Сахарная империя. Цена перемен

— Леди Сандерс. Милорд, — Гренвиль наклонил голову, приветствуя нас обоих. — Примите мои искренние поздравления. Известие о вашем грядущем союзе стало самым обсуждаемым событием этого месяца.

— Благодарю, лорд Гренвиль, — ответила я, удерживая легкую улыбку и отвечая от имени нас обоих. — Признаться, мы с графом уж было решили, что вы совершенно позабыли дорогу в свет, столь редким гостем вы стали в последние недели.

Гренвиль едва заметно сузил глаза. Светский упрек в его долгом отсутствии был разделим на двоих, но он прекрасно понял, кто именно считал дни его отчуждения.

— Некоторые дела требуют уединения, миледи. Иной раз благоразумнее сознательно держаться на расстоянии от привычного круга, дабы не привлекать к добрым знакомым лишнего и порой обременительного внимания. Но удержаться от личных поздравлений сегодня я не мог.

Он перевел взгляд на моего спутника:

— Граф, вам досталась женщина редкой проницательности, чьи суждения порой заслуживают самого пристального внимания. Берегите её. Лондон — опасный город для тех, кто привык судить о вещах слишком прямо.

— Я осведомлен о талантах своей невесты, лорд Гренвиль. И уверяю вас, у меня достаточно сил, чтобы защитить ее от любых опасностей. С чьей бы стороны они ни исходили.

— Не сомневаюсь, граф, — ответил он. — Рад был видеть вас в добром здравии, леди Сандерс. Прошу меня извинить, дела не ждут. Доброго вечера.

Он коротко поклонился нам обоим и плавно повернулся, возвращаясь к толпе у карточных столов.

— Катрин? — Хавершем слегка прижал мою ладонь к своему рукаву и усмехнулся. — Что скажете? Пройдемся еще раз возле галереи? Предлагаю сполна насладиться ядом и завистью столичных чистоплюев, сегодня мало кто рад нашему союзу, так зачем отказывать себе в удовольствии посмотреть на их лица? А как только вам наскучит это развлечение, мы в любую минуту уедем.

— Прекрасный план, Артур, — я впервые назвала его по имени, и это вышло на удивление непринужденно и естественно. — Лишать себя такого зрелища было бы упущением.

— В таком случае, — граф довольно оскалился, увлекая меня в сторону графини Уэстморленд, — не будем медлить. Но как только вам наскучит это общество, я прикажу подать карету. В конце концов, будущей графине дозволено иметь свои маленькие капризы.

Глава 6

Я проснулась задолго до того, как Джейн должна была поскрестись в дверь и принести кувшин с горячей водой.

За окнами ещё держалась декабрьская темень. Угли в камине дотлевали, подёргиваясь седым пеплом, и в спальне стоял предрассветный холод, который умудряется пробраться даже под тёплое одеяло. Я лежала неподвижно, глядя в темный потолок и прислушиваясь к дому.

Внизу уже просыпалась жизнь: глухо стукнула печная заслонка, где-то на заднем дворе провизжала несмазанным колесом тележка угольщика, по коридору первого этажа торопливо простучали шаги. Эти привычные звуки отзывались в груди странным успокоением, они усыпляли лучше любых доводов, которыми я безуспешно пыталась заставить себя уснуть накануне.

Откинув одеяло, я ступила босыми ногами на прохладный пол, накинула теплый халат и, не зажигая свечи, подошла к зеркалу.

В сером сумраке из амальгамной глубины на меня взглянула женщина с распущенными волосами и бледным, почти чужим лицом. Только полгода назад я вырвалась из капкана. Вырвалась с боем, через церковный суд, Палату лордов, Ньюгейт и ядовитые газетные столбцы, заплатив за свободу такую цену, какую в этом веке женщины платят редко. И вот теперь, едва отдышавшись, я собственными ногами шла обратно под власть мужа, которую английский закон по-прежнему ставил выше любой женской воли.

Я отошла от зеркала к окну, коснувшись лбом холодного стекла. За ним угадывались смутные очертания лондонских крыш.

Да, на этот раз я обезопасила себя настолько, насколько это вообще было возможно. Семь страниц брачного соглашения, выверенных Финчем до последней запятой. Траст, до которого без моей личной подписи никому не дотянуться. Аренда норфолкских земель, оформленная еще до венчания. Раздельное хозяйство, неприкосновенность покоев, право на собственный штат прислуги Бумажная крепость, выстроенная по всем правилам осадного искусства.

