Сахарная империя. Цена перемен

Через полтора часа Тримбл, не доверяя никому, сам повернул бронзовый кран, и в подставленный таз ударила струя кипятка, окутав кузнеца клубом пара. Прачечная ахнула в десять голосов. Старшая прачка, тётка Мод, женщина суровая и в чудеса не верящая, подошла, сунула в лохань красную руку, отдёрнула, подула на пальцы и произнесла с чувством, что тридцать лет черпала кипяток ковшом и таскала его по прачечной, стало быть, тридцать лет понапрасну ломала спину. Уголь сосчитали тут же: на сорок вёдер ушло вдвое меньше, чем брал старый котёл, и Фентон, явившийся с расходной книгой, занес цифру с таким благоговением, словно вписывал её в семейную Библию.

Прислуга ходила смотреть на чудо весь день, как на ярмарочного слона; миссис Бакстон попросила такой же на кухню, Пай с Тримблом, вчерашние спорщики, стояли рядом и сияли, как два новеньких пенса, и уже на моих глазах принялись вполголоса делить будущий заказ. А явившийся к полудню граф долго стучал тростью по гудящему железному боку, слушал, требовал открывать и закрывать кран, заглянул в топку, в горловину, снова в топку и наконец изрек приговор:

— Грили объявит, что такое количество горячей воды размягчает плоть, открывает поры для миазмов и непременно загонит меня в могилу. Непременно пригласим его на чай, пусть обомлеет... Ну, графиня. Когда мы начинаем крушить стены Хавершем-холла?

— Пятнадцатого приедет Радд. Вот с ним и начнем.

Глава 10

Мистер Сэмюэл Радд явился в Хавершем-холл пятнадцатого января, в оттепель, забрызганный дорожной грязью, и не успел стряхнуть снег с воротника, как уже нашёл в моих чертежах три ошибки.

— Бак на мансарде поставите, миледи, это верно, — заявил он, тыча обкусанным ногтем в мой рисунок и не трудясь поздороваться. — А вот сюда, — ноготь проехал по линии трубы, — воду чем гнать будете? Непрерывным давлением? Хотите, чтобы насос стучал у графа над ухом круглые сутки?

Он фыркнул так, что задрожало пламя свечи.

— Воду не тянут постоянно, миледи. Её поднимают один раз. Мы поставим подкачной насос внизу, у колодца. Раз в день слуги поднимут запас наверх, в резервуар под кровлей, а дальше пусть своё дело делает тяжесть. Она надёжнее и тише любой машины. Вниз, к вашей ванне и клозету, вода пойдёт самотёком под собственным весом.

— А если бак опустеет в самый неподходящий момент? — спросила я, испытывая его.

Радд поднял на меня глаза, и на его угрюмом лице впервые проступило подобие усмешки:

— Тогда слуги вспомнят, миледи, что воду в этом мире добывают не трубы, а люди. Пусть идут к рычагу и качают снова. Но про мороз вы верно набросали, редкая дама об этом помнит. Трубы от колодца пустим в короб и заглубим в землю фута на четыре, ниже промерзания. А в самом доме трубу поведём прямо за дымоходом, там вечное тепло. На ночь остаток из верхнего колена станем спускать через особый вентиль.

Это был некрасивый, дерзкий, вечно недовольный человек лет тридцати с небольшим, с руками в застарелых ожогах и въевшейся в кожу грязью, но он понимал в железе и воде больше, чем все, кого я здесь встречала. Я показала ему пробный титан в прачечной; он обошёл его кругом, постучал, открыл кран, хмыкнул и признал, что корабельная конопатка на стыке — решение грубое, но надёжное.

Графу же Радд понравился с первого спора. Уже к вечеру они сцепились из-за того, выдержат ли старые балки вес полного бака, перешли на крик, потребовали лестницу, полезли вдвоём на мансарду смотреть стропила.

Через три дня стройка в восточном крыле была размечена, Радд с артелью местных плотников и каменщиков взялся за дело, и я поняла, что без меня тут прекрасно обойдутся, а вот без меня в Саутуорке, пожалуй, нет. Дела на производстве копились с самого Рождества, Финч слал письма с пометкой «требует личного присутствия», и я решила ехать в Лондон.

Граф проводил меня до кареты, опираясь на трость, и был ворчлив сверх обыкновения.

