Сахарная империя. Цена перемен

— Молитесь усерднее. — Граф поднялся, давая понять, что обед окончен. — И вот еще что, Уолт. Запомни сам и передай Сюзанне, чтобы не трудилась пересказывать по гостиным: всем, что я делаю со своим имуществом при своей жизни, я распоряжаюсь сам. Так было, и так будет впредь. Наследник у меня появится, не появится, моя забота, не твоя. Доживи сперва.

Последние два слова он уронил негромко, почти ласково, и от этой ласковости кузена Уолтера передернуло.

Уезжал он через час, не оставшись ночевать, сухо откланявшись и спрятав глаза. Уже у кареты, натягивая перчатки, он обернулся ко мне, и в его взгляде, поверх обиды и бессилия, я прочла кое-что похуже: решимость человека недалекого, но упрямого.

— Миледи, — процедил он, — вы весьма умны, не спорю. Но Лондон велик и в нем найдутся люди, которым будет крайне любопытно узнать, как именно устроены дела новой графини Хавершем. Честь имею.

Дверца хлопнула, карета загремела по мерзлому гравию, и я смотрела ей вслед, пока она не скрылась за дубами.

Вечером мы с графом сидели у камина в библиотеке. Он молчал долго, глядя в огонь, потом проговорил, не поворачивая головы:

— Сорок лет, Катрин. Сорок лет этот человек ждет моей смерти, и я бы соврал, сказав, что не понимаю его. Его отец, мой дядюшка, вбил Уолту в голову еще мальчишкой: учись носить титул, рано или поздно он твой. Чарльз был глуп с рождения, я женился поздно, все сходилось. А потом я взял и зажился. — Он усмехнулся без всякого веселья и пошевелил кочергой угли. — Уолт небогат, но и не беден: имение в Эссексе, жена с приданым, сыновья пристроены. Ему не деньги мои нужны, ему нужно стать графом Хавершемом, он этим словом дышит с десяти лет. И тут являетесь вы и на девяносто девять лет вперед расписываете земли, которые он в мечтах объезжает каждое воскресенье.

— Вы его жалеете, Артур?

— Я его знаю, Катрин. Это гораздо утомительнее, — граф отставил кочергу и повернулся ко мне. — Уолт — глупец, но глупец уязвлённый, а это самая опасная порода. Сам по себе он неспособен ни на один самостоятельный шаг, но станет превосходным орудием в чужих руках. Не пройдёт и месяца, как его с Сюзанной начнут зазывать на обеды в дома, куда прежде их не пустили бы дальше вестибюля.

— Да... желающих будет много, — задумчиво протянула я, сразу подумав о графине Уэстморленд.

— Но вам не о чем беспокоиться, графиня. В моём возрасте уязвимостей остаётся слишком мало, так что запугать меня — задача не из лёгких... — Граф усмехнулся углом рта и потянулся к кочерге. — Лучше скажите: когда приезжает этот ваш строптивый строитель? Хочу присутствовать, когда вы будете объяснять ему про бочку под крышей. Такие лица, как у Грили в то утро, продлевают мне жизнь вернее всяких отваров.

Я рассмеялась и пообещала ему место в первом ряду.

Глава 9

Ломать стены в восточном крыле, не зная, заработает ли сама затея, было бы чистым безумием. Прежде чем пилить перекрытия под трубы и городить бак на мансарде, требовалось убедиться, сумеют ли здешние мастера, со здешним железом и здешними руками, построить работающий титан. Поэтому первый, пробный, я решила ставить не в будущей ванной, а внизу, в прачечной, где каменный пол не боялся ни воды, ни огня, а вмурованный медный котёл для кипячения белья стоял там испокон веку, и сама мысль о греющейся воде никого не пугала.

Мастеров мне порекомендовал Фентон. Кузнеца Джема Тримбла, кряжистого, со сросшимися бровями, знала вся округа: ковал он на совесть, от петель до плугов. Медника же пришлось выписывать из Норвича; звали его мистер Пай, был он сух, желчен, носил очки на верёвочке и о деревенских кузнецах отзывался с тем же выражением, с каким леди Уилкс отзывалась о провинциальных модистках.

В первое же утро я собрала обоих в прачечной, повесила на стену гладкую доску и взялась за мел.