Но законы-то оставались всё теми же. Случись что, любой судья в этом королевстве сначала выслушает мужа и лишь затем, поморщившись, снизойдет до жены. Бумага защищает ровно до тех пор, пока обе стороны согласны её читать. А той единственной вещи, на которой в действительности держится всякий союз, ни в один параграф не впишешь... доверие не скрепляют печатью.

Я доверяла Хавершему ровно настолько, насколько разумно доверять умному, циничному и скучающему старику, нашедшему в моей сумасшедшей затее последнее в жизни развлечение. Но выбор я сделала сама, никем не понуждаемая, и этот риск принимала так же, как принимала его, подписывая первый контракт с Адмиралтейством: взвесив все «за» и «против» и не оглядываясь назад.

«Не трясись, внученька, — вдруг отчетливо вспомнился тихий голос, и мне показалось, будто бабушка снова поправляет на мне воротник куртки. — Глаза боятся, руки делают». Она ведь выходила замуж в восемнадцать, уезжала в чужую деревню, к незнакомой строгой свекрови, с маленьким чемоданом и ничего, выстояла. Да еще и деда, по ее собственному выражению, со временем выдрессировала так, что тот без нее дышать не мог.

Губы сами собой тронула улыбка. Уж с одним язвительным графом я как-нибудь совладаю

Резкий щелчок дверной ручки заставил меня обернуться. Джейн вошла в комнату, толкая дверь бедром, — в руках она бережно несла тяжелый фаянсовый кувшин, от которого валил густой белый пар. Увидев меня, стоящую у окна в полумраке, горничная вздрогнула и едва не плеснула кипятком на ковёр.

— Миледи! Вы уже поднялись... а я думала... ох, простите. — Джейн поспешно пристроила кувшин на умывальный столик и присела в торопливом книксене. — Вода готова. И миссис Грант велела передать, что завтрак подадут в малую столовую через полчаса. Лёгкий, как вы просили.

— Спасибо, Джейн. Начнём.

Сборы затянулись на добрых два часа, превратившись в безмолвный ритуал. Теплая вода из кувшина, тонкий шелк чулок, едва ощутимо покалывающий кожу, и короткий корсет. Джейн затягивала шнуры с несвойственной ей суровой сосредоточенностью, прикусив губу и поминутно отступая на шаг, чтобы проверить, ровно ли легла линия.

Затем настал черёд платья. Тяжёлый атлас тёплого молочного цвета лёг на плечи прохладной, скользящей волной, зашуршав по нижним юбкам. Высокая талия, узкие рукава, перламутровый жемчуг и белоснежное брюссельское кружево по вырезу и подолу — четыре французские швеи мадам Лефевр колдовали над этим нарядом три недели.

Пока Джейн тихонько звякала шпильками, выкладывая локоны вокруг нитки жемчуга, я смотрела на свое отражение и думала, что мои настоящие гости сейчас далеко от Кинг-стрит. И будь моя воля, я позвала бы на венчание совсем других людей. Миссис Хэнкок с мужем и серьёзным маленьким Эдди. Барнса с его басом и верных его раздельщиков. Старика Коллинза, который наверняка явился бы в собор в своём любимом сюртуке, пропахшем печным жаром, и весь обряд ворчал бы под нос, что в храме тяга дурная и свечи чадят. Финча, Линча, Морриса... Людей, рядом с которыми мне не нужно было держать лицо и вымерять каждый вздох.

Но притащить их в Сент-Джордж, под безжалостные лорнеты и брезгливое перешёптывание, заставить весь день стоять навытяжку среди знати, взирающей на них как на грязь, — дурная вышла бы благодарность за преданность.

Но праздник у них все равно будет. Мэри с миссис Грант уже всё подготовили, и в большом цеху солодовни сегодня к полудню накроют столы. Там будут и запечённые окорока, исходящие соком под румяной коркой, и горячие мясные пироги — Бриггс с подручными пёк их со вчерашнего вечера; настоящий белый хлеб, какой в рабочих семьях режут только по большим праздникам. Тушёная капуста с луком в огромных чанах, яблочные пироги с корицей и подогретый эль с мускатом для мужчин. И, конечно, засахаренные яблоки для детворы, которая к вечеру слетится со всего квартала.

