Сахарная империя. Цена перемен

До назначенного часа оставалось еще около двух оборотов стрелки, и я провела это время в своем кабинете, разбирая накопившуюся почту. Десять дней моего отсутствия привели к появлению весьма внушительной стопки корреспонденции. По давней привычке я сортировала письма на три части: дела, счета и частные известия. Последняя папка в этот раз обещала быть наиболее занимательной.

Первым лежало письмо от Шарлотты. Она тепло благодарила за приглашение и извещала, что выедет из Лондона первого марта, если позволят дороги. «Я везу с собой два ящика книг и намерение быть Вам полезной; надеюсь, ни то ни другое не обременит Ваш дом». Я улыбнулась: через неделю в Хавершем-холле прибавится ума и порядка.

Дальше шло послание леди Уилкс. Я налила себе чаю и приступила к чтению с тем чувством, с каким разворачивают свежий номер «Морнинг Пост»: известия у леди Уилкс всегда были составлены по надежному рецепту — одна доля правды на три доли преувеличения.

«спешу уведомить Вас, дорогая графиня, что светский сезон нынче скуден на скандалы, и мы вынуждены довольствоваться самыми жалкими крохами. Мисс Эмили Стэнхоуп, о чьём итальянском учителе я писала Вам осенью, выдана наконец за старого лорда Стоукли — партия, которую её матушка именует блестящей, а весь остальной Лондон — утешительной. Молодая леди Стоукли на первом же балу имела неосторожность уронить веер подле своего итальянца, но мы в гостиных условились считать это чистой случайностью.

Лорд Честерфилд, лишившийся, как Вы помните, своей знаменитой псарни, ныне расстался и с оранжереей; говорят, его ананасы отошли к зажиточному суконщику вместе с главным садовником, и этот выскочка подаёт их теперь на своих обедах с таким видом, будто сам вырастил плоды.

Банкир Голдсмид давал музыкальный вечер, где собралась половина светского Лондона, а вторая половина теперь сокрушается о своем отсутствии. Из достоверного: барон Хартли распродаёт свои медеплавильные бумаги, и распродаёт спешно, поскольку крайне стеснен в средствах, — об этом шепчутся в Сити куда громче, чем пели у Голдсмида. Если Вам, при Ваших норфолкских начинаниях, надобна медь или закладные на неё, теперь самое время проявить твердость характера и заключить выгодную сделку.

Примите же, дорогая графиня, уверения в моей неизменной привязанности. Остаюсь Вашим преданным другом и искренне скучаю без Вашего общества»

Я сделала мысленную заметку касательно Хартли — стеснённые продавцы бывают чрезвычайно полезны, а медь мне вскоре понадобится в количествах, о которых леди Уилкс лучше не знать, — и взялась за следующее письмо, узнав на сургуче оттиск кентской конторы брата.

Эдвард писал так же, как и жил, — ровными, аккуратными строками делового человека, у которого любые чувства проходят по ведомости отдельной статьей, скромной, но неизменно точной.

«Дорогая сестра, — писал он. — Пользуюсь случаем уведомить тебя о домашних новостях нашего семейства, полагая, что и в твоем высоком положении ты не сочтешь за труд узнать, как поживает твоя родня.

Лидия с младенцем вернулась наконец к мужу. Она гостила у матушки без малого три месяца, каковой срок для визита после разрешения от бремени представляется мне чрезмерным, о чём я имел неосторожность заявить вслух и немедленно был объявлен человеком бесчувственным. Полагаю, впрочем, что мистер Хейвуд в своем Рочестере успел за эти месяцы отдохнуть душою, ибо принял жену с сыном с радостью, для столь долгой разлуки почти необычайной. Мальчик здоров и весьма криклив.

Матушка пребывает в добром здравии и расположении духа, которое омрачается лишь размышлениями о неблагодарности детей, — впрочем, сии думы ей скорее приятны, поскольку дают обильную пищу её уму. О тебе она говорит теперь не иначе как «моя дочь графиня», и в Мейдстоне об этом осведомлены абсолютно все, включая почтмейстера.