— Смотрите сюда. Цилиндр из листового железа, на заклепках. Высотой четыре фута, в поперечнике два. Стоит на кирпичном основании, внутри основания топка. А теперь главное. — Я провела мелом линию снизу вверх, через весь цилиндр. — Через бак, насквозь, от топки до крышки, идет труба. Дым из топки уходит не вбок, а вверх, через эту трубу, сквозь толщу воды, и дальше в дымоход. Вода греется и от днища, и от трубы, со всех сторон разом. Внизу сбоку кран. Сверху крышка, через нее заливаем воду.

Тримбл смотрел на доску, наморщив лоб так, что брови сошлись в одну линию. Пай поправил очки и осторожно заговорил:

— Осмелюсь спросить, миледи. К чему такие сложности? Котёл на огне греет воду со времён потопа. Зачем пропускать дым через воду... то есть через трубу в воде?

— Затем, мистер Пай, что у котла огонь греет одно днище, а здесь днище и всю трубу. Воды сорок ведер, а закипит она вдвое быстрее и на вдвое меньшем угле. И главное: из котла воду черпают, обжигаясь, а тут повернул кран, и она течет сама.

— Сама, — повторил Тримбл с глубоким сомнением и поскреб в затылке. — А ежели, прошу прощения, эта самая труба возьмет да прогорит? Железо в огне долго не живет.

— Не прогорит, пока её охватывает вода. Вода не даст железу раскалиться. Потому главное правило: воды в баке всегда должно стоять выше верха топки и жаровой трубы. Всегда. Оголится труба — прогорит за неделю.

Спорили мы три дня. Пай требовал делать весь бак из меди и заломил такую цену, что я предложила ему заодно позолотить кран; сошлись на железном корпусе с медной жаровой трубой, медь огня не боится и паяется. Кран я велела ставить бронзовый, пивоваренный, такие точились в Норвиче для солодовенных чанов десятками.

Следующую неделю прачечная превратилась в мастерскую, а я, к тихому ужасу миссис Бакстон, проводила в ней по полдня. Тримбл гнул листы на оправке у себя в кузне и привозил их на телеге, как огромные железные лепестки; в прачечной их стягивали струбцинами, размечали и клепали, и стук пошел по дому такой, что граф прислал Питерса узнать, не куют ли у нас, часом, осадную бомбарду.

Я проверяла каждый шов, заставила Тримбла перебить дюжину заклепок, поставленных вкось, и кузнец, поначалу глухо ворчавший себе в бороду, что женщина в кузнечном деле что лиса в курятнике, к концу недели уже сам подзывал меня смотреть и спрашивал, ладно ли. Пай паял свою трубу в углу, на жаровне, презрительно отворачиваясь от железного грохота, и его аккуратные медные швы блестели, как ювелирная работа. Крышку с заливной горловиной собрали последней, и спустя неделю посреди прачечной на свежесложенном кирпичном основании воздвиглось сооружение.

Испытание назначили на утро. Одного я не боялась вовсе и накануне растолковала это мастерам, чтобы не боялись и они: взорваться мой титан не мог. Верх у бака оставался открытым, под крышкой с горловиной, пару было куда уходить, и давления в нем не копилось. Закрытый котёл под паром в неумелых руках — бомба, об этом я помнила твёрдо и к паровым затеям зареклась подступаться без настоящего инженера. А открытый бак, худшее, что он умеет, это протечь что он и проделал, с обидным усердием.

Наполнили бак, сорок два ведра, считал Норт, развели огонь, и первые полчаса всё шло до того хорошо, что я начала верить в легкую победу. Дым исправно гудел в жаровой трубе, бок теплел. Тримбл расхаживал вокруг победителем, Пай снисходительно кивал, Джейн держала наготове таз.

А потом из-под низа, там, где жаровая труба соединялась с днищем, выползла первая темная капля. За ней вторая. Через четверть часа на стыке уже посверкивала тонкая струйка; она стекала в топку, шипела на углях, плевалась паром, и чем горячее делалась вода, тем шире расходился проклятый шов. К полудню топка залилась, огонь заглох, и мой первый английский титан стоял посреди прачечной, окутанный паром и позором, как проигравший сражение линейный корабль.

Тримбл побагровел и предложил расклепать всё ко всем чертям и склепать заново, вдвое чаще. Пай снял очки, протер их, надел и объявил, что медь тут ни при чем, а виновато железо, дикарский материал. Я молчала, глядя на струйку и усиленно искала, где слабое место. И судя по всему оно было в одном-единственном месте, в стыке двух разных металлов: железо и медь, расширяясь от жара каждый по-своему, расшатывали шов, как два упрямца, тянущих дверь в разные стороны.