Воображение нарисовало, как Коллинз, отдуваясь, провозглашает тост за здоровье хозяйки, как Барнс ревёт песню, перекрывая гул Сауторка, а Лукас тайком таскает с блюда четвертый пряник. И этой картины я впервые за всё утро улыбнулась

— Вот так и стойте, миледи, — пробормотала Джейн, осторожно закалывая последнюю шпильку на затылке. — С такой улыбкой хоть сейчас под венец.

В дверь трижды постучали. Этот стук я узнала прежде, чем из-за дубовой створки донёсся голос брата:

— Катрин! Кареты поданы. Леди Уилкс прислала уже третьего посыльного, и если мы не выедем через четверть часа, она, клянусь, явится сюда сама и повезёт тебя в церковь верхом на этом несчастном мальчишке-груме.

— Иду, Эдвард. — Бросив последний взгляд на свое отражение, я расправила кружево у выреза и решительно толкнула дверь.

Брат ждал в коридоре, расхаживая взад-вперед. Непривычно парадный, в новом тёмно-синем фраке и с так туго повязанным шейным платком, что тот явно мешал ему дышать. Увидев меня, Эдвард умолк на полуслове. Его лицо на миг разгладилось, в глазах промелькнуло что-то подкупающе тёплое, чего он, по привычке мужчин Морганов, тут же устыдился и скрыл за напускной строгостью.

— Ну... — он негромко кашлянул, церемонно предлагая мне локоть. — Отец бы сейчас точно раскурил трубку и сказал, что ты разоришь нас всех на одном только брюссельском кружеве.

Внизу, в полумраке холла, нас уже ждала Агнес. В шелковом платье цвета спелой сливы, раскрасневшаяся и взволнованная, кажется, в сто раз сильнее самой невесты, она всплеснула руками и восторженно ахнула:

— Прекраснейшая графиня во всей Англии!

Она окончательно запуталась в приготовленных поздравлениях и под конец просто крепко стиснула мои пальцы. Миссис Грант, выпрямившись у дверей со своей неизменной связкой ключей на поясе, оглядела мой наряд с головы до ног придирчивым взором. Найдя смотр удовлетворительным, она позволила себе исполненный глубокого достоинства кивок, хотя глаза у неё при этом подозрительно блестели.

Позавтракать толком так и не удалось. В малой столовой мы провели от силы минут десять: затянутый корсет не располагал к обильной трапезе, да и кусок в горло не лез. Я лишь пригубила горячий чай, пока Эдвард, то и дело сверяясь со своими карманными часами, наскоро управлялся с холодной говядиной и подгонял Агнес. Как только с этой торопливой передышкой было покончено, мы наконец двинулись к выходу.

Ночью ударил настоящий мороз, редкий для дождливого Лондона; белый иней посеребрил чугунные решётки ограды, лужи на мостовой схватились хрустальным льдом. Лошади у крыльца нетерпеливо переступали, выдыхая в сырость утра густые клубы пара.

На упряжи белели пышные свадебные банты, а кучера, по старому обычаю, повязали на кнуты атласные ленты. Дик, непривычно затянутый в новенькую ливрею, распахнул передо мной дверцу экипажа с такой каменной торжественностью, которая шла ему примерно так же, как старому Коллинзу придворный менуэт.

Пряча улыбку, я поднялась по откидной подножке и скользнула внутрь экипажа. Под ноги мне сразу подтолкнули меховую полость, под которой уже угадывалось приятное тепло скрытой там угольной грелки.

Через секунду колёса с хрустом заскрипели по подмёрзшей грязи. Стылый, заиндевелый Лондон медленно поплыл за стеклом кареты: кружевные наплывы измороси на перилах, сизые дымки над крышами, стоящие ровными столбами в неподвижном воздухе, торговка каштанами у жаровни на углу, кутающаяся в шаль... Прохожие на тротуарах оборачивались вслед нашему свадебному поезду и провожали его долгими взглядами.

У Ганновер-сквер кареты пошли плотной вереницей, движение замедлилось, и уже за квартал до церкви сквозь стук копыт донесся нарастающий гул. Стало ясно: тихим это венчание не будет.