Что до дел: флотское ведомство продлило со мной контракт на поставку холста, в чём, подозреваю, есть немалая доля влияния твоего имени, а потому считаю справедливым уведомить тебя и принести свою благодарность. Если твоим норфолкским предприятиям потребен добрый холст, парусина или упаковочный товар — ты знаешь, что мои цены для тебя всегда будут куда выгоднее рыночных.

Остаюсь твой любящий брат Эдвард».

Третье письмо было от графини Уэстморленд, и его я прочла дважды — вовсе не из удовольствия.

Внешне оно являло собой само доброжелательство: благосклонные справки о здоровье графа, изысканные комплименты моей энергии, обязательные строки о переменах погоды. Но между строк, как всегда у этой дамы, скрывалось самое важное. Она «почитала долгом истинной дружбы» уведомить меня, что в некоторых лондонских гостиных «повторяют суждения самого дурного тона» касательно моего замужества и моего влияния на графа; что источник этих сплетен «нетрудно угадать среди разочарованной родни Хавершемов»; что моё молчание и долгое отсутствие «дают злым языкам простор, коего они не заслуживают», — и что мне решительно необходимо показаться в свете, дабы «одним лишь появлением развеять то, что только присутствием и уничтожается».

В постскриптуме же — точно вспомнив об этом между делом — графиня выражала надежду, что я «не оставила размышлений» о председательстве в её благотворительном комитете, ибо «место всё ещё ждет ту, чьему характеру оно соразмерно».

Я отложила письмо и некоторое время задумчиво смотрела на угли в камине.

Каждое её слово было правдой и одновременно выверенным ходом в игре. Уолтер, стало быть, перенес войну из Канцлерского суда, где его притязания увязли, в светские гостиные, где так легко увязнуть его противникам. А Уэстморленд одновременно предупреждала меня и вербовала в союзники: приезжайте, покажитесь в свете, а заодно возглавьте мой комитет, и тогда мои гостиные станут вашей крепостью. Любезность и петля в одном послании — ее излюбленный стиль.

Четвёртым лежало письмо Финча, подтверждавшее первую половину моих догадок. Поверенный докладывал: иск мистера Уолтера продвигается со всей возможной медлительностью, его стряпчий испрашивает отсрочку за отсрочкой, из чего следует, что противная сторона намеренно тянет время и копит судебные издержки, «которые её доверитель в скором времени будет не в состоянии оплатить».

«Осмелюсь предположить, миледи, — заключал Финч, — что к Пасхе пыл мистера Хавершема поостынет согласно счетам от его поверенного. Некоторая же словоохотливость мистера Хавершема в лондонских домах, о которой Вы, вероятно, уже осведомлены из иных источников, я склонен рассматривать как признак слабости его позиции».

Пока за окнами окончательно не сгустились сумерки, я успела набросать ответы на те из писем, что требовали немедленного решения. Брату Эдварду я подтвердила готовность обсудить поставку парусины для нужд канала, а Финчу отправила краткое, но предельно ясное предписание: использовать любую законную уловку, дабы затянуть тяжбу и сделать каждый шаг Уолтера в суде как можно более разорительным. Едва я успела поставить печать на последнее послание, как явился Фентон, чтобы объявить, что всё готово к подаче блюд.

За ужином мы с графом оказались вдвоем: Моррис поднялся к Берит, а Радд предпочел остаться у себя над чертежами.

— Дакр приглашал нас обоих отобедать, — сообщил граф, с придирчивым видом изучая содержимое своей тарелки. — В четверг. Ожидаются Биркетты и, если не ошибаюсь, новый викарий из Тетфорда. Я обещал дать ответ после того, как, выражаясь деликатно, узнаю намерения моей супруги.

— Нам стоит поехать, — отозвалась я. — Мне в любом случае необходим его берег под бечевник для канала, а подобные уступки куда легче выторговать за хорошим столом.

