Сахарная империя. Цена перемен

За яблоками я и рассказала ему все. Про бак под крышей и титан с угольной топкой. Про трубы в стенах, горячий и холодный краны, теплую ванную комнату посреди норфолкской зимы. Про ватерклозет с водяным затвором и про яму за грабовой изгородью.

Граф слушал, забыв про яблоко на вилке. По лицу его было видно, что половины он не понимает: на гидрозатворе он переспросил трижды, а мысль о том, что вода сама побежит по дому вверх и вниз, куда прикажут, явно не умещалась у него в голове рядом с законами привычного ему мироздания.

— Погодите, — он отложил вилку и вперился в мой чертеж, который я разложила между блюдами. — То есть вы повернете кран, и в комнату на втором этаже потечет горячая вода. Сама, без единого лакея с кувшином.

— Сама, Артур.

— И эта ваша... фарфоровая чаша с водой будет стоять в доме, и при этом в доме не будет пахнуть, простите великодушно, отхожим местом.

— Не будет. Запах запирает вода в колене трубы. Вот здесь. — Я постучала карандашом по рисунку.

Хавершем долго молчал, переводя взгляд с чертежа на меня и обратно. Потом откинулся в кресле и захохотал, хрипло, с кашлем, отмахиваясь от моих попыток его унять, и хохотал до слез, выступивших в уголках глаз.

— Сорок лет... — выговорил он наконец, утирая глаза. — Сорок лет Уолт с его курицей-женой ждут, когда я освобожу им этот дом. А я вместо этого женился на промышленнице, которая проведет мне в стены горячую реку и поставит фарфоровый трон с водяным замком... Катрин, да во всей Англии нет ничего подобного! Принц крови ходит на горшок, как я и даже мой конюх!

— Значит, Хавершем-холл будет первым, — сказала я. — Считайте это моим свадебным подарком, милорд.

Старик еще посмеивался, качая головой, а его глаза блестели в отсветах камина таким азартом, что я окончательно уверилась: эту зиму мы переживем оба. И зима эта обещала быть куда занятнее, чем рассчитывал Мэйфэр, провожавший меня в норфолкскую глушь со снисходительной жалостью.

Глава 8

Рождественским утром я застала графа в холле, уже одетым к выезду, и поняла, что сражение проиграно ещё до первого выстрела, но попыталась призвать к благоразумию.

Ещё вчера ближе к полуночи у него снова начался жар, и только к четырём часам утра благодаря усилиям верного Питерса лихорадку удалось сбить. И вот теперь этот несносный человек стоит здесь, опираясь на набалдашник трости, и собирается ехать в холодном экипаже.

— Артур, не прошло и нескольких часов с тех пор, как вы горели в лихорадке, — я на ходу застёгивала перчатки, быстро спускаясь по лестнице. — Вы не доедете до церкви.

— А сейчас не горю, — отрезал он, принимая из рук Питерса меховую полость. — Сорок лет подряд скамья Хавершемов в церкви не пустовала на Рождество, и я не намерен начинать новую традицию из-за насморка. Вся округа знает, что граф женился. Если в первое же Рождество прихожане увидят графиню одну, к Двенадцатой ночи весь Норфолк будет шептаться, что я при смерти, а к февральским туманам меня заочно похоронят и начнут делить мои земли.

Возразить на это было нечего, и я ограничилась условиями капитуляции: горячие кирпичи под ноги, теплая накидка до самого носа и возвращение домой сразу после службы, без долгих бесед на церковном дворе. Граф выторговал себе четверть часа на разговоры с викарием, пробурчал, что женился, судя по всему, на фельдмаршале, и первым пошёл к дверям.

Лакеи помогли нам устроиться в карете. Питерс проверил, плотно ли закрыты окна, и сунул Хавершему под ноги обернутые в сукно кирпичи. Дверца захлопнулась, кучер крикнул на лошадей, и экипаж, покачиваясь на рессорах, мягко тронулся с места.

Приземистая, норманнская церковь, с квадратной башней из дикого камня, стояла на пригорке за голыми липами. Народ стекался к ней со всех сторон: фермеры в воскресных сюртуках, их жёны в лучших чепцах, румяная детвора, степенные старики. При виде нашей кареты толпа у ворот пришла в движение, зашепталась, заволновалась, и пока граф помогал мне сойти, я кожей чувствовала десятки любопытных взглядов.

