездонная дыра в центре всего. Я не смогла помочь ему. Он остался там. Он лежит там один, в темноте, и уже явно не почувствует ни этого пронзительного холода, ни тепла, если бы оно вдруг явилось.

Я сделала отчаянный рывок. Какая-то неведомая сила, последний резерв, выданный телом на отчаянный побег. Я встаю. Каждое движение требует невероятного напряжения мышц пресса, спины, бёдер. Я еле перебираю ногами, стараюсь ускориться. Сил нет. Дыхание рвётся из горла клочьями пара. Я устала. Я замерзла. А он… А он уже ничего не чувствует. Это знание — самый страшный холод, проникающий глубже любого мороза.

И вдруг — движение впереди. Из-за угла старого кирпичного дома появляются две фигуры. Они идут навстречу, смеясь о чём-то своём, мирном, далёком. Двое. В тёмных, почти чёрных пуховиках. Они явно не ожидали увидеть здесь, в этом тихом переулке засыпающего спального района, такую картину: полубезумная девушка, босиком по снегу, в промокшей насквозь одежде.

Они останавливаются. Смех обрывается. Молодые люди смотрят широко раскрытыми глазами. Я не могу разглядеть их лиц – они в тени, а мои глаза застилают слёзы и пелена усталости. Но они меня видят отлично. И я замечаю, как выражение беззаботного любопытства на лице того, что ближе, сменяется сначала недоумением, потом шоком, а затем – внезапным, щемящим узнаванием.

— Эй! — его голос пробивается сквозь шум в моих ушах, звучит неестественно громко в давящей тишине переулка. — Эй, что с тобой?

Он делает несколько осторожных шагов ко мне. Я не узнаю ни его, ни голос. Мир сузился до тоннеля, в конце которого — безопасность, дом, а сейчас на пути стоят эти двое. Они — препятствие. Или спасение? Мозг отказывается анализировать.

Второй парень остаётся чуть в стороне. Он не двигается, его поза выражает настороженность и даже брезгливость. Он озирается по сторонам, как бы проверяя, не засада ли это, не спектакль. Его друг продолжает говорить, приближаясь:

— Ты в порядке? Ты… Боже, ты вся мокрая. Где твоя обувь? Ты замёрзнешь насмерть!

Вопросы сыплются один за другим, но они не долетают до меня целиком. Они разбиваются о непрекращающийся звон в ушах — высокий, пронзительный. В глазах темнеет, плывут чёмные пятна. В лёгких — холод, будто я наглоталась осколков льда. Мне нужно идти. Нужно дойти и рассказать всё. Он ответит за всё. Он должен ответить. Я должна это сделать. Я должна…

— Эй, по-моему, она под чем-то, — говорит тот, что держится в стороне. Голос его тише, но отчётливо слышен в морозном воздухе. В нём нет сочувствия, только тревога и желание поскорее убраться отсюда, не ввязываться в проблемы. — Давай уже позвоним в «скорую» и всё.

«Под чем-то». Слова долетают до сознания сквозь толщу льда. Что он имеет в виду? Наркотики? Смешно. О, как смешно. Если бы у меня были силы, я бы рассмеялась. У меня в организме только адреналин, который уже на исходе, и боль. Невыносимая, вселенская боль.

Я с трудом поднимаю руку, будто она весит центнер, и прикладываю ладонь ко лбу. Кожа горячая, а пальцы ледяные. Когда я отвожу руку, на подушечках пальцев, смешавшись с грязью и талым снегом, алеет яркая, алая полоска. Кровь. Значит, я всё-таки поранилась.

— Эва, — говорит первый парень, и его голос звучит уже совсем по-другому — мягко, настойчиво, без паники. Он осторожно берёт меня за плечи, стараясь не дать упасть. Его прикосновение почти горячее сквозь мокрую ткань. — Эва, послушай меня. Скажи, что случилось? Ты меня узнаёшь?