У портика Сент-Джордж набились зеваки. Несмотря на мороз, у ступеней выстроилось десятка четыре человек: кухарки, выскочившие в одних чепцах, подмастерья в грязных фартуках, лоточники, пара укутанных в шали старух, которые, судя по их хищным и деловитым лицам, не пропускали в этом приходе ни одного венчания последние полвека. Мальчишки свистели, протискиваясь между колес, кто-то звонко выкрикнул: «Невеста!» — и десятки лиц разом повернулись к нашей карете.

Леди Уилкс обнаружилась на самом верху паперти. В лиловом бархате, со страусиным пером на шляпе и меховой муфтой, зажатой под мышкой наподобие маршальского жезла, она единолично командовала парадом. Наемные лакеи под её ледяным взглядом передвигались исключительно рысью; распорядитель с белым бантом на рукаве внимал ей, вытянувшись в струнку; даже церковный служитель, высунувшийся было из дверей, получил короткое указание и сгинул обратно с похвальной поспешностью.

Заметив нас, почтенная леди вскинула лорнет, металлическим маркером прошлась взглядом от моего жемчуга до самого подола и удовлетворенно опустила руку.

— Ни слова, — объявила она вместо приветствия, едва я, придерживая атласный шлейф, поднялась по каменным ступеням. — Вы безупречны, всё готово. Викарий благодушен, певчие трезвы — чего, увы, нельзя сказать о звонаре, но колокола, хвала небесам, пока звенят впопад. Хавершем прибыл двадцать минут назад и уже успел поинтересоваться у настоятеля, долго ли тот намерен мучить почтенное собрание заунывными псалмами. Идёмте, дорогая.

Гости съезжались сплошным потоком. Через высокие церковные окна я замечала знакомые гербы на лакированных дверцах: Уэстморленд, Мельбурн, Бентли, Джерси, Кавендиш; мелькнула скромная карета Хейса, а следом блеснул вычурным золотом экипаж Генри Сандерса. Кларенс, по своему обыкновению, прибыл с шумом, громогласно приветствуя знакомых лордов прямо с подножки. Вся эта пёстрая, надушенная, закутанная в соболя и лисицы толпа втягивалась под своды храма, наполняя прохладный воздух шорохом шёлка и гулом приглушённых голосов.

Внутри собора каменные стены дышали накопленным веками, застоявшимся холодом, который не могли разогнать ни жаровни в проходах, ни пламя тысяч восковых свечей. Наше дыхание мгновенно превращалось в белесый пар, тающий между темных колонн; дамы зябко прятали носы в муфты, а огни в канделябрах вздрагивали от каждого сквозняка. На этом суровом фоне белые розы, за которые леди Уилкс выдержала настоящую войну с оранжереями Ковент-Гардена, смотрелись неправдоподобно живыми для декабря охапками.

Хавершем ждал у ступеней. Чёрный фрак сидел на нем безукоризненно, седая голова была высоко поднята, обе ладони покоились на набалдашнике трости. Когда я, опираясь на руку Эдварда, двинулась к нему через неф под вибрирующий под сводами гул органа, граф следил за моим приближением, чуть прищурившись, а в его глазах пряталось знакомое мне веселье.

— Недурно, Катрин, — негромко бросил он, когда Эдвард с церемонным поклоном передал ему мою руку. — Пожалуй, эти столичные бездельники не зря мёрзли на паперти с самого утра.

Само венчание оказалось короче, чем я ожидала и за это, подозреваю, следовало благодарить внушение графа. Викарий читал текст службы внятно, обряд богослужения шел своим чередом. Я отвечала спокойно, слыша собственный голос будто со стороны. Хавершем произносил обеты с военной отчётливостью, с какой полвека назад, наверное, принимал присягу короне. Лишь, надевая на мой палец тяжелое золото, он задержал мою ладонь в своей руке на мгновение дольше положенного, словно проверяя, не дрожат ли пальцы.

В ризнице, в тесноте и внезапном тепле от каминной топки, мы поставили подписи в приходской книге. Граф расписался размашисто, почти не глядя; я вывела «Катрин Сандерс» рядом, и священник, посыпав темные чернила мелким песком, торжественно провозгласил то, о чем и так шептался весь Мэйфэр: граф и графиня Хавершем.