Внутри здания колонны были увиты остролистом и плющом, и тёмно-зелёные гирлянды с алыми ягодами тянулись вдоль галереи. Я смотрела на этот остролист, и память вдруг подкинула картинку из другой жизни: ёлка в бабушкиной комнате, запах хвои и мандаринов, стеклянные шары, в которых отражалась я, семилетняя, в колготках с пузырями на коленках. Здесь ёлок не ставили, до этой немецкой моды Англии оставалось ещё полвека, но хвойный дух был тот же самый, и от него на секунду защипало в носу.

Фамильная скамья Хавершемов, тёмного дуба, с высокими резными стенками, стояла у самого алтаря. Граф пропустил меня вперёд, уселся, расправил полость на коленях и обвёл прихожан взглядом владетельного государя, прибывшего с инспекцией. Прихожане сделали вид, что не смотрят на нас, и смотрели все до единого.

Служба шла своим чередом. Преподобный мистер Эймс, кругленький старичок с добрым растерянным лицом, читал рождественскую проповедь о свете во тьме; певчие, человек шесть, выводили гимны старательно и трогательно. Граф подпевал, к моему изумлению, зная слова, а на «Hark! the herald angels sing» так увлёкся, что закашлялся и получил от меня взгляд, от которого тут же присмирел.

После службы на церковном дворе состоялось то, ради чего, подозреваю, и затевался весь выезд. К нам потянулись представляться: сосед-сквайр мистер Дакр с супругой и тремя дочками на выданье, которые приседали с такой синхронностью, словно репетировали неделю; отставной майор Биркетт, глуховатый и оттого говоривший на весь двор; аптекарь, мельник, староста. Граф называл имена, я улыбалась, кивала и складывала лица в память, как складывают карты в новую колоду. Дамы оглядывали мою накидку и мех с особенным провинциальным вниманием, в котором любопытство мешалось пополам с почтением, а миссис Дакр набралась храбрости и пригласила нас на обед, прибавив со значением, что у них подают «решительно лондонский стол». Доктор Грили, явившийся к службе пешком, поклонился мне издали с кислой миной человека, чьи худшие прогнозы позорно не сбылись, и я поклонилась ему в ответ со всей сердечностью.

Выторгованная графом четверть часа истекла минута в минуту. Заметив, что Артур снова начинает сипеть, а нос у него опасно покраснел от морозца, я решительно взяла мужа под руку и увлекла обратно к карете, вежливо, но твердо раскланявшись с остальными прихожанами. Обратный путь прошел в тишине — Хавершем выглядел утомленным, но довольным: долг перед округой был выполнен.

Дома нас встретил жарко натопленный большой зал, суета прислуги и запахи, от которых сразу проснулся зверский аппетит.

Рождественский обед в Хавершем-холле накрыли по обычаю дома: жареный гусь с каштанами, ростбиф, пирог с дичью и огромный сливовый пудинг, который внесли облитым горящим бренди, под синими язычками пламени, и граф, разрезая его, торжественно сообщил мне, что в пудинге запечён серебряный шестипенсовик и что найти его означает счастье на весь год. Шестипенсовик достался мне. Подстроил он это или нет, я допытываться не стала, но монетку потом спрятала в шкатулку.

— Ну-с, — подытожил граф, когда подали орехи и портвейн, — округа вас увидела, обнюхала и, насколько я понимаю в этих лицах, одобрила. Дакр уже прикидывает, как залучить вас на обед, у него вечная тяжба с соседом из-за рыбной ловли, и он надеется на ваше влияние... Кстати, готовьтесь, графиня: завтра с утра нам предстоит работа потяжелее церковной скамьи.

Договорить ему не дал кашель. Я давно за ним приглядывала: к концу обеда щёки графа из бледных сделались нездорово-румяными, глаза заблестели, а руку, потянувшуюся за бокалом, выдала едва заметная дрожь. Утренний выезд на морозе даром не прошёл.

— В постель, Артур. Немедленно.

— Я желаю орехов, — попробовал он сопротивляться, но голос сел и предательски дрогнул.

— Орехи подадут вам наверх. Питерс!

На сей раз бунта не вышло. Граф позволил увести себя, и эта его покорность встревожила меня пуще всякого жара. Пока Питерс переодевал его ко сну, я распорядилась по заведённому в прошлый раз порядку: камин убавить, окно приоткрыть на палец, отвар из липы и шиповника и обтирания. Старик улёгся, и я устроилась в кресле подле кровати с чашкой остывающего отвара и твёрдым намерением просидеть так хоть до утра.