Откуда он знает моё имя неважно. Важно — донести. Пока я ещё на ногах. Пока не отключилась. Собрать все силы. Все мысли, все осколки сознания в один острый, режущий кулак.

Я поднимаю на парня взгляд. Глазам больно фокусироваться. Я открываю рот, и губы, потрескавшиеся от холода, с трудом слушаются. Воздух выходит с хрипом, и я произношу три слова. Три слова, которые являются кратким описанием всего ужаса, всей потери, всей несправедливости, что обрушилась на мир. Голос мой хриплый, срывающийся, тихий, но в тишине переулка он звучит громче выстрела:

— Они убили его.

И всё. Кончилось. Батарейка села. Свет в тоннеле гаснет. Ноги окончательно подкашиваются, и я падаю, но не на колючий снег, а в чьи-то руки, которые резко подхватывают меня.

Тьма. Густая, беспросветная, без снов и мыслей.

Глава 1

Эва

Я всегда была «недостаточна». Это слово, словно клеймо, впечаталось в моё самоощущение с подросткового возраста, а может, и раньше. Недостаточно красива — эту оценку я считывала не с прямоты чужих слов, а с быстрых, скользящих взглядов, задерживающихся на моих подругах и лишь мельком касающихся меня. Недостаточно умна — этот вердикт выносили неумолимые цифры в зачётке и вечное «твёрдая четвёрка», редко перерастающая в пятёрку, да и то по предметам, которые никому, кроме преподавателя, не были интересны. Я была «средней». Не фоном, но и не главным героем картины. Не молчаливой тенью в углу, но и не той, чей смех слышен за три стола. Устраивало ли это меня? В каком-то извращённом смысле — да. В этой серой зоне было безопасно, предсказуемо. Загонялась ли я из-за этого? О, да. Каждая внутренняя встряска, каждый приступ рефлексии в три часа ночи был именно об этом. О том, что «сойдёт» — самое обидное слово. И абсолютно неважно, касается оно годовой оценки, нового платья или чёртового макияжа, который всё равно не скрывает бледность кожи и усталость под глазами.

Учеба на третьем курсе университета давалась мне с трудом. Как же я хотела сюда поступить! Правда, если копнуть глубже, желание это питалось не столько страстью к будущей профессии, сколько отчаянным бегством от всего, что было до. Я не была сильна в точных науках: цифры в учебниках по математике расплывались в тревожный туман, законы физики казались злой шуткой мироздания, а одна мысль о химических формулах и таблице Менделеева вызывала тихую, но отчётливую панику. Гуманитарные науки? Ну, тут было чуть лучше. Сочинения я писала без мук творчества, но и без особого блеска, методично собирая аргументы, как бухгалтер сводит дебет с кредитом. Литературу же, со всей её страстной многословностью, я просто не любила — слишком много эмоций, слишком много претензий к глубине. И вот этот побег от всего, что требовало либо железной логики, либо пламенного сердца, привёл меня на фамильярно звучащее направление «Реклама и связи с общественностью». Что-то среднее. Не наука, но и не чистое творчество. «Сойдёт», — подумала я тогда. И вот теперь, на третьем курсе, я пожинала плоды этого выбора: горы скучных теорий, препарирование чужих успешных кейсов и тоскливое ощущение, что я учусь быть профессиональной посредственностью, человеком, который должен нравиться всем и сразу, не имея при этом собственного чёткого лица.

— Эванс Эва, — раздался ровный, лишённый всяких эмоций голос Анастасии Александровны, прозвучавший как приговор в тишине полупустой аудитории. — Сессия сдана на «удовлетворительно».

Я кивнула. Опять. Золотая середина моей академической жизни. Не провал, чтобы бить тревогу, и не успех, чтобы им гордиться. Проходной балл в следующую, неизвестно зачем нужную, жизнь.