— Поезжайте, леди Хавершем, поезжайте, — сухо обронил он, когда Дик закрепил последний сундук. — Стены этого дома простояли триста лет, и, смею надеяться, выдержат еще неделю натиска вашего мистера Радда, если он, конечно, не пустит все поместье на дно... Только вот что, графиня. — Он придержал дверцу кареты и поглядел на меня снизу вверх, прищурив свои тяжелые веки. — В прошлый раз вы покинули Лондон моей женой. Извольте вернуться в него в том же статусе и без двусмысленных столичных приключений. Я в своем возрасте слишком дорожу покоем, чтобы тратить время на бракоразводные процессы или привыкание к новой супруге.

— Можете быть спокойны, Артур. И постарайтесь не пренебрегать ячменным отваром.

— Невыносимая женщина, — с явным удовлетворением заключил он и собственноручно захлопнул дверцу.

Дорога заняла два дня, и на исходе второго, когда карета втянулась в лондонские предместья, я поймала себя на чувстве, которого никак не ждала. Чуть больше полгода назад я рвалась в этот город, как в спасение. Теперь же, глядя в окно на знакомую картину, на дымную пелену над крышами, на запруженные улицы, где кареты, тяжелые телеги и пешеходы сплелись в один ревущий клубок, на грязный снег вдоль канав, я ощутила не радость, а усталость. Лондон давил. Воздух его, после морозной норфолкской чистоты, оседал на языке угольной горечью, и шум, к которому я когда-то привыкла, теперь утомлял с непривычки. Я скучала, поняла я с изумлением. Скучала по тишине, по гудящему титану в прачечной, по ворчливому старику с его пикетом.

Подъезжая к дому на Кинг-стрит, я разглядывала знакомый фасад. Особняк всё еще оставался за мной: согласно договору, Адмиралтейство исправно покрывало аренду до конца мая, а после я всерьёз подумывала выкупить его у леди Уилкс — к моему удовольствию, она была совершенно не против расстаться с этой собственностью. Из окна кареты я успела заметить, как на втором этаже шевельнулась плотная штора. Это означало лишь одно: стоит мне ступить на мостовую, как парадная дверь отворится и на крыльцо выйдет миссис Грант, которая по-прежнему правила моим лондонским хозяйством железной рукой.

И действительно, едва Дик осадил лошадей, створка приоткрылась. На пороге возникла экономка — строгая, подтянутая, в неизменном тёмном платье и со связкой ключей у пояса.

— С возвращением, миледи, — произнесла она, сдержанно приседая в безупречном книксене. Её оценивающий взгляд мгновенно скользнул по моему дорожному платью, меху накидки и застыл на лице. Одобрительный кивок означал высшую степень похвалы. — Норфолкский воздух, пошёл вашему сиятельству на пользу.

— Благодарю, миссис Грант. Как вы здесь без меня?

— Благополучно, миледи. В доме всё в должном порядке. Сегодня утренней почтой доставили письмо от миссис Морган; я сочла излишним пересылать его в Хавершем-холл, зная, что вы прибываете сегодня. Мисс Мэри и доктор Моррис уехали в Саутуорк с раннего утра. Уезжая, мисс Мэри просила известить её, едва ваша карета покажется на улице. Мне отправить Томаса на производство?

— Да, миссис Грант. Но прежде пусть Томас поднимется в кабинет, я дам ему записку для леди Уилкс. И прикажите подать чай.

— Будет исполнено, миледи.

Проводив взглядом оживленную Джейн, которой явно не терпелось спуститься в людскую и поделиться с кухаркой новостями о норфолкских чудесах, я коротко кивнула экономке и поднялась в кабинет.

Там уже горел камин. Я с наслаждением сбросила на кушетку тяжелую накидку, оставшись в одном дорожном платье, села за секретер и набросала леди Уилкс три строки о своём благополучном прибытии в Лондон. Едва сургуч на конверте успел застыть, в дверь негромко постучал Томас. Забрав записку, малый исчез, на ходу застёгивая пуговицы ливрейного пальто.

Минутой позже миссис Грант внесла серебряный поднос. Фарфор тихо звякнул, когда она опустила его на низкий столик у камина. На подносе исходил паром высокий чайник, а рядом на тарелке лежали тонкие сэндвичи с холодной говядиной.

Я устроилась в кресле ближе к огню, сделала первый глоток и потянулась к стопке писем. На самом верху лежал плотный конверт от миссис Морган. Я сломала печать и приготовилась. Письма матушки обладали особым свойством: даже выражая радость, она находила случай для порицания, в обиде же своей неизменно превосходила саму себя.