— Видал я такое, миледи, — подал вдруг голос Дик, всё утро молча подпиравший косяк. — На «Решительном» опреснительный куб точно так же слезился по стыку. Котельный старшина лечил его по корабельному: отбортовка пошире, под неё пенька, варенная в сурике, и поверх обжать.

Пай вскинулся было, что он медник, а не конопатчик, но я уже разворачивала доску. К вечеру мы втроем, Пай, Тримбл и я, начертили стык заново: широкий медный фланец, отбортованный по краю, просмоленная пенька в два жгута, поверх прижимное железное кольцо на болтах, чтобы шов можно было подтягивать, не разбирая бака. Дик стоял за плечом и одобрительно хмыкал. Переделка требовала еще недели, и я велела начинать завтра же, а сама третьего января с Диком и управляющим графа, мистером Эшби, отправилась объезжать канал.

Эшби служил Хавершемам четверть века, был немногословен, основателен и поначалу поглядывал на меня с вежливой выжидательностью человека, которому велено слушаться, но не объяснено зачем. Растаял он на втором часу, когда обнаружил, что новая графиня разбирается в обмерах и переносит холод без единой жалобы.

А мерить зимой, как выяснилось, было сплошное удовольствие. Лёд держал, и там, где летом пришлось бы возиться с лодкой, мы шли прямо по руслу: Норт топором прорубал лунки, Дик опускал в них размеченный шест, а я записывала замеры в тетрадь закоченевшими пальцами. День стоял редкостный, тихий и слепяще-белый; камыши торчали из-подо льда седыми от инея щётками, на снегу вдоль берега тянулись аккуратные строчки лисьих следов, и единственными звуками на мили вокруг были хруст наста под сапогами да гулкие, протяжные стоны льда, от которых Джейн, увязавшаяся с нами, всякий раз приседала и хваталась за рукав Норта.

Картина с замерами складывалась пёстрая. Местами канал держал добрых шесть футов глубины, старое каменное ложе не пускало ил; местами шест уходил в наносы по середину, и Дик, вытянув его, красноречиво показывал мне налипшую бурую жижу. Восемь с лишним миль от мельничного плёса до выхода в Узу, три шлюза: верхний, Хоббсов, средний у Стоук-милла и нижний, ближе к Денверу, где наш канал вливался в большую воду, по которой ходили баржи на Линн.

Средний шлюз оказался крепче, чем я смела надеяться: ворота менять, но камень цел, и даже подъемный механизм, расхоженный Диком с помощью лома и пары крепких слов, со скрежетом, но провернулся. Мельник со Стоук-милла, дородный мистер Гудвин, вышел к нам на плотину и, узнав, о чём речь, разволновался до красноты: возить зерно сушей в обход ему обходилось втрое против старой воды, и он тут же поклялся первым пустить по расчищенному каналу свою баржу и молоть для будущего завода всё, что миледи прикажет.

У нижнего шлюза собралась целая делегация: соседняя деревенька жила водой, и лодочники, прослышав, что новая графиня затевает расчистку, явились к шлюзу в полном составе, человек восемь степенных, в просаленных куртках и тёмных шерстяных шапках. Говорили дельно: где наносы, где ключи бьют и не дают льду встать, почём нынче берут за милю землечерпатели в Линне, у которых конные черпаки и плашкоуты ещё с осушения болот. Эшби записывал, прикидывал и к концу разговора вполголоса сообщил мне, что управимся, пожалуй, тысячи в три, если сговориться с линнским подрядчиком до Пасхи, пока у того нет работы. Я записала четыре: смета, не пережившая стройку, мне ещё не встречалась ни в одном из моих веков.

Разговор уже сворачивался, лодочники потянулись по домам, когда самый старый из них, дед Кобб, сухонький, с лицом из одних морщин, задержался у кареты и, разговорился о былых временах. Он помнил канал ещё мальчишкой, помнил «Добрую Бетси» и её шкипера, помнил, как при старом графе шлюзы смазывали дважды в год.

— А последние-то годы, как канал захирел, по нему уже не возили ничего, — поддакнула я, чтобы поддержать разговор.

— Днём не возили, миледи, — согласился дед и пожевал губами. — Днём что ж возить, коли шлюзы не подняты... А вот ночами, бывало, ходили. При молодом лорде ещё, упокой Господь его душу. Лодки лёгкие, плоскодонки, и без единого фонаря. От моря вверх и обратно к морю. Нам, известно, не было дела спрашивать, чьи да с чем: у кого спина дороже любопытства, тот в наших местах живет долго.