Эванс Эва. Да, именно так. Не Эвелина, не Ангелина, не даже просто Ева. Полное, двусложное, слегка вычурное. Почему мои родители сочли нужным наградить меня именно таким именем? В их объяснениях сквозила претензия на уникальность, плохо понятая и потому неуклюже воплощённая. Фамилия отца, Эванс, в его устах звучала «элитно», с придыханием и отзвуками неких былых побед. От кого именно он её унаследовал, история была мутной. Вроде прапрапрабабушка, которая в смутные времена умудрилась перебраться в США, работать там горничной или, по другой версии, медсестрой, встретила прапрапрадеда, такого же растерянного эмигранта. Их возвращение в Россию обросло легендами о тоске по родине, но мне всегда казалось, что их просто выгнали с чужой земли за ненадобностью. Так или иначе, фамилия прижилась, а вот английский язык в семье благополучно выветрился уже к моменту моего рождения. Ирония судьбы: Эванс из московской пятиэтажки, не способная связать и трёх слов на языке своих теоретических предков. Отец, однако, любил говорить за семейным ужином: «Мы, Эвансы, должны соответствовать». Соответствовать чему — оставалось загадкой.

— Счастливых праздников, — уже более мягко заключила Анастасия Александровна, закрывая журнал.

В аудитории мгновенно поднялся гул, скрип стульев, шелест страниц и сумок. Все торопились вырваться на свободу, в предновогоднюю Москву, залитую уже вечерними огнями. Я, не спеша, почти бережно, уложила в потёртый рюкзак конспекты, ручку и пачку салфеток. Мои движения были медленными, будто я пыталась оттянуть момент, когда нужно будет встать и выйти в этот холодный, требовательный мир.

— Ну что, сегодня пешком? — раздался звонкий голос прямо у моего уха. Я вздрогнула. София уже стояла рядом, пританцовывая от нетерпения, её зелёные глаза сияли как два изумруда в обрамлении густых тёмных ресниц. — Ты посмотри, как красиво! Снег хлопьями валит, просто сказка!

Она кинула взгляд в окно, запотевшее от разницы температур, и я невольно сравнила её оживленный, яркий силуэт со своим отражением в тёмном стекле. На её фоне я и правда была серой мышкой: бледная, почти прозрачная кожа, волосы цвета выгоревшего льна, собранные в небрежный хвост, и глаза неопределённого серо-голубого оттенка, который менялся в зависимости от освещения, но никогда не становился по-настоящему ярким.

— Там же холодно, — жалобно выдохнула я, натягивая старый, но верный пуховик, который уже лет пять как потерял былую пушистость. — Может, все-таки потратимся на такси? До остановки далеко, а на улице минус двадцать, наверное.

— Ага, а за продукты ты заплатишь? — Софа повернулась ко мне, и на её лице я увидела знакомую смесь практицизма и лёгкого укора. — Не забывай, скоро Новый год, придётся потратиться даже на скромный стол, так ещё и подработку на праздники срочно искать. У меня пока ничего.

У меня-то как раз была. Но я не сказала об этом сразу, позволив чувству вины — за своё относительное «благополучие», за то, что мне удалось устроиться хоть куда-то — слегка пощекотать нервы. Софа была не из Москвы. Её семья жила в маленьком посёлке под Нижним Новгородом, и ей, гордой и принципиальной, совесть не позволяла выпрашивать у родителей деньги, которые им и самим были нужны. «Они и так на мою учёбу последнее отдают», — часто говорила она. Мы снимали вместе квартиру в старом панельном доме на окраине — это было дешевле, чем общежитие, и давало иллюзию взрослой жизни. Квартира была, в принципе, неплохой, если закрывать глаза на детали. А деталей было много: в прихожей от стены отклеился длинный язык обоев с ржавыми разводами от когда-то протекшей трубы, окна в моей комнате нагло подвывали на ветру. В общем, типичный набор «излишков» дешёвого жилья, которые сначала раздражают, потом становятся частью быта, а потом начинают казаться символами всей твоей неустроенной жизни.

— Ладно, пешком, так пешком, — сдалась я, наматывая шарф до самых глаз.