«Дорогая моя Катрин, — писала она убористым почерком на двух с половиной страницах, — не знаю, застанут ли тебя эти строки в твоем великолепном Норфолке, ибо ныне ты заняла столь высокое положение в свете, что скромной матери едва ли прилично искать твоего внимания без предварительного извещения. Я, разумеется, ни единым словом не позволю себе упрекнуть тебя в том, что ты сочла возможным вступить в брак, не уведомив ни родную мать, ни единственную сестру, — да и к чему нам, далеким от столичного блеска, нарушать покой твоих знатных гостей. Я лишь молю Господа, дабы Он смягчил твое сердце, к коему столь быстро подступает холод равнодушия».

Я невольно усмехнулась. Ни одного открытого обвинения, и при этом каждая фраза колола, точно булавка, скрытая в складках бархата.

«Участь Лидии внушает мне особенную тревогу. Бедное дитя совершенно лишило меня покоя своими переменами в настроении; едва ли проходит день без слез и сетований, и силы мои на исходе. Однако рассуди сама, могу ли я отослать ее с младенцем в столь суровое время года на север, к супругу, к которому она не питает должной склонности? Материнское чувство не ведает эгоизма. К слову, дитя, ты ведь еще не извещена: Лидия разрешилась от бремени сыном. Мальчик на редкость крепок и хорош собой, обладает весьма сильным голосом и являет собою истинно ангельское создание».

Рассуждения матушки менялись с такой быстротой, что за ними трудно было уследить: только что Лидия испытывала ее терпение капризами, и тут же превратилась в предмет величайшего умиления.

«Однако более всего меня огорчает Эдвард. Вообрази, твой брат решительно отказал мне в посещении его поместья, ссылаясь на крайнюю занятость. Он утверждает, будто дела мануфактур поглощают все его время и не оставляют досуга для забот о матери. Таким образом, мне дали понять, что мое присутствие нежелательно в доме, который я привыкла считать семейным очагом. Когда же я сочла долгом высказать свое неудовольствие, он позволил себе непочтительный намек на то, что урежет мое содержание, если я проявлю излишнюю настойчивость».

Далее, без малейшего перехода, следовали две страницы кентских известий: дочь викария наконец-то устроила свою судьбу благодаря весьма выгодному замужеству, у мистера Баркли пала любимая верховая лошадь, а молодой сквайр Хоторн, по слухам, столь несчастливо играл в Танбридже, что принужден заложить фамильное серебро.

«Прощай, дитя мое,— заключала матушка, — прими уверения в любви, от твоей многострадальной матери, которая, невзирая на причиненные ей огорчения, непрестанно молится о спасении твоей души и надеется, что однажды чувство долга пробудится в тебе и ты вспомнишь, кому обязана своим земным существованием. Твоя преданная родительница».

Едва я закончила чтение, как с улицы донесся стук колес остановившегося экипажа, а мгновение спустя по лестнице зазвучали поспешные, легкие шаги. Дверь кабинета распахнулась без всякого предупреждения.

— Катрин! Дорогая моя леди Хавершем! — леди Уилкс влетела в комнату подобно январскому шквалу, принеся с собой облако морозного воздуха, шёлкового крепа и лавандовых духов. — Я испускала дух от скуки в Мэйфэйре! Вы только-только с заставы, а я бросила все дела и велела запрягать, едва ваш мальчишка переступил мой порог!

Она заключила меня в объятия, и страусиное перо на её огромной бархатной шляпе качнулось, едва не угодив мне в глаз. От моей приятельницы, как всегда, пахло дорогой пудрой и свежайшими сплетнями.

— Леди Уилкс, умоляю, присядьте, вы же совершенно замерзли, — улыбнулась я, мягко высвобождаясь из её хватки и указывая на соседнее кресло у огня. — Миссис Грант, ещё одну чашку, пожалуйста. И велите принести кексы.

Экономка, бесшумно возникшая на пороге, чинно наклонила голову, хотя взгляд, которым она проводила мокрую накидку леди Уилкс, небрежно брошенную прямо на светлый шёлк кушетки, обещал гостье долгую и холодную войну.

