Сахарная империя. Цена перемен

Хавершем стоял у парадной лестницы, тяжело опираясь на трость обеими руками. Он все еще упрямо держал спину, но усталость все же проступала сквозь эту гвардейскую осанку. Я подошла ближе, и с минуту мы стояли молча посреди разорённой, догорающей праздничной залы — двое заговорщиков, успешно выдержавших светскую осаду.

— Что ж, графиня, — проговорил он наконец. — Триста лондонских снобов накормлены, напоены и отправлены восвояси сплетничать. Смею думать, наше представление удалось на славу.

— Вы были великолепны, граф, — искренне улыбнулась я. — Особенно с Кингстоном за десертом. Вы его уничтожили.

— Пустяки, — он небрежно отмахнулся. — Старость даёт джентльмену всего два преимущества: подагру и законное право говорить вслух то, что молодые из приличия лишь думают... Ступайте отдыхать, Катрин. Вы держались сегодня одиннадцать часов кряду, а для первого сражения это длинный марш. Мне и самому пора — завтра уезжаю обратно в Норфолк, этот город мне наскучил. Когда вы намерены выехать?

— Послезавтра, на рассвете, — ответила я, поправляя шлейф. — Завтра еще нужно закончить дела: дать последние распоряжения Финчу, подписать накладные, заехать в Саутуорк.

— Хавершем-холл вас дождётся, — старик помолчал, внимательно разглядывая меня из-под тяжёлых век, и добавил уже без всякой насмешки: — Доброй ночи, графиня.

— Доброй ночи.

Я присела в последнем на сегодня реверансе без светской избыточности, скорее как знак уважения союзнику, повернулась и пошла к лестнице.

Шаги тонули в плотном ворсе ковра. Я поднималась медленно, чувствуя, как с каждым шагом наливаются свинцом ноги, а портреты чужих предков провожают меня строгими взглядами из тяжелых золочёных рам.

В моих покоях, просторных и жарко натопленных, царил сонный уют. Джейн тихонько хлопотала у постели, взбивая подушки, а вдоль стены, нарушая парадный порядок комнаты, теснились полусобранные дорожные сундуки. От одного вида их открытых недр сердце разом сжалось.

Уже послезавтра, на рассвете, карета увезёт меня из этого города. Джейн будет дремать напротив, кутаясь в дорожную шаль; Дик с Нортом, вооружённые и хмурые, займут свои места на козлах. За окном экипажа поплывут лондонские заставы, потом голые зимние поля, а затем — бескрайнее низкое небо, под которым лежит серая земля, ещё не знающая, что ей предстоит родить первую английскую сахарную свёклу. Лондон с его удушливыми гостиными, ядом, лорнетами и вечной игрой останется позади и от одной этой мысли дышалось невероятно легко.

И всё же, задувая свечу и погружая комнату в темноту, я поймала в себе зябкую нотку страха. Там, на севере, не будет ни леди Уилкс с её лорнетом наперевес, ни преданного Финча, ни привычного, баюкающего гула Кинг-стрит. Там встретит чужой огромный дом, незнакомые слуги, муж со шлейфом непростого прошлого и пустые зимние поля до самого горизонта. Всё придётся строить заново, с самого первого камня...

Глава 7

Хавершем-холл открылся на исходе второго дня пути, когда солнце уже легло на самый край равнины и тени от голых вязов вытянулись через дорогу длинными синими полосами. Сначала за поворотом показалась ограда, серая, мшистая, уходящая в обе стороны так далеко, что глаз терял ее прежде, чем находил конец. Потом ворота с гербом, потертым ветрами до гладкости. А потом, в глубине парка, за двойной шеренгой вековых дубов, поднялся сам дом.

Он был огромен. Я повидала за это время немало загородных усадеб, и Бентон-парк казался мне внушительным, но Хавершем-холл принадлежал к другой породе. Темный кирпич, побуревший за два столетия до цвета запекшейся крови; целый лес крученых труб над крышами; центральная часть, приземистая, какую строили еще при Елизавете, и два поздних крыла, пристроенных, судя по кладке, дедом нынешнего хозяина. Окон было столько, что налог на них разорил бы иного баронета; добрая половина стояла под ставнями.

В этом доме жило не одно поколение Хавершемов. Это читалось во всем: в просевших ступенях, в потемневших солнечных часах посреди подъездного круга, в самом спокойствии, с каким громада встречала не одну новую хозяйку на своем веку.