Дорога заняла около тридцати минут молчаливого пробирания через сугробы под колючим снегом, забивающимся под воротник. Мы шли, глядя под ноги, изредка перебрасываясь короткими отрывистыми фразами о мелочах. София пыталась строить планы на каникулы, я односложно отвечала. В голове крутились мысли о предстоящей подработке. Я нашла её через сайт объявлений. Некая женщина открывала в центре салон красоты «нового формата» и искала помощницу «на все руки». В обязанности входило буквально всё: от встречи грузовиков с оборудованием и мытья полов до помощи с декором, поиска мастеров через соцсети и приёма телефонных звонков. Работа на износ, с утра до позднего вечера, почти без выходных. Но платили, по меркам студенческих подработок, очень даже достойно. И я, скрепя сердце, уже согласилась. Деваться было некуда.

Наконец мы, обледеневшие и уставшие, ввалились в нашу квартирку. Запах старых полов, пыли и вчерашней яичницы встретил нас как родной. Я, с трудом шевеля закоченевшими пальцами, сняла промокшие сапоги, повесила пуховик на вечно падающую вешалку и, надев растоптанные тапочки, поплелась на кухню. Прошла мимо стола, заваленного утренними чашками с кофейной гущей на дне и крошками печенья. Смотреть на этот бардак даже сил не было, и я потянулась к подоконнику, где между горшками с зачахшими геранями лежала пачка сигарет и пластмассовая зажигалка. Прикурила, сделала первую, глубокую, обжигающую затяжку. Никотиновый удар по мозгам был почти физическим облегчением. Тяжёлая неделя, да и весь семестр позади. Можно выдохнуть. Хотя бы на день.

Прислонившись спиной к прохладной стене на кухне, я скользнула взглядом по знакомым обоям с блеклыми жёлтыми цветами. Без всякой злобы, почти машинально, я ковырнула ногтем край, который давно отклеился и топорщился пузырём. Обои поддались с сухим, шелестящим звуком, от стены оторвался длинный, пыльный лоскут, обнажив серую, шершавую бетонную поверхность.

— Ой, опять ты свой ремонт начала, — усмехнулась Софи, ставя на конфорку закопчённый чайник. Она тоже достала сигарету. — Пора бы уже новые поклеить… Может, в праздники займёмся? Купим обойного клея, рулетов…

— И кто же будет этим заниматься? — я выдохнула дым, следя за его причудливыми кольцами. — У меня подработка с утра до вечера. Ты тоже, наверное, скоро что-то найдёшь. Мы физически не успеем. Да и вообще, это же обязанность собственников, а не наша. Хотя им, ясное дело, плевать.

— Ну, не знаю… — Софи задумчиво прикурила. — Может, я у Леши спрошу? Поможет, наверное.

Леша — парень Софии, с которым они встречались уже около года. Симпатичный, работящий парень с автослесарной станции. Он часто оставался у нас, иногда по нескольку дней подряд. Ел нашу еду, пользовался душем. Помощник, в принципе, неплохой: то кран починит, то полку повесит. Но за квартиру, разумеется, не платил. «Я же не постоянно живу», — говорил он. И мы, по молчаливому согласию, не настаивали. Потому что помощь в нашем аварийном жилье иногда ценилась выше денег.

— Ладно, спроси, — кивнула я без особого энтузиазма, туша о блюдце бычок. Усталость накатывала волной, тяжёлой и неподвижной.

Остаток вечера прошёл в привычном, отработанном до автоматизма ритуале. Душ, в котором вода пять минут греется, а потом две — обжигающе горячая. Старая книга, которую я перечитывала в третий раз, потому что на новую денег жалко. Бесцельный, гипнотический скроллинг ленты в соцсетях, где жизнь других людей казалась такой яркой, насыщенной и правильной. Вот и два часа ночи.