Жар поднимался медленно, не тот свирепый, что трепал графа в день моего приезда, а вязкий, какой накатывает к ночи и отпускает к рассвету. Я обтирала ему лоб и запястья, поила отваром и, чтобы он не проваливался в тяжёлую дрёму, развлекала разговором: рассказывала про Сауторк, про то, как Кларенс на приёме у леди Уилкс перепутал дам в одинаковых шляпках, про привычки миссис Грант и нежное отношение Коллинза к печам. Граф слушал, прикрыв глаза, изредка вставляя ехидное словцо, и мало-помалу румянец на скулах из лихорадочного делался просто тёплым.

— Болтайте, болтайте, — пробормотал он, не открывая глаз. — Голос у вас уверенный, под него славно не помирается... И раз уж вы всё равно стережёте меня, извольте расплатиться. Помните уговор?

— Какой именно? У нас их с вами семь страниц.

— Тот, что не в бумагах. — Он приоткрыл один глаз и поглядел на меня с лукавым любопытством, которое не оставляло его даже в горячке. — Перед венчанием я подписал вам аренду на девяносто девять лет: четыре фермы, мельничный участок и эту вашу заиленную канаву, по которой не пройдёт и утка. Взамен вы пообещали растолковать, зачем вам понадобились земли Норфолка. Мы обвенчаны пятые сутки, я привязан к постели вашей уксусной милостью, и более удобного случая для объяснений не представится. Зачем графине Хавершем мёртвый канал?

— Что ж, раз обещала, — с улыбкой проговорила я, отставляя чашку. — Тот сахар, что миссис Бакстон запирает в кладовой белоснежными головами, проделал путь, какому позавидует иной адмирал. Его вырастили на Ямайке, погрузили на корабли, протащили через шторма и каперов за тысячи миль, обложили королевской пошлиной в порту и переварили в Сити. Нелепый, длинный, кровавый путь, и каждая его миля заложена в стоимость фунта. Так вот я построю здесь завод, который завалит сахаром всю Англию. Без единого корабля и без единого раба.

Граф замер. Несколько мгновений он только моргал, переваривая услышанное, а потом приподнялся на локте, и в его мутных от жара глазах, вспыхнул знакомый азарт.

— Вздор. Каким же это образом? — Голос его от изумления почти перестал сипеть. — Сахарный тростник не растёт в нашей болотной жиже. Ему нужно солнце Вест-Индии. Или вы решили тайно возить сюда сырец баржами через Норидж?

— Зачем возить, когда можно вырастить под боком. Я подниму сахар прямо в вашей болотной жиже... из свёклы.

— Из чего?

— Из белой свёклы.

Хавершем рывком сел в постели, напрочь позабыв и про одеяло, и про хворь. На лице его отразилась такая борьба чувств, словно я взялась добывать золото из дорожной грязи.

— Из свёклы, — выговорил он раздельно, будто пробуя каждое слово на зуб. — Из этой скотской кормёжки, которой фермеры по осени набивают кормушки для свиней? И вы намерены предлагать этот продукт джентльменам в клубах Сент-Джеймса?

— Именно. — Я не сдержала улыбки. — Когда сок выпарят, очистят и отольют в такие же конусы, ни один лорд в Вест-Энде не отличит его от ямайского ни на вкус, ни на глаз. С той лишь разницей, что тростниковый сахар идёт по шиллингу за фунт, а мой обойдётся в три пенса. И затея эта не вчера выдумана: учёный в немецких землях доказал, что сок свёклы и сок тростника суть одно и то же, и в Пруссии некий Ахард строит в Силезии первый завод. Семена белой силезской свеклы у меня есть и весной я засею пробное поле.

Старик продолжал молчать, изучая моё лицо с таким видом, словно заново перечитывал условия нашего брачного контракта.

— Мне недостаёт самой малости, чтобы увериться, что вы в здравом уме, — произнёс он наконец, и в его голосе проступила едва заметная, восхищённая усмешка. — Я-то полагал, что взял в дом расчетливую вдову, которая подновит обивку, обновит занавеси да распугает мышей в библиотеке. А вы притащили в мой тихий Норфолк войну. Тростник кормит половину Парламента. На вест-индском лобби, плантаторах и сахарных баронах Сити держатся министерские кресла. Весь этот флот, все эти вековые капиталы И всему этому воинству графиня вздумала обрушить цену кормовой репой со своего огорода?

Он откинулся на подушки и хрипло рассмеялся, качая головой.

— Боже правый. То-то они вас «полюбят», Катрин.