Я почувствовала, как внутри у меня всё сжалось от нехорошего предчувствия, и постаралась, чтобы голос прозвучал лениво, со скучающим светским любопытством:

— Контрабандисты, надо полагать? Говорят, на здешних берегах это давний промысел.

— Всякое говорят, — уклончиво отозвался Кобб, глядя мимо меня на лёд. — Джин голландский, кружево, чай... берег у нас удобный, а таможенных на сто миль полтора инвалида. Только те лодки, миледи, простите старика, на джин не походили. Джиновые ребята шумные, весёлые, их за милю слыхать. А эти шли, как по покойнику. И всегда в одни и те же ночи, безлунные... А опосля, как молодого лорда не стало, в одночасье и кончилось. Как отрезало. С тех пор по ночам на канале одни выдры.

— Занятные у вас тут предания, — улыбнулась я и перевела разговор на выдр.

Обратно ехали в синих сумерках, и всю дорогу, под скрип колес, у меня в голове крутилось одно и то же. Тихие лодки без фонарей, ходившие при Чарльзе и умершие вместе с Чарльзом. Пропавшие корабли с грузом, за которые страховщики поначалу отказались платить. Долгая тяжба, о которой обмолвился Финч. И ленивая фраза Форда в карете у Буши-хауса: Хавершем не так прост, многие слишком поздно это понимают. Что именно возили мимо спящих шлюзов? Знал ли об этом Артур? Я взвешивала, прикидывала, и подъезжая к поместью, решила, что графу пока ни слова. Бередить старую рану ради смутной обмолвки столетнего лодочника я не стану. Во всяком случае, не сейчас.

К тому моменту, как карета проехала ворота Хавершем-холла, уже окончательно стемнело, и в окнах дома один за другим загорались огни. Поднявшись к себе, я с огромным наслаждением избавилась от подбитых мехом сапог и тяжёлой накидки. С помощью Джейн переоделась к ужину и когда я спустилась в малую столовую, граф уже ждал меня. За эту недели от его недомогания не осталось и следа; он расслабленно сидел в кресле, и не спеша листал лондонские газеты.

— Итак, графиня, — он опустил листы на колени и окинул меня проницательным взглядом. — Эшби только что докладывал мне о вашей поездке, и, признаться, я впервые видел своего управляющего в таком смятении. Вы не просто измерили мою заиленную канаву, вы заставили этого сухаря поверить, будто по ней пойдут королевские фрегаты. Каков ваш приговор?

— Фрегаты, пожалуй, не пройдут, — ответила я, присаживаясь напротив и расправляя юбку. — Но большая грузовая баржа вполне протиснется, а мельник Гудвин со Стоук-милла обещал пустить свою первым. Так что к началу лета я планирую открыть навигацию.

— К началу лета? Смело, Катрин. Напомнить вам, что на дворе январь, а линнские подрядчики не славятся расторопностью? Впрочем, если вы умудрились растопить даже ледяную деловитость Эшби, я признаю, что мои земли попали в надёжные руки. Однако давайте отдадим должное фазану, пока он окончательно не остыл.

Мы пересели за стол. Фазан, поданный с густым соусом из красной смородины, оказался превосходным, а горячий картофельный пирог с пореем быстро заставил забыть о сырости норфолкских шлюзов. Лишь утолив первый голод и пригубив бордо, Хавершем продолжил:

— Гудвин — этот старый лис прекрасно помнит, сколько золота вытягивает из его кошелька сухопутный тракт в обход болот. С его стороны это не почтение к вашему титулу, Катрин, а норфолкский расчёт. А нижний шлюз? Лодочники у Денвера ещё не разучились держать в руках шесты?

— Явились в полном составе, — я улыбнулась, вспомнив их помятые шерстяные колпаки. — Пообещали показать инженеру, где бьют донные ключи и как лучше обойти наносы. Так что весной, как только мы закончим с восточным крылом, займёмся фарватером. К осени канал заработает в полную силу.

Хавершем удовлетворенно кивнул. О делах мы больше не говорили; в своей манере он развлекал меня историями о соседских тяжбах, и к одиннадцати часам, вполне довольные друг другом, мы разошлись по своим покоям.

На следующее утро, едва покончив с завтраком, я прошла в кабинет. Почта, скопившаяся за праздники, ждала меня на столе огромной стопкой, и за разбором писем под чашку горячего кофе я провела больше часа.