— Оставьте кексы, Катрин, у меня известия такого свойства, что если я не поделюсь ими сию же секунду, у меня случится апоплексический удар! — Леди Уилкс устроилась в кресле, поправила перчатки и подалась вперёд. — Во-первых, Стэнхоупы. Вы помните старого баронета Стэнхоупа? Накануне Рождества его младшая дочь, малютка Кларисса, совершила безумие — сбежала из дома с этим проходимцем, учителем итальянского! Ночью, через окно оранжереи, в одном лишь капоре! Настигли их только в Гретна-Грин, когда шотландский кузнец уже объявил их мужем и женой. Баронет в неистовстве, во всеуслышание лишил её наследства до последнего шиллинга, и теперь весь Сент-Джеймс бьется об заклад, вызовет ли он этого синьора на дуэль или отправит людей объяснить ему его заблуждение.

Она перевела дух, благодарно приняла из рук вошедшей миссис Грант фарфоровую чашку, сделала крошечный глоток и тут же продолжила, заново разжигаясь:

— Но это сущие пустяки по сравнению с тем, какую штуку выкинул маркиз Честерфилд. Три дня назад на закрытых торгах у Таттерсолла он умудрился спустить всю свою знаменитую псарню и четырех чистокровных жеребцов какому-то безродному суконщику из Лидса! Ньюмаркет в глубоком трауре, ставки на весенние скачки сорваны, а сам Честерфилд заперся в четырех стенах своего особняка и, как уверяют, третий день ищет утешения в портвейне, не принимая никого, кроме собственных лакеев.

Леди Уилкс заговорщически понизила голос, отчего страусиное перо на её шляпе качнулось в такт:

— И главное, Катрин... В Сити объявился новый хищник. Некий мистер Вэнс, бристольский банкир, сколотивший колоссальное состояние на вест-индском сахаре. Этот джентльмен скупает закладные на верфи в Саутуорке с такой быстротой, словно вознамерился заложить собственный военный флот. Его поверенные уже вовсю крутятся возле мелких фабрик, и я бы на вашем месте немедленно удвоила охрану у цехов. Столица только кажется сонной после Рождества, на деле же новые деньги уже вышли на охоту и готовы съесть старые титулы вместе с потрохами.

— Что ж, — протянула я, сохраняя полное внешнее спокойствие, хотя внутри уже выстраивались новые контуры защиты для нашего производства. — Посмотрим, у кого из бристольских дельцов окажутся крепче зубы. Ещё чаю, леди Уилкс?

— Непременно, дорогая! И расскажите мне наконец во всех подробностях, как поживает ваш ворчливый граф!

Мы проговорили около часа, пока за высокими окнами Кинг-стрит не сгустились сумерки. Напоследок обменявшись с леди Уилкс многозначительными улыбками и обещаниями свидеться на этой неделе, я проводила её вниз.

Едва тяжелая парадная дверь закрылась за гостьей и с улицы донёсся стук колёс её отъезжающего экипажа, ко мне в холле подошла миссис Грант.

— Миледи. Мисс Мэри прибыла около часа назад, она ожидает вас в малой гостиной.

Я благодарно кивнула и направилась в малую гостиную, где у догорающего камина, меня терпеливо дожидалась Мэри. Увидев меня, она порывисто сделала шаг навстречу, но вовремя вспомнила о правилах приличия: застыла в паре футов, плавно опустившись в глубоком реверансе.

— Графиня, счастлива видеть вас в добром здравии.

— И я рада, Мэри, — выдохнула я. В два шага преодолев разделявшую нас сословную дистанцию, я крепко, совсем не по-светски обняла девушку за плечи. — Оставь эти церемонии, мы же наедине. Как ты здесь одна?

Мэри отстранилась, мягко улыбаясь, и в её глазах мелькнуло прежнее, тёплое доверие.

— Всё благополучно, миледи. В Саутуорке все работает исправно. Мистер Хэнкок сумел договориться с мистером Хейсом и помог ему подыскать толковых рабочих для нового цеха. У мистера Хейса крупный заказ на сухой бульон, так что наши излишки уходят без остатка.

— А дома как? Как матушка?

— Готовится к венчанию, — Мэри зарделась, поправляя оборку манжета. — Брат съездил на Стрэнд, побеседовал с мистером Портером и рассудил, что аптекарь человек дела. Так что матушка в надёжных руках. А вы как, миледи? Джейн сказала, что в Норфолке холодно... будто там земля на три фута промёрзла.

— Ну, Джейн любит сгустить краски, — рассмеялась я. — Зима в Норфолке действительно суровая, но, как видишь, я вполне цела.

Мэри понимающе покачала головой и, заметив, что я в который раз прикрываю рот ладонью, тщетно борясь с зевком, с мягкой настойчивостью поднялась с места и настояла на том, чтобы я шла отдыхать. Спорить сил не было — двухдневная тряска в карете по разбитым зимним трактам давала о себе знать.