— Вот за это я и ценю наш союз, Катрин: вы, должно быть, единственная леди в Англии, которая принимает приглашения ради бечевника. — Он поддел вилкой кусок и нахмурился. — Соус. Опять. Бакстон умудрилась передержать его ровно настолько, чтобы сделать совершенно несъедобным, но не оставить повода для выговора. Это редкий талант, я имею несчастье наблюдать его без малого тридцать лет.

— По-моему, соус вполне сносен.

— На ваш вкус. Вы десять дней питались в придорожных гостиницах — Он отодвинул соусник. — К слову о Дакрах: старшая мисс Дакр, поговаривают, помолвлена. С тем самым офицером из Норича, из-за которого разгорелся скандал с письмами. Сквайр отправлялся туда с намерением проучить наглеца хлыстом, а вернулся с будущим зятем.

— Миссис Дакр, полагаю, счастлива.

— Миссис Дакр безутешна из-за того, что венчание состоится лишь летом, а приданое заказывают в Нориче, а не в Лондоне. Впрочем, она найдет утешение со второй дочерью. — Граф отхлебнул овсяного отвара — при посторонних он непременно держал бы бокал вина, но наедине со мной давно оставил церемонии — и посмотрел на меня поверх стакана. — Ну а как ваши дела? Фентон доложил мне, будто вы сегодня штурмовали южное крыло.

— Это был не штурм, Артур, а планомерная осада. Крепость пока не думает сдаваться, но гарнизон, кажется, проявил интерес к переговорам.

— Гарнизон, — фыркнул граф. — Гарнизону едва исполнилось четыре года. Что ж, фельдмаршал, посмотрим завтра, чего стоят ваши осадные уловки против моей псарни.

После ужина мы перешли в его кабинет. Фентон расставил свечи, подал колоду и бесшумно удалился. Граф опустился в свое кресло, принялся было тасовать карты и замер, пристально глядя на меня. Он слишком хорошо меня знал, чтобы не заметить, что я пришла с важным известием.

Вместо объяснений я выложила перед ним оба письма — графини Уэстморленд и мистера Финча.

Артур прочел их в полном молчании, очень внимательно; к записке поверенного он вернулся дважды, едва заметно шевеля губами на витиеватых юридических оборотах. Наконец он бросил бумаги на стол и принялся сдавать карты.

— Стало быть, мой любезный кузен принялся разносить сплетни по лондонским домам, — произнес он. — Весьма предсказуемо. Дурная порода: когда не могут укусить в открытую, действуют исподтишка.

— Уэстморленд настаивает, чтобы я вернулась в Лондон и показалась в свете.

— Уэстморленд всегда советует то, что выгодно ей самой. — Граф разобрал свои карты и хмуро взглянул на них. — Хотя в одном с ней нельзя не согласиться: слухам нельзя давать укорениться. Сплетня, оставленная без ответа, через месяц принимается за истину, а через год становится неоспоримым фактом. Мне это слишком хорошо знакомо, Катрин. — Он сбросил карту. — Вопрос лишь в том, когда именно ехать и с чем. Возвращаться, чтобы оправдываться, — недопустимо. Тот, кто оправдывается, уже признает себя виновным. В столицу следует въезжать с победой.

— Значит, мы подождем подходящего момента, — ответила я, забирая взятку. — Тем более что веские доводы уже на подходе: человек, отправленный в Филадельфию, рано или поздно вернется со всеми необходимыми бумагами. Вот тогда мы и нанесем визит.

Граф посмотрел на меня, и в его глазах зажегся недобрый, азартный огонек, который я так хорошо изучила.

— С бумагами, — повторил он. — И с законным наследником Хавершемов. О, я дорого бы дал, чтобы увидеть их лица. — Он удовлетворенно усмехнулся и выложил козырь. — А кузену тем временем пусть Финч продолжает пускать кровь, выставляя счета по гинее за каждое судебное предписание — единственное кровопускание, которое я одобряю.

Мы завершили партию; граф выиграл, приписал этот успех исключительно ясности своего ума и отправился на покой в самом воинственном расположении духа. Я же поднялась к себе, но еще долго стояла у окна, всматриваясь в ночную темноту Норфолка.