Леди Уилкс писала на десяти страницах, и из этих десяти страниц восемь занимал отчёт о лондонском сезоне, который без меня, по её уверению, «решительно осиротел». Зато девятая страница стоила всей почты разом. «Угадайте, дорогая, кого я застала в четверг на чаепитии у графини Уэстморленд, — летел её размашистый почерк. — Провинциального кузена Вашего супруга с супругою. Сия дама в платье цвета яичного желтка рассказывала всем желающим о четырехсотлетней славе рода Хавершемов, а графиня слушала её с участием, какого не выказывала и герцогиням».

Я отнесла письмо графу. Тот прочёл, хмыкнул и вернул мне со словами, что ошибся единственно в сроках: он отводил Уолту месяц, а тот управился за две недели, и это следует уважать.

Мэри отчитывалась коротко: производство шло ровно, мальтийская партия благополучно ушла с конвоем, Хейс получил новый холст от Эдварда и сменил гнев на милость, а аптекарь сделал её матушке предложение, и теперь она печёт пироги к помолвке.

Финч извещал, что мистер Радд выедет из Лондона дилижансом до Норвича и будет у нас числу к пятнадцатому; в постскриптуме поверенный прибавлял, что взял на себя смелость заказать у мастерской Брама два комплекта чаш с медными клапанами и сифонами, по чертежу, который я ему отправила.

Последний конверт я узнала по почерку раньше, чем перевернула его печатью кверху.

Гренвиль писал из Берлина, и письмо его было безупречно светское, что хоть зачитывай вслух за завтраком в любом обществе. Он поздравлял графа и графиню Хавершем с наступившим новым годом. Сообщал, что прусская зима оказалась куда менее гостеприимной, чем ожидалось, дороги до Одера занесены снегом, а сам он задержится в Берлине лишь на неделю, чтобы дождаться разрешения продолжить путь в Санкт-Петербург. Просил засвидетельствовать глубочайшее почтение лорду Хавершему. И лишь в самом конце, между дежурными учтивостями, стояла фраза, которую я перечитала трижды: «Здешние ночи, графиня, бесконечно холодны, и ни один приём у прусского короля не способен вернуть тёплый свет, что я оставил в Лондоне».

Я сложила листок по старым сгибам и долго сидела, глядя в окно на заиндевелый парк. Внутренне я всё ещё была там, в заснеженном Берлине, или в холодном дорожном дормезе, летящем к Санкт-Петербургу...

Однако Хавершем-холл требовал моего присутствия. Заперев письмо в ящик стола, я отправилась вниз. Первую половину утра заняли обязанности хозяйки дома: вместе с экономкой мы обходили кладовые, проверяя запасы свечей и мыла. После, я наскоро пообедала у себя в малой гостиной — днём мы с графом всегда ели порознь, у каждого хватало своих забот, — и до самых сумерек засела за стол, строча ответы на письма.

Час перед ужином принадлежал Джейн: ещё в Лондоне я начала учить её грамоте, и теперь мы продолжали при свече в моей малой гостиной. Читала она уже сносно, по складам одолевая молитвенник и обмирая от гордости, а вот перо её слушалось плохо, и, выводя кривые буквы, она смешно высовывала кончик языка от усердия. Зато счёт давался ей налету, и я уже прикидывала, что года через два из неё выйдет помощница экономки почище иной дочери зажиточного фермера.

Затем тетради убирались, и Джейн принималась за свои прямые обязанности — помогала мне сменить дневной наряд на вечернее платье. Затянув шнуровку у меня на спине и расправив складки, она отпускалась вниз, на кухню, ужинать и пересказывать слугам дневные чудеса со стройкой.

Мой же путь лежал в малую столовую. Под мерный стук приборов и молчаливое присутствие Фентона, следившего за переменой блюд, мы с графом проводили положенный час в степенной беседе: о погоде, видах на урожай и столичных новостях. Это была неизменная дань приличиям, но едва эта церемония завершалась, мы перебирались в библиотеку. Там, у камина, меня ждали карты и хозяин дома, игравший в пикет азартно, желчно и, к моему тайному удовольствию, не уступая мне ни единого пенса. За картами он разговаривался, и я узнавала о его предках больше, чем могла бы выудить из всех подписей к унылым парадным портретам в длинной галерее Хавершем-холла.

В один из таких вечеров, сдавая, он каким-то образом перешёл от ремонта оранжереи к покойной второй графине, и я застыла со своими картами, боясь спугнуть.