Карета прошуршала по гравию и остановилась у парадного крыльца. Я слышала, как Дик спрыгнул с козел, как Норт переговаривается с подбежавшим конюхом, и не двигалась с места еще несколько секунд. Потом глубоко, медленно вздохнула, набирая воздуха, как ныряльщик перед прыжком в холодную воду, и толкнула дверцу.

Слуги выстроились на крыльце в две шеренги, человек двадцать, от седого дворецкого до судомойки, у которой от холода покраснел нос. Я шла вдоль этого строя, кивая в ответ на поклоны, и с каждым шагом все отчетливее понимала: одного человека на крыльце недостает.

Дворецкий, высокий старик с лицом цвета пергамента и безупречной выправкой, склонился передо мной первым.

— Добро пожаловать в Хавершем-холл, миледи. Фентон, к вашим услугам. — Он выпрямился, и в его голосе проскользнула едва уловимая заминка. — Его сиятельство просит его извинить. Милорд занемог и не смог встретить вас лично. Доктор Грили при нем с самого утра.

— Что с графом?

— Простудная лихорадка, миледи. Кашель и жар. — Фентон помедлил, осторожно подбирая слова, привыкший докладывать дурное так, чтобы оно звучало сносно. — Доктор Грили принимает все надлежащие меры.

Надлежащие меры. Я знала, как выглядят надлежащие меры в тысяча восемьсот первом году, и от этого знания внутри сразу сделалось холоднее, чем снаружи.

— Проводите меня к мужу, Фентон. Немедленно.

Старик, к его чести, не моргнул и глазом. Поклонившись, он повел меня через гулкий холл, где две горничные, прервав работу, замерли с охапками остролиста в руках, потом вверх по широкой дубовой лестнице и дальше, анфиладой полутемных комнат, в западное крыло.

Покои графа я почувствовала раньше, чем увидела. Из приоткрытой двери тянуло таким жаром, словно за ней топили баню, и к жару примешивался тяжелый, многослойный дух: горелые перья, уксусные курения, пряный кларет, лекарственная горечь и поверх всего спертая духота помещения, которое не проветривали, похоже, с начала болезни.

Я вошла. В камине ревел огонь; ставни были затворены наглухо, шторы задернуты, и в комнате стоял багровый полумрак. Граф лежал на огромной кровати под балдахином, заваленный периной и двумя одеялами поверх нее, и при моем появлении повернул голову. Лицо его осунулось и посерело, глаза лихорадочно блестели, у изголовья на столике теснились склянки, а на сгибе его левого локтя, белела свежая повязка.

Кровь ему уже сегодня пускали.

У кровати, склонившись над раскрытым кожаным футляром, стоял человечек в черном сюртуке, лысоватый, с бакенбардами и брюзгливо поджатым ртом. На звук моих шагов он обернулся, и в футляре блеснул ланцет.

— А, — просипел граф с подушек, и даже сейчас, с разбитым лихорадкой голосом, он умудрился вложить в один звук целую язвительную тираду. — Графиня. Добрались. — Он зашелся коротким сухим кашлем, переждал его, прижав ладонь к груди, и закончил: — Знал бы заранее, что вы вот так явитесь велел бы Финчу вписать в наше соглашение еще один пункт. О неприкосновенности и моих покоев. Чтобы жена не имела права видеть мужа, когда тот валяется тряпкой и хрипит, как дырявые мехи.

— Поздно, Артур. Бумаги подписаны. — Я подошла к кровати, без церемоний взяла его руку и нашла пульс. Частый; ладонь сухая и горячая. Лоб под моими пальцами полыхал. — Давно жар?

— Со вчерашнего вечера, миледи, — вмешался человечек, захлопывая футляр. — Доктор Грили, к вашим услугам, лечащий врач его сиятельства вот уже двадцать лет. Смею заверить, все необходимое исполнено. Нынче утром мы отворили кровь, на грудь поставлен нарывный пластырь, больной получает подогретый кларет с корицей каждые два часа, и я как раз готовился к повторному кровопусканию, ибо лихорадка, как изволите видеть...

— Повторного не будет.

Грили осекся. Несколько мгновений он смотрел на меня, моргая, словно не вполне расслышал, а затем вперился с откровенным, уже не скрываемым возмущением.

— Миледи. При всем почтении. Возбужденное состояние крови требует...

— Граф потерял сегодня достаточно крови, доктор, и лихорадке это, как видите, не помешало. — Я выпрямилась и обвела взглядом комнату. — Здесь нечем дышать. Натоплено, как в пекарне, окна заперты, и больной лежит в этом чаду. Фентон!