Я стояла у окна в своей пижаме — тёплых, но давно полинявших штанах и футболке с надписью, которую уже не разобрать. За окном, в свете фонаря, всё так же плотно и беззвучно падал снег. Он заваливал двор, машины, детскую горку, превращая знакомый, убогий пейзаж в нечто чистое, почти волшебное. Но волшебство оставалось за стеклом. В комнате гулял сквозняк — из тех самых продуваемых окон. Даже в пижаме и носках я чувствовала, как холодок ползёт по ногам. Всё, что я ощущала в этот момент, — это не просто усталость, а какое-то глубинное, экзистенциальное изнеможение. Усталость от постоянного «сойдёт», от бега по кругу, от вечной нехватки — денег, тепла, уверенности, простого человеческого понимания.

Я подошла к шкафу, достала оттуда дополнительный плед, тяжёлый, вязаный. Он пах нафталином и стариной. Расстелила его поверх одеяла, укуталась с головой, создавая маленький, душный кокон, в котором можно было спрятаться от всего мира.

Сон не шёл. Мысли метались как пойманные в банку мухи. И в этот момент в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов на кухне, раздался резкий, вибрирующий звук. Уведомление на телефоне. В полутьме экран вспыхнул ослепительным белым пятном. Я прошептала проклятие, потянулась к тумбочке, нащупала холодный корпус своего старенького айфона, экран которого был исцарапан, а аккумулятор держал заряд от силы полдня.

Сообщение было от Игоря. Старшего брата. Его имя на экране выглядело как сигнал тревоги. Я открыла мессенджер.

«Родители ждут тебя на Новый год. Если ты не приедешь, они сами заявятся к тебе. Адрес, как ты понимаешь, они знают. Не спеши злиться, это не я им сказал. Думаю, тебе придется с ними поговорить» .

Текст плыл перед глазами. Я перечитала его три раза, пока каждая фраза не впилась в сознание острыми крючками. Сердце забилось часто и глухо, будто пытаясь вырваться из ледяной ловушки, в которую внезапно превратилась грудь. «Вот и спокойной ночи, Эва», — мысленно прошипела я самой себе, с такой горькой иронией, что на глаза навернулись слёзы. Я швырнула телефон на тумбочку, и он со звонким стуком ударился о стену. Перевернулась на другой бок, уткнувшись лицом в подушку, и попыталась дышать ровно, глубоко, как учат в статьях про борьбу с паническими атаками.

Мы с родителями не общались два года. Не было громкой ссоры, душераздирающей драмы с хлопаньем дверью. Просто наши редкие разговоры постепенно сходили на нет, высыхали как лужица на асфальте после дождя. Мама звонила первое время, пыталась расспросить о делах, о жизни. Я отделывалась общими фразами: «Всё нормально», «Учусь», «Денег хватает». Когда она поняла, что большего не добьётся, в её голосе появилась знакомая, удушающая смесь обиды и упрёка: «Я тебя воспитывала, переживала за тебя, а тебе, выходит, никто не нужен. Даже с матерью поговорить не можешь нормально». После этого звонка, который я оборвала, не в силах слушать, мы не говорили. Отец просто ждал, когда я сама сдамся. Я успокаивала себя, что за два года я окрепла, изменилась, стала самостоятельной. Но стоило лишь мысленно приблизиться к образу родительского дома, как внутри всё сжималось в холодный тугой комок.

Я изменилась, да. Научилась платить по счетам, терпеть хамство начальников, молча сносить унижения на подработках. Научилась быть «удовлетворительной» для внешнего мира. Но изменилось ли что-то внутри, там, где живёт та девочка, которую они воспитали? Та девочка, которая боялась громкого голоса отца и плакала в подушку от бессилия?

Я закусила губу, стараясь загнать обратно подкативший к горлу ком. Но напряжение было слишком сильным. Я почувствовала знакомый, металлический привкус крови на языке — прокусила кожу. И в тот же миг, как по какому-то извращённому закону подобия, память выбросила из своих запасников яркий болезненный кадр. Не из двухлетней давности. Из глубокого детства.