— Элинор была хороша собой до неприличия, — говорил он, разглядывая свой расклад. — В церкви на неё оборачивались во время проповеди, и викарий сбивался... Я в свои пятьдесят имел глупость решить, будто безупречная стать, как хорошая порода у лошади, что-нибудь да значит. Не значит ничего. Под этим прелестным лбом царило редкое, абсолютное безмыслие, в котором эхом отзывалось любое чужое слово. На исходе четвёртого года нашего брака она обнаружила, что провинциальная жизнь её утомляет. Это утомление любезно согласился развеять помощник конюха. Однако, ей нельзя отказать во вкусе: малый был хоть и безнадёжно пустоголов, но сложён как Аполлон. Я отослал её к матери в Девон, и она, по-моему, толком не поняла за что. Умерла она через два года от чахотки.

Я молча перебирала свои карты, складывая масть к масти, пока в голове выстраивался куда более важный расчёт. Чарльз родился в семьдесят четвёртом — эту дату я запомнила ещё с того дня, когда Фентон водил меня по галерее и называл годы под каждым портретом. Стало быть, к тому времени, когда вторая графиня позабыла о приличиях, мальчик уже не первый год бегал по анфиладам Хавершем-холла.

— А Чарльз? — спросила я негромко.

Граф взял прикуп, посмотрел в карты и не сразу ответил.

— Чарльз пошел в неё лицом и в неё же изнанкой, только пустота в нём была злая, с гонором. Я покупал ему чины, но плац он не выносил; покупал ему долю в торговом предприятии, и дело прогорало; наконец купил ему два корабля и сказал: вот море, вот фрахт, утони или научись.

Старик бросил на сукно валета и продолжил без всякого выражения, отчего слушать стало только тяжелее:

— Корабли пропали с грузом и людьми, в спокойную осень, при сносной погоде. Ллойдсовские андеррайтеры упёрлись насмерть: манифесты подложные, в портовых книгах заявлен один груз, на борт погружен другой, а где суда провели последние три недели до исчезновения, не знает ни одна живая душа. Мне прямо заявили, что это умышленный поджог ради страховой премии. Я судился четыре года и знаете, что я вам скажу?

Он поднял на меня глаза, и в них не было скорби, только выгоревшая дотла усталость.

— Половину этой тяжбы я бился уже не за деньги. Я хотел понять, на что пошёл мой сын, но так и не понял.

В камине стрельнуло полено. Я смотрела на свои карты, не видя мастей, и слова старого Кобба про тихие лодки в безлунные ночи жгли мне язык. Одно слово, и у графа была бы ниточка, которой ему не хватило за четыре года тяжбы. И одно же слово, я чувствовала это ясно, могло разворошить такое, к чему ни он, ни я пока не были готовы: канал, по которому я собиралась возить кирпич и свёклу, чьи-то спины, что дороже любопытства, и люди в Лондоне, которым уже сейчас слишком интересны дела графини Хавершем.

— Ваш ход, графиня, — напомнил граф.

— Терц от дамы, — ответила я и положила карты. Про лодки я не сказала ничего. Пока.

Мы доиграли партию в молчании, но мысли мои были далеко от Сити-кузенов и карточных мастей. Уходя к себе, я долго слушала, как за окнами шумит норфолкский ветер, гадая, во что ввязалась, подписав договор на аренду мёртвого канала.

Утро, впрочем, быстро вернуло меня к земным заботам. Едва я завершила утренний туалет и спустилась к завтраку, как снизу донёсся знакомый гул и глухой стук железной кочерги. Тримбл и Пай явились в прачечную с первыми лучами солнца. За пару часов они закончили сборку, затянули болты фланца и теперь готовились к реваншу.

Когда я вошла, там пахло гарью, мокрой пенькой и суриком. Тримбл косился на злополучный нижний стык так, словно тот нанёс ему личное оскорбление. Мистер Пай нервно протирал очки, а Дик, прислонившись к дверному косяку, спокойно жевал щепку, но взгляд его цепко следил за швом. Бак заправили выше жаровой трубы, дрова в топке уже занялись, и вся прачечная замерла в ожидании: проступит ли проклятая бурая влага на этот раз?

Прошло двадцать минут, затем полчаса. Металл прогрелся, по трубе пошла ощутимая дрожь, но перебранный стык держал намертво. Пенька, варенная в сурике, набрякла под медным фланцем, а прижимное кольцо обжало шов без единой щели. Наконец титан сыто загудел и это было лучшее пение, какое мне доводилось слышать за последнее время.