— Я надеюсь, что к тому моменту, как они поймут, в чём дело, завод должен набрать силу и встать на ноги, — ответила я, ни на секунду не изменившись в лице. — Именно поэтому мне и нужна была земля как можно дальше от Лондона.

— Вы сумасшедшая, Катрин. Я женился на вас от скуки, желая поглядеть, что из этого выйдет, а подписался, выходит, на самое грандиозное предприятие в графстве.

— Я промышленница, Артур. А теперь спите. Тайну вам хранить ещё долго, а для этого надобно поскорее поправиться

Назавтра был день подарков, и к этому дню, как выяснилось, Хавершем-холл готовился загодя и всерьёз. Ещё с осени миссис Бакстон с экономкой набивали кладовую; теперь в холле выстроились ряды корзин и коробок, и Фентон со списком в руках сверял каждую: слугам, по чину и выслуге, отрезы сукна, чай, сахарные головы и монеты в бумажных пакетиках; арендаторам окорока, пироги, эль и табак; вдовам и старикам деревни особо, с прибавкой. Граф самолично прошёлся вдоль строя корзин, ткнул тростью в одну, показавшуюся ему тощей, велел добавить вторую сахарную голову и остался доволен.

Слуг одаривали в холле, по старшинству, и я впервые увидела весь штат разом, от Фентона до конюха, который от волнения уронил шапку, поднял ее, уронил снова и залился свекольным румянцем под общий добродушный смех. Я прибавила к графским коробкам свои, лондонские: Питерсу табакерку, миссис Бакстон отрез на платье и книгу с французскими гравюрами кондитерских изделий, при виде которой кухарка ахнула и прижала ее к груди, как дитя, Фентону перчатки на меху. Старый дворецкий принял их с поклоном, надел тут же, подвигал пальцами и произнес с чувством, что в его годы теплые руки половина службы. Джейн получила свое еще с утра, шаль и сережки, и теперь сияла из-за спин старшей прислуги, как новенькая монета. А после полудня мы отправились по деревне: граф решил, что в этот год, первый год новой графини, коробки арендаторам он развезет сам.

Я смотрела, как он работает, и узнавала его с новой стороны. У каждого дома повторялось одно и то же: хозяин выходил к воротам, кланялся без подобострастия, граф осведомлялся о здоровье, о скотине, о крыше, и по вопросам было ясно, что он помнит все: у кого в том году пала корова, чей сын ушел во флот, у чьей жены была горячка. Ему отвечали обстоятельно, глядя в глаза. Эти люди не любили его той умильной любовью, о которой пишут в назидательных книжках; они его уважали, давно и заслуженно, и моя лондонская копилка сведений о собственном муже пополнилась еще одним немаловажным фактом.

На третьем дворе я уговорила его повернуть домой, остаток коробок взялась развезти сама, и граф, поломавшись для виду, согласился подозрительно легко: похоже, ему хотелось, чтобы деревня посмотрела на новую хозяйку без него.

Со мной поехали Дик и Фентон. Дальняя часть деревни лежала у самого канала, и туда-то мне и было нужно.

Канал я увидела с горбатого каменного мостика и долго стояла, глядя вниз. Когда-то здесь шла жизнь: широкое русло, обложенные камнем берега, бечевник для лошадей, тянувших баржи. Теперь воду затянуло бурым льдом, из-подо льда торчали камыши, целые острова камышей посреди фарватера, и было видно, что летом тут не пройдет и плоскодонка. Шлюз ниже моста стоял с перекошенными воротами, одна створка вмерзла в ил навечно.

— Лет двадцать как захирел, миледи, — степенно пояснил Фентон, проследив мой взгляд. — При покойном старом графе по нему ячмень возили в Линн, и обратно уголь, и лес. А потом тракт замостили, перевозчики сбили цену, и баржи стали невыгодны. Его сиятельству канал был без надобности, своего зерна на продажу мы почти не возим, вот и забросили. Смотрителю шлюза, старому Хоббсу, милорд, впрочем, жалованье по сей день платит. Говорит, не Хоббс виноват, что канал умер.

Сам Хоббс, кряжистый дед с лицом, как печеное яблоко, вышел к нам из сторожки у шлюза, принял свою коробку с достоинством отставного адмирала и на мои расспросы оживился так, что его было не остановить. Он помнил канал живым: и сколько барж проходило за день, и какая осадка была у самой большой, «Доброй Бетси» с четырьмя сотнями мешков ячменя, и где русло держит глубину по сей день, а где затянуло наносами. Затем он повел нас на шлюз, потыкал клюкой в обмерзшие ворота, объясняя, что нижняя пара сгнила вовсе, а верхнюю можно спасти, если перебрать до ледохода, и что камень в стенках добрый, дедовский, простоит еще сто лет. Дик лазал за ним по обледенелым ступеням, заглядывал, мерил шагами, и оба, старый и бывалый, спелись так, что под конец заспорили о плотницких скрепах, начисто позабыв обо мне.