В спальне взбудораженная Джейн, расшнуровывая моё платье, без умолку трещала о том, как соскучилась по лондонским подругам, но я заснула едва ли не в тот момент, когда моя голова коснулась прохладной накрахмаленной подушки.

Следующее утро началось на удивление бодро. После недолгого совместного завтрака с Мэри и доктором Моррисом, где мы больше молчали, наслаждаясь тишиной и крепким чаем, я велела закладывать экипаж.

Дорога до Саутуорка в этот час всегда утомляла сутолокой, но сегодня движение колес и крики извозчиков за окном кареты лишь помогали окончательно проснуться. Город только оживал, пах свежим хлебом из лавок и сыростью мостовых, но стоило нам переехать мост, как лондонский лоск сменился шумной толкотнёй Южного берега — грохотом телег, окриками грузчиков и портовым чадом.

Производство встретило меня ровным гулом, который для моего уха был во сто крат приятнее любых итальянских арий в Друри-лейн. Весь этот огромный, слаженный шум означал лишь одно — всё крутилось и работало без заминки.

Едва я переступила порог, навстречу мне поспешила миссис Хэнкок. Прежняя мисс Эббот заметно раздобрела и теперь выглядела степенной замужней дамой, но её цепкий взгляд и зажатая под мышкой конторская книга выдавали прежнюю непреклонную управляющую, у которой на счету был каждый пенни.

— С возвращением, графиня, — миссис Хэнкок чинно склонила голову, следуя за мной по проходу между чанами. — Мы ожидали вас лишь к концу недели, однако дела наши в полном порядке. В сушильнях работают без устали, а разделочные столы перестроили в точности так, как вы изволили приказать перед отъездом. Новые разделочницы обучились, работают споро, а кости и жир отходят мистеру Хейсу без малейших задержек. И плата от интендантов поступает день в день.

— Рада это слышать, миссис Хэнкок, — я остановилась у котлов, глядя на бурлящую воду. — Вижу, вы и без моего присутствия справляетесь отменно.

У огромного чана с рассолом нас встретил старший мастер Барнс. По локоть закатав рукава рубахи, он только что проверял плотность укладки мясных ломтиков. Завидев меня, Барнс обтёр широкие, покрытые солью ладони о грубый кожаный фартук и гулко пробасил на весь цех:

— Доброго утра, миледи! Без вашего пригляда тут, конечно, не то, но порядок мы держим строго. Не сомневайтесь, ни одного дурного куска интендантам не упустили, всё пошло по первому сорту.

— Спасибо, Барнс. Я в твоих людях и не сомневалась, — я улыбнулась мастеру и повернулась к управляющей. — Ну хорошо, а теперь выкладывайте, миссис Хэнкок, в чём у вас затруднение. По вашему лицу вижу, что не всё обстоит так гладко.

Лицо управляющей мгновенно сделалось суровым. Она с силой захлопнула ведомость.

— Подрядчик наш, миледи. Мистер Клейтон, что поставляет соль с лондонских складов, поднял цену вдвое! Ссылается на возросшую соляную пошлину. Я не посмела расторгнуть прежнее соглашение без вашего личного приказа.

— Сборы, говорите? — я протянула руку. — Дайте сюда конторские книги.

Мне хватило четверти часа, проведённых прямо здесь, за конторкой, чтобы разгадать корыстный расчет господина Клейтона. Цифры не лгали: пошлины действительно выросли, но лишь на малую долю. Поставщик попросту проведал, что без его соли наше производство встанет посреди зимы, и решился на дерзость, полагая, что припёр меня к стене. Он рассудил, что деваться графине Хавершем некуда.

Однако он заблуждался. Науку укрощать подобное корыстолюбие и сбивать спесь с излишне самонадеянных торговцев я твердо усвоила ещё в прежние времена. Если кто-то пытается навязать вам свои условия, полагаясь на крайнюю нужду, лучшее средство против такого плутовства — найти другого, более благоразумного человека.

— Миссис Хэнкок, — сухо произнесла я, возвращая ведомости. — Мистер Клейтон упомянул пошлины лишь для того, чтобы оправдать собственную алчность. С сегодняшнего дня мы прекращаем всякие дела с его конторой. Вы немедленно отправите письмо на чеширские солеварни напрямую, минуя лондонских посредников. Мы доставим пробную партию морем, прямо к нашему причалу. И попутно позаботьтесь, чтобы его клерки прослышали, будто мы ведем переговоры с ливерпульскими торговцами.