Дворецкий, замерший у дверей, шагнул вперед.

— Окно приоткрыть. На ладонь, не больше, и заслонить экраном, чтобы не тянуло на постель. Огонь в камине убавить вдвое. Лишнюю перину снять, довольно одного одеяла и пледа. Принести кувшин кипяченой остуженной воды, уксус, чистое полотно. И пусть на кухне поставят отвар: липовый цвет, если есть в кладовой, шиповник, мед. Моя горничная покажет, как заваривать.

В комнате стало очень тихо. Слышно было только, как гудит пламя в камине да хрипло, натужно дышит граф. Доктор Грили пошел красными пятнами, шумно набрал воздуха и развернулся к кровати, ища поддержки у своего пациента:

— Милорд! Я обязан возразить. Холодный воздух губителен, сие известно медицине со времен Галена. Холодные миазмы, проникнув в грудь, обернутся воспалением легких, и тогда я снимаю с себя всякую... — Он задохнулся от негодования и вперился в меня так, словно перед ним стояла отравительница, явившаяся овдоветь вторично, не сносив свадебных туфель. — Миледи, вы погубите его сиятельство!

Граф слушал эту тираду, прикрыв глаза, и на его сером лице медленно проступало знакомое мне веселье.

— Грили, — просипел он наконец, не открывая глаз. — Двадцать лет вы пускаете мне кровь, ставите мне пластыри и поите меня горячим кларетом. И двадцать лет после ваших трудов я выздоравливаю недели по три, проклиная весь свет... Сделаем, как велит моя жена. Хуже не будет. А станет хуже, — он приоткрыл один глаз и покосился на меня с откровенной издевкой, — прикажу повесить ее портрет в галерее с табличкой «отравительница» и завещаю потомкам остерегаться умных женщин.

— Договорились, — кивнула я.

Грили хватал ртом воздух еще с полминуты, потом оскорбленно поклонился, объявил, что слагает с себя ответственность, но останется в доме «дабы засвидетельствовать последствия», и удалился, унося свой футляр с ланцетами, как знамя разбитого полка.

Следующие часы прошли в хлопотах, знакомых мне до последнего движения. Окно приоткрыли, и в духоту потянуло тонкой струйкой ледяной свежести; огонь убавили, перину унесли, и граф задышал ровнее уже через час. Я обтирала ему лицо, шею и руки полотном, смоченным в воде с уксусом, раз за разом, терпеливо, как когда-то бабушка обтирала меня, девятилетнюю, сгоравшую в ангине; жар отступал нехотя, но отступал. Отвар, который Джейн заварила, граф сперва обнюхал с глубочайшим подозрением, обозвал «сеном для лошадей», однако выпил, морщась, целую кружку и через четверть часа потребовал вторую, сделав вид, что исключительно из жажды.

С бульоном вышло настоящее сражение, только гремело оно двумя этажами ниже. На кухню я спустилась сама, и явление новой графини кухарка, миссис Бакстон, дородная женщина с красными от плиты щеками, перенесла стоически. Но когда я распорядилась сварить для милорда чистый куриный бульон, прозрачный, на одной курице, моркови и луке, без мучной подболтки и мадеры, и вдобавок запретила носить наверх что-либо иное, миссис Бакстон опешила так, что выронила ложку.

— Одну лишь куриную воду, миледи?.. — пробормотала она, переводя ошеломленный взгляд с меня на Фентона и обратно. — Его сиятельству?.. Да ведь милорд без сытной пищи вовсе лишится сил! Ему бы сейчас крепкого говяжьего навара, пирога с почками, ну или добрый кусок запеченной баранины...

— Пирог с почками доконает его вернее лихорадки. Бульон, миссис Бакстон. Горячий, несоленый почти, и сухарик белого хлеба.

Варился этот бульон под двойным надзором: Джейн, преисполненная важности порученной миссии, караулила у самой плиты, заглядывая под крышку каждые пять минут, а Норт, которого я отрядила ей в подкрепление, подпирал косяк кухонной двери с непроницаемостью гвардейца у Сент-Джеймсского дворца. Местная прислуга косилась на эту оккупацию кто с обидой, кто с любопытством, и я прекрасно понимала, какие разговоры пойдут сегодня вечером в комнате слуг.