Я не мешала. Стояла на мостике, смотрела на бурый лед, на камышовые острова, и в голове у меня сами собой щелкали костяшки счетов: вот по этой воде, если поднять шлюз и прочистить фарватер, пойдут весной баржи с кирпичом и трубами для моих строек, а осенью, бог даст, со свеклой к заводу. Сухим путем такие грузы озолотят возчиков и разорят меня. Аренда на девяносто девять лет, казавшаяся Финчу красивой юридической фигурой, стояла сейчас передо мной во льду и камышах, и работы тут было года на два.

— Оживет канал, миледи? — спросил под конец Хоббс, и в выцветших его глазах мелькнуло что-то совсем молодое.

— Оживет, мистер Хоббс.

Домой мы вернулись в ранних сумерках, и вечер я провела в кабинете, разбирая почту, которую привез из Норвича посыльный.

Письмо Финча я перечитала дважды. Поиски в Обществе гражданских инженеров принесли плоды: нашелся некий мистер Сэмюэл Радд, тридцати двух лет, механик-самоучка из Ланкашира, ставивший водяные колеса и насосные машины при прядильных мануфактурах, а после размолвки с хозяевами перебравшийся в Лондон. Люди отзывались о нем двояко: голова светлейшая, руки золотые, характер несносный, с заказчиками спорит, чертежи переделывает по-своему. «Осмелюсь заметить, миледи, — суховато прибавлял Финч, — что последнее обстоятельство, ставшее причиной отказа трех почтенных фирм, в Вашем случае может оказаться скорее достоинством». Радд был согласен приехать в Норфолк после двенадцатого. Я улыбнулась и отложила письмо в стопку срочных: насосные машины. Финч, сам того не зная, нашел мне человека ровно под мою бочку на мансарде.

Мэри отчитывалась о празднике в Саутуорке на трех страницах, и сквозь ее ровный почерк так и рвалось наружу удовольствие: столы ломились, окорока удались, Барнс перепел всех и охрип, старик Коллинз сказал тост за хозяйку и прослезился, а пряников не хватило, хотя пекли с запасом, и пришлось спешно посылать за второй порцией. Производство работало исправно, новые женщины в разделочном выровнялись, кровлю над угольным складом перестелили.

Третье письмо было от Шарлотты, и от него теплело в руках. Кузен Кристофер прибыл в Лондон двадцать третьего, оказался человеком прямым и добрым, долги покойного отца перед Крейном выкупил в первый же день, не торгуясь, и сэр Уолтер, по словам Финча, принял деньги с улыбкой висельника. Матушке Шарлотты он снял дом в Кенсингтоне; саму ее звал вести хозяйство и обещал вывозить. «Я знаю, миледи, кому обязана всем этим, — заканчивала она, — и не нахожу слов. Располагайте мною всегда».

Я сидела в тот вечер над письмами, над инженером, пряниками и устроенной судьбой Шарлотты и думала, что мой год, начавшийся в душной комнате в Роксбери-холле, заканчивается, пожалуй, неплохо. Зря думала. Сглазила.

Назавтра, едва пробило полдень, во двор Хавершем-холла вкатилась незнакомая дорожная карета, забрызганная грязью до самых окон, и Фентон, войдя в малую гостиную, доложил тоном, каким объявляют о наводнении:

— Мистер Уолтер Хавершем, милорд.

Граф, читавший у камина, медленно опустил газету.

— Та-ак, — протянул он, и в этом коротком звуке смешались скука и насмешка. — Недели не прошло. Раньше он не баловал меня визитами чаще раза в год... Просите, Фентон. И велите накрыть обед: дурные вести лучше выслушивать сытым.

Кузен Уолтер оказался господином лет пятидесяти пяти, грузным, с породистым хавершемовским подбородком, утонувшим, впрочем, во втором, и с особой багровостью лица, какую наживают портвейном и негодованием. Войдя, он направился к графу с распростертыми объятиями, был остановлен сухим кивком на расстоянии трех шагов, сбился и поздравления свои произнес уже скомкано, кланяясь мне и одновременно ощупывая меня взглядом, как ощупывают купленную за глаза лошадь.