Миссис Хэнкок удивленно приоткрыла рот, но мгновение спустя её лицо озарилось пониманием.

— Я поняла вашу мысль, миледи. Едва до него дойдут известия, что соль идет морем из Чешира...

— Именно так. Не пройдет и недели, как джентльмен явится к нашим воротам с прежними условиями и заверениями в почтении. Действуйте.

Оставив управляющую, я направилась к сушильному цеху. На повороте меня встретил старик Коллинз — наш бессменный истопник. Опершись на тяжелую кочергу, он переминался с ноги на ногу в своих грубых башмаках, щуря слезящиеся от угольного дыма глаза.

— Наконец-то вы вернулись, миледи, — проворчал он, поправляя засаленный картуз. — В Норфолке хорошо, а у нас здесь уголь на исходе. Ноябрь выдался скверным, а январские холода окончательно опустошат склады.

— Добрый день, Коллинз. Что случилось с запасами? Мы ведь обеспечили склады ещё с осени.

— Так ведь печи работают круглые сутки, миледи! Из-за непрерывной работы в сушильнях котлы требуют топлива беспрестанно. Если сейчас не удвоить заказ у мистера Коутса, к февралю мы испортим всю партию мяса. Нам нужен уголь, миледи, и как можно скорее.

— Не беспокойся, Коллинз, — успокаивающе произнесла я, коснувшись его плеча. — Миссис Хэнкок сегодня же направит распоряжение в банк, чтобы оплатить новую партию ньюкаслского угля. Твои печи не останутся без дела, обещаю.

Старик недоверчиво хмыкнул, однако по его взгляду было видно, что ответом он удовлетворен. Подхватив кочергу, он побрел обратно к топкам, бормоча что-то одобрительное.

Я обошла все отделения предприятия до того часа, пока рабочие не начали расходиться. И нигде более — ни на заготовительных столах, ни на складе упаковки — порядок, мною заведенный, не дал сбою. Всё двигалось и управлялось само, подчиненное лишь стуку телег, крикам лодочников у реки и надзору мастеров. Это было высшей наградой за все мои прежние труды, и одновременно, признаюсь, в груди чуть кольнуло тщеславие: я здесь больше не была необходима ежечасно. Мое производство прекрасно обходилось без моего присутствия.

Глава 11

Второй день моего пребывания в Лондоне начался под знаком бумажного наводнения. Столица каким-то непостижимым образом мгновенно узнала о моём возвращении, и теперь стол в кабинете едва удерживал горы писем и визитных карточек.

Я сидела у окна и, недовольно бормоча себе под нос, разбирала эту лавину. До визита Финча оставался час, и мне хотелось покончить с пустяками до его прихода. Я раскладывала корреспонденцию на три стопки, как раскладывают карты: те, на которые можно не отвечать без ущерба для репутации; те, от которых уклониться не выйдет; и те немногие, которыми пренебречь нельзя.

Записка от безобидной миссис Фицпатрик полетела влево: «...будем несказанно счастливы видеть дорогую графиню к чаю в ближайший четверг...»Туда же отправлялось послание от леди Эндерсон, зазывавшей на «интимный музыкальный вечер»— слово «интимный» в её устах означало не менее сорока персон и духоту, в которой тают свечи.

Иные записки заставляли усмехнуться. «Миледи, — выводила незнакомая мне дама размашистым почерком, — мы не представлены, но я льщу себя надеждой, что общие наши друзья извинят мою смелость...»Эта легла в левую стопку, недочитанная: дама, набивающаяся в знакомые к новому титулу, могла подождать до второго пришествия.

Справа росла стопка визитов обязательных. А плотный конверт с гербом леди Мельбурн я задержала в пальцах дольше прочих: приглашение было составлено безупречно и оттого требовало ответа обдуманного.

На самые важные я отвечала тотчас. «Графиня Хавершем свидетельствует своё почтение графине и с удовольствием принимает её приглашение».

Рука уже слегка затекала от этих заученных оборотов, когда один из конвертов заставил меня отложить перо. Почерк я узнала прежде, чем успела разобрать имя: ровный, изящный такой, какой дается не наставлениями в пансионе, а врожденной породой. Письмо было от Шарлотты. Первым моим чувством была тревога: посреди зимы лишь крайняя необходимость могла побудить ее взяться за перо, и я вскрыла печать со всей поспешностью, едва ли приличной.