Понимала и другое, о чем думала, поднимаясь с подносом по лестнице. Я в этом доме без году один день, а уже отчитала старого доктора, перевернула вверх дном кухню и наводнила дом собственными людьми. Слуги, прослужившие Хавершемам по тридцать лет, такого не прощают; молва о новой госпоже, которая все переиначила с порога, доползет до Норвича раньше, чем граф встанет на ноги. Это не пойдет мне на пользу, и я это знала.

Но выбора у меня не было. Граф не имел права умереть от банальной простуды через четыре дня после нашей свадьбы. Я слишком ясно представляла себе заголовки и шепот в гостиных: молодая жена с темной репутацией, скоропостижный вдовий траур, завещание, земли... Уэстморленд получила бы подарок, о каком не смела и мечтать. Нет уж. Этот несносный старик будет жить, нравится это Грили или нет.

Бульон граф встретил воинственно. Он приподнялся на подушках, заглянул в чашку, поболтал в ней ложкой и объявил, что подобным пойлом в его полку отпаивали разве что новорожденных жеребят. После чего, ворча и кряхтя, выпил все до дна, съел сухарик и откинулся на подушки с видом мученика, принесшего себя в жертву супружескому согласию. Глаза его при этом смотрели уже не так лихорадочно, и сухой кашель за вечер ни разу не перешел в тот рвущий и глубокий, которого я боялась.

Свой ужин я велела принести туда же, к нему. Придвинув кресло к кровати, я ела суп и холодную дичь с маленького столика и рассказывала ему дорожные пустяки: разбитый тракт под Тетфордом, трактирщика, который принял Дика за переодетого судебного пристава и едва не сбежал через окно. Граф слушал, прикрыв глаза, изредка вставляя ядовитое словцо. Ворчал он исправно, по всякому поводу: и отвар трава травой, и сквозняк по ногам, и жена обращается с ним, как фельдфебель с рекрутом. Но когда я поднялась поправить ему подушки, он притих, замер под моими руками настороженно и неловко, как человек, давным-давно отвыкший от того, чтобы о нем кто-то хлопотал без жалованья и без задней мысли, и по всему было видно, что забота эта была ему приятна.

— Ступайте, — буркнул он, когда часы внизу глухо пробили десять. — Вы на ногах с рассвета, а вид у вас немногим лучше моего. Питерс посидит. И вот еще что, графиня... — Я обернулась от дверей. Старик смотрел на меня из полумрака, и в его голосе, утратившем вдруг всю колючесть, прозвучала усталость. — Спасибо.

До своих покоев я добралась уже в полудреме. Восточное крыло, отписанное мне соглашением, целая страна с собственной лестницей, гостиными, спальней и анфиладой комнат, уходящей в темноту, ждало осмотра, но сил не осталось ни на что. Джейн уже все приготовила: горела свеча, грелка согрела простыни, на кресле лежала ночная сорочка. Я кое-как привела себя в порядок, добрела до кровати и провалилась в сон раньше, чем голова доехала до подушки.

Утром граф выглядел почти человеком. Жар спал, остался лишь легкий, по моим прикидкам, не выше тридцати восьми; кашель сделался мягче, и встретил он меня сидя в подушках, выбритый стараниями камердинера и преисполненный утренней сварливости, что было самым верным признаком выздоровления. Я проверила пульс, заставила его открыть рот и сказать «а-а» — старик подчинился с таким видом, словно у него под пытками вымогали государственную тайну, но я осталась довольна.

Питерс, камердинер, сухонький старичок лет семидесяти, служивший графу, по его собственным словам, «с тех пор, как милорд еще лазал через ограду к дочкам приходского викария», выслушал мои распоряжения, склонив седую голову: отвар каждые два часа, проветривать комнату, пока милорд укрыт, при малейшем жаре обтирания уксусной водой, бульон в полдень и вечером, и никакого кларета до конца недели, что бы его сиятельство ни сулил и чем бы ни грозил.

— Слушаюсь, миледи, — степенно ответил Питерс и, помедлив, добавил вполголоса, доверительно: — Только вы уж не принимайте близко к сердцу, если милорд изволит гневаться. Его сиятельство года три не знали недомоганий, оттого он сейчас и зол на весь свет. Раз сердится — значит, идет на поправку.

Граф тем временем дожидался конца этого заговора с видимым нетерпением.

— Ну-с, графиня, — осведомился он, едва Питерс отошел к окну. — Чем намерены заняться, пока ваш супруг прозябает в постели на травяном пойле? Только не говорите, что станете сидеть подле меня с рукоделием. Этого зрелища я не переживу.