— Кузина... графиня. Счастлив. Мы с миссис Хавершем были, признаться, поражены... то есть осчастливлены... Сюзанна рвалась ехать сама, но ее свалила простуда.

— Надо же, — любезно заметил граф. — Хоть раз ее насморк оказался кстати.

За обедом Уолтер держался: хвалил суп, рассказывал о дорогах, дважды заводил речь о погоде и один раз, издалека и с подходцами, о здоровье кузена, на что граф ответил, что чувствует себя лет на двадцать моложе и нынче по совету жены подумывает заняться верховой ездой. Уолтер поперхнулся кларетом. Затем он попробовал зайти с другого фланга и принялся расспрашивать меня о Лондоне, о свадьбе, о том, правда ли, что на венчании был сам герцог Кларенс, и в каждом втором его вопросе, как шило из мешка, торчало желание выведать, на каких условиях заключен наш брак. Я отвечала любезно, пространно и ровным счетом ничего не сообщая, и по тому, как наливались его щеки, было видно, что упражнение это дается ему тяжело. Но я видела и другое: как он крутит в пальцах вилку, как взгляд его убегает к графу и обратно, и ждала. Прорвало его на жарком.

— Кузен, — начал он, отложив приборы и набрав воздуху. — Не стану ходить кругами, мы родня. До меня дошли сведения... мой поверенный, мистер Поул, наводил справки, и в регистрах... Словом, мне ведомо про арендный договор. Девяносто девять лет, кузен! Все угодья вдоль канала, четыре фермы, мельничный участок, на девяносто девять лет, с правом выкупа! Это же... это земли майората! Достояние рода! Наш дед...

— Наш дед, — перебил граф, неторопливо разрезая мясо, — проиграл в карты дом в Бате и две тысячи акров в Саффолке, так что его тень оставь в покое, ей не до того... Дальше.

— Но как ты мог! — Уолтер побагровел гуще и повернулся ко мне всем корпусом, уже не считая нужным притворяться. — Миледи, я не имею чести знать ваших намерений, но позвольте напомнить: эти земли четыреста лет принадлежат Хавершемам! Им владели до вас и будут владеть после! Майорат для того и установлен предками, чтобы никакие... никакие посторонние лица...

— Майорат цел, мистер Хавершем, — сказала я.

Он осекся, моргнул и вперился в меня.

— То есть как...

— Совершенно цел. Ни один акр не продан и не заложен, титул и земли перейдут наследнику в полном составе. Закон запрещает владельцу майората отчуждать землю, и мы не отчуждали. Закон не запрещает сдавать ее внаем, и мы сдали. Договор составлен в Лондоне, заверен по всей форме и зарегистрирован, ваш мистер Поул, полагаю, изучил его внимательно. Если он добросовестный стряпчий, он объяснил вам и остальное: рента уплачивается исправно, а все улучшения, расчистка русла, новые шлюзы, дороги, постройки, по истечении срока отойдут владельцу земли безвозмездно. Через девяносто девять лет ваши правнуки получат вместо заиленной канавы и пустошей действующий канал и обустроенные угодья, не вложив ни шиллинга.

В столовой стало тихо. Уолтер открывал и закрывал рот; граф смотрел на него поверх бокала с наслаждением театрала, попавшего на лучшую премьеру сезона.

— Это... это казуистика, — выдавил наконец кузен. — Девяносто девять лет! Да за такой срок... И право выкупа! А если ограничения майората снимут, вы заберете землю вовсе! Я найду законников, я дойду до суда Королевской скамьи...

— Сделай милость, — благодушно отозвался граф, отставляя бокал. — Суд Королевской скамьи, Уолт, это прекрасное место. Тяжбы там живут дольше людей. Ты вложишь в нее тысячи две-три, твой Поул выстроит себе новый дом, а лет через двадцать твой сын получит решение, что договор законен, поскольку он законен, я подписывал его в здравом уме, при свидетелях, и мистер Финч, смею тебя уверить, дырявых бумаг не составляет... Но я вот чего не пойму, кузен. — Голос его вдруг утратил все благодушие разом, и в столовой словно похолодало. — Ты сидишь за моим столом, ешь мое жаркое и при этом считаешь мои земли своими. На каком, позволь спросить, основании? Я, благодарение богу и моей жене, жив. И помирать, огорчу тебя, в ближайшее время не собираюсь.

— Я... никто не говорит... разумеется, мы все молимся о твоем здравии...