Мне лет десять. Я в своей комнате, стою, прижавшись спиной к стене, уставившись в узор на ковре. Во рту — тот же вкус крови от прикушенной губы. Щека пылает огнём, по ней растекается волнами жгучий, унизительный жар. В ушах — звон. Я только что получила пощёчину. Вторая, ещё более сильная, заставляет мою голову резко дёрнуться вправо. Волосы прилипают к мокрому от слёз лицу. Я пытаюсь говорить, объяснять, оправдываться, но от страха язык становится ватным и непослушным, слова спотыкаются друг о друга, превращаясь в невнятное, жалкое бормотание:

— Я… не… Я не делала это… Это не я. Я не виновата. Прошу… Хватит…

Последние слова я пытаюсь выкрикнуть, вложить в них всю свою детскую отчаянную смелость, но голос срывается на визг. Ответом служит не слово, не крик. Только резкое движение взрослой руки в следующей пощёчине. Молчание — самое страшное. Потому что в нём нет места диалогу, прощению, пониманию. В нём есть только факт твоей вины и факт наказания.

Я вдавилась лицом в подушку, пытаясь заглушить воспоминания, стереть эти образы. Они приходили нечасто, но всегда не вовремя. Всегда напоминали, что некоторые стены, даже если их давно физически покинуть, продолжают существовать внутри. И Новый год, семейный праздник, был для моих родителей не временем чудес, а временем отчёта. Временем, когда все должны быть на своих местах, играть свои роли. А я вышла из роли. И теперь они, судя по всему, решили вернуть меня обратно. Силой, если потребуется.

«Заявятся сами». Эти слова были хуже любой угрозы. Это было вторжение. В мой хрупкий, выстраданный мирок с отклеенными обоями и продуваемыми окнами. В моё «сойдёт», которое было хоть и убогим, но моим.

Я открыла глаза и уставилась в потолок, где трещина расходилась лучиками от люстры. Снег всё шёл. Праздник приближался. А я лежала, закутанная в плед, и понимала, что у меня нет выбора. Бежать некуда. Игнорировать — значит подписать приговор своему и без того шаткому спокойствию. Нужно было ехать. И постараться выйти оттуда, не ободрав кожу до крови. Вновь.

Глава 2

Денис

Подъёмы в шесть утра давались с трудом, особенно если предыдущий день заканчивался далеко за полночь, когда город уже затихал, а собственные мысли, наконец отпущенные с поводка, начинали метаться в голове с особой, ночной назойливостью. Я пытался структурировать свою жизнь, расписывать её по пунктам, как бизнес-план: работа, деловые встречи, переговоры по сделкам, полуторачасовая тренировка в зале, встречи с друзьями для поддержания социальных связей. Красивая, логичная схема. Но реальность упорно вносила свои коррективы. Уже к третьему пункту — «сделки» — день начинал извиваться и выскальзывать из рук, как жирная рыба, обрастая непредвиденными звонками, форс-мажорами, нервными паузами в переговорах и бумажной волокитой. К вечеру от запланированного списка оставалось чувство лёгкой неудовлетворённости и усталость, глубокая, костная, выжимающая из тебя все соки, словно из перезрелого лимона.

Но мне было почти двадцать пять. В этом возрасте, кажется, положено хотеть всего и сразу: карьеру, денег, признания, яркой социальной жизни, идеальной физической формы. Страх не успеть, пропустить что-то важное, гнал вперёд, как кнут. После окончания университета я жил в таком ритме почти без перерывов. Время неслось с пугающей скоростью, месяцы сливались в одно цветное, но смазанное пятно. И каждый раз, просыпаясь под резкий звук будильника с ощущением, будто меня переехал каток, я давал себе торжественное обещание: «Всё, с понедельника режим. Раньше спать. Никаких полуночных посиделок». Обещание, которое обычно растворялось к обеду того же дня под напором новых обязательств.