— Рукоделие отменяется. — Я села в кресло у кровати. — У меня к вам вопрос, Артур. Мое крыло... Могу я кое-что в нем перестроить? Не обои переклеить. Перестроить основательно: стены, трубы, печи. Понадобятся работы, мастеровые, шум.

Хавершем приподнял бровь.

— Крыло ваше по договору, перестраивайте хоть по камню, — он повел рукой с великодушием монарха, раздающего провинции. — Дом четыреста лет стоит, пережил Кромвеля, пожар при моем деде и трех моих теток разом. Переживет и вас... Любопытно только, что такое вы затеяли, что спрашиваете разрешения, которое вам не требуется?

— Узнаете за ужином. Если будете пить отвар.

— Шантаж, — констатировал граф с удовлетворением. — В собственном доме. Ступайте уже, мучительница.

И я отправилась осматривать свою вотчину.

Восточное крыло при дневном свете оказалось еще больше, чем мне помнилось со вчерашнего вечера. Два этажа да мансарда под высокой крышей; внизу анфилада парадных комнат с мебелью под чехлами, наверху спальни, гардеробные, малая гостиная и длинный коридор с окнами на заиндевелый парк. Я шла по этому коридору, и шаги гулко отдавались в нежилой тишине, а в голове, набирая обороты, уже крутилась мысль, которую я вынашивала не первый месяц и которая здесь наконец получала простор.

Мне до чертиков надоел ночной горшок.

Можно привыкнуть к свечам вместо электричества. К дороге в два дня вместо двух часов. К пиявкам, переперченным блюдам и письмам, которые идут месяц. Но всякий раз, придвигая к себе фарфоровую посудину с пастушками на боку, я давала себе клятву: однажды в моем доме будет нормальная ванная с горячей водой из крана и с унитазом.

Картина в моей голове сложилась давно, до последней заклепки. На мансарде, под самой крышей, встанет бак, большая дубовая бочка, осмоленная изнутри, а лучше клепаный железный чан. От него вниз, в угол моей будущей ванной комнаты, за дощатую перегородку, уйдут трубы: напрямую к раковине, к ванне и к смывному бачку над унитазом. Еще одна нырнет в титан.

Титан я помнила наизусть. У деда в бане стоял такой: высокая железная бочка на кирпичном основании, снизу топка, сверху кран, и пока в парной плескались, в нем, утробно погуживая, грелась вода. Дед растапливал его березовыми дровами, постукивал по боку костяшками, определяя по звуку уровень, и приговаривал, что вся хитрость в одном: вода должна стоять выше жаровой трубы, иначе прогоришь. Здесь топить придется углем, благо его в Англии вдоволь; от раскаленного железного бока пойдет тепло на всю ванную комнату, и зимой там будет не стылый каменный склеп, а единственное по-настоящему теплое помещение в этом доме. Из титана труба к ванне и раковине. Открыл кран — потекла горячая. Открыл другой — холодная.

Слив уйдет туда же, за перегородку: труба сквозь стену и вниз, под уклоном, в выложенную кирпичом яму поодаль от дома. Канализация, прости господи, образца тысяча восемьсот второго года.

С унитазом было проще всего, как ни смешно. Я знала, что в Лондоне уже лет двадцать как продаются патентованные ватерклозеты мистера Брама. Столичные щеголи вовсю ставили их в своих особняках, хотя большинство аристократов плевались и упорно держались за ночные горшки. Без центрального водопровода эту систему приходилось наполнять вручную, а первой же суровой зимой трубы в неотапливаемых стенах намертво перемерзали, лопались и заливали нечистотами парадные гостиные.

Все упиралось в одно. В то, о чем я думала, стоя посреди пустой комнаты на втором этаже, которую уже мысленно назначила ванной, и глядя в потолок, за которым лежала мансарда.

Как наполнять бак.

Вода в нем будет уходить быстро: ванна одна чего стоит. Таскать наверх ведрами, по черной лестнице, на третий этаж, сотню ведер в неделю, не выход; вся затея превратилась бы из удобства в каторгу для какого-нибудь несчастного парня. Ручная помпа? Поршневые насосы существуют, пожарные машины качают воду на высоту крыши, значит, и колодезную поднять можно; но потянет ли ее один человек, какого сечения нужна труба, не разорвет ли ее морозом в стене, я представляла смутно. В голове вертелось что-то про конный привод, как у пивоварен, про ветряное колесо, каких полно в здешних болотах на осушении... Нет. Тут кончались мои знания и начиналась работа для того самого инженера, которого Финч сейчас разыскивал по всей Англии. Мне оставалось одно: осмотреться, обмерить, продумать, что и куда, чтобы при встрече говорить с мастером не мечтами, а цифрами.

Этим я и занялась. Два с лишним часа я бродила по своему крылу с огарком свечи, листком бумаги и карандашом: считала шаги, простукивала стены, отыскивая дымоходы, лазала, подоткнув юбки, на мансарду, где гулял ветер и стояли вековые сундуки. Бак встанет здесь, над гардеробной, где балки потолще, и обязательно вплотную к главному дымоходу — тепло от каминов не даст воде превратиться в лед. Саму емкость придется зашить в двойной короб и забить опилками. Ванную устрою в угловой комнате этажом ниже, тут и трубы пускать ближе; перегородку поставим вот так, тут и дымоход рядом, слив выведем через северную стену, там склон подходящий...

Пальцы у меня перепачкались, подол посерел от пыли, и когда я наконец спустилась вниз, на листке теснился план, понятный пока одной мне.

Графа я застала спящим. Питерс, приложив палец к губам, доложил шепотом, что милорд откушал бульону, побранил отвар и уснул, и жара нет вовсе. Я тихо притворила дверь и отправилась осматривать остальной дом.

Хавершем-холл разворачивался передо мной неторопливо, зала за залой. Длинная галерея, где с потемневших портретов глядели три века Хавершемов, мужчины с одинаково упрямыми подбородками и женщины с одинаково усталыми глазами. Библиотека в два света, пахнущая кожей, с такими сокровищами на полках, что у меня зачесались руки. И всюду следы давнего, бережливого запустения: дом содержали честно, но жил он вполсилы, как живет человек, которому не для кого зажигать все свечи разом.

Со слугами я в этот день говорила трижды. Фентон, водивший меня по дому, докладывал обстоятельно: штат, запасы угля и свечей, состояние крыш, и по тому, как теплел его голос, когда речь заходила о доме, было ясно, что старик любит эти стены едва ли не больше хозяина. С миссис Бакстон пришлось повозиться: кухарка встретила меня в своих владениях с ледяной учтивостью оскорбленной артистки. Но я похвалила ее вчерашний пирог, не покривив душой, тесто у нее и впрямь было дивное, расспросила про кладовые и норфолкские травы, заказала легкий стол для графа на всю неделю и оставила ее оттаявшей и преисполненной планов. Питерс же сам нашел меня в галерее, принес кружку поссета и, потоптавшись, поведал вполголоса, что милорд нынче спрашивал, не уехала ли графиня обратно в Лондон, и, услыхав, что нет, изволили хмыкнуть. Довольно изволили хмыкнуть, уточнил старик со значением.

После обеда я накинула редингот, кликнула Дика, и мы вышли в парк.

Мороз к полудню отпустил, но земля под ногами стояла каменная, и иней так и не сошел с северной стороны живых изгородей. Мы обошли восточное крыло снаружи, и я показала Дику все: где в стене пойдет слив, куда лягут трубы, где копать яму. Дик слушал, прищурившись, по своему обыкновению не перебивая, потом прошелся по склону, потопал каблуком мерзлую землю, заглянул в старый колодец и высказался по-флотски кратко.

— Яму, миледи, надо вон туда, за грабовую изгородь. Ниже по склону, от колодца ярдов семьдесят, не меньше. Ветер тут преимущественно с запада, так что к дому запах не потянет. Грунт песчаный, копать легко, да только сейчас земля что гранит — фута на два намертво промерзла. Раньше марта ее не взять.

— До марта подождем, — я оглядела склон, серую изгородь и голые липы. — Зимой пусть каменщик заготовит кирпич, да и трубы нужно заказать заранее. А вот насчет подъема воды, Дик, думай. Нам нужно загонять колодезную воду под самую крышу, на третий этаж.

— Помпой, — уверенно отозвался он, поразмыслив и поскребя подбородок. — Видал я в Портсмуте на верфях, как с пожарных машин струю через грот-мачту перекидывали, а это повыше крыши будет. Качали, правда, в восемь здоровых рук... Тут голова нужна, миледи.

— Голову нам Финч обязательно найдет, — пообещала я.

Ужинали мы с графом вдвоем, в его малой гостиной у камина. Спуститься в столовую я ему запретила, и он, побурчав для порядка, подчинился с подозрительной легкостью; стол накрыли у огня, и миссис Бакстон, искупая вчерашнее, прислала бульон, нежнейшую отварную курицу и печеные яблоки с медом, при виде которых граф оживился, как мальчишка.