Когда мы вышли на паперть, колокола над нашими головами ударили в полный голос. Толпа внизу, подогретая элем, взревела и засвистела. В воздух полетели пригоршни пшеницы, и вслед нашей тронувшейся карете, по старинному обычаю, кто-то метнул стоптанный башмак — на счастье. Обувка с глухим стуком шлепнулась о заднюю стенку экипажа, уличные мальчишки восторженно заорали, и Хавершем, откинувшись на мягкие бархатные подушки напротив меня, искренне, с удовольствием рассмеялся.

— Башмаком по карете, — проворчал он, неторопливо стягивая перчатки. — Сорок лет не получал от этого города ничего более искреннего.

Лондонский особняк графа на Сент-Джеймс-сквер, который еще две недели назад стоял с половиной окон под серыми ставнями, теперь преобразился. Фасад сиял, у парадного подъезда горели масляные фонари, несмотря на ясный день, а в холле пахло свежим пчелиным воском, хвоей и неистребимым духом старого богатства, который складывается годами из кожи переплётов и дубовых панелей.

Прислуга уже выстроилась в две идеальные шеренги от дверей до самой парадной лестницы. Дворецкий, подтянутый и невероятно торжественный, склонился в глубоком поклоне первым:

— С прибытием, миледи. Дом счастлив приветствовать свою госпожу.

Госпожу... Я шла вдоль шеренги, мимо склоненных чепцов и ливрей, ловя на себе быстрые, полные жгучего любопытства взгляды горничных, и фиксировала эту перемену. Пару недель назад, когда мы с леди Уилкс приезжали сюда осматривать залы, меня встречали как важную, но гостью — со всем почтением, но и с неуловимым ледком, которым вышколенная прислуга окружает посторонних. Сегодня этот лед испарился. Дородная экономка доложила о готовности столов для званого ужина с такой обстоятельностью, будто сдавала крепость новому коменданту, а старый седой лакей, принимавший мою накидку, просипел: «Поздравляем, ваша милость», — с совершенно неподдельным чувством.

Мы не успели толком прийти в себя после ледяной тишины собора, как створки парадных дверей распахнулись, и время свернулось в один бесконечный, сверкающий час, повторённый подряд раз десять. Залы наполнились стремительно. Триста гостей, отобранных леди Уилкс с точностью аптекаря, растеклись по анфиладе. Над белыми скатертями, тяжелым серебром и хрусталем, над пирамидами зимних фруктов и громадой свадебного пирога, увитого сахарными розами, поднялся ровный гул, в котором поздравления мешались со сплетнями в привычной для Мэйфэра пропорции — одно к трём.

Графиня Уэстморленд подошла одной из первых. Облеченная в темный бархат, монументальная и величественная, она неторопливо, по-хозяйски оглядела меня сквозь лорнет и благосклонно наклонила голову:

— Дорогая графиня, — новый титул в её устах прозвучал так, словно она лично его мне даровала. — Признаюсь, когда вы появились в моей гостиной в первый раз, я и предположить не могла, что менее чем через год буду поздравлять вас в этом особняке. Надеюсь, вы понимаете, что теперь обязаны бывать у меня вдвое чаще? Провинция губительна для ума, если её регулярно не разбавлять Лондоном.

— Почту за честь, графиня, — я присела в реверансе ровно настолько, насколько требовал строгий этикет, удерживая вежливую маску.

— Буду ждать, — Уэстморленд удовлетворенно качнула перьями на шляпке и уплыла дальше.

Я проводила её взглядом, в который раз подумав, что эта женщина — гениальный игрок. Она умеет проигрывать партии так, что со стороны они выглядят её личным триумфом.

— Разрази меня гром, старик Хавершем провернул лучшую сделку века! — Кларенс налетел следом, как шквал на рейде, заставив вздрогнуть стоящих рядом дам. Герцог с размаху стиснул мою руку обеими ладонями и заревел на половину залы: — Он теперь обязан мне дюжину лучшей мадеры за сводничество! Кто, если не я, расхвалил ему ваше сушёное мясо, а, графиня?

Он оглушительно расхохотался собственной шутке, перехватил с подноса проносившегося мимо лакея бокал и выпил за наше здоровье, не дожидаясь общего тоста. Затем, наклонившись ко мне и понизив голос до громового шёпота, слышного шагов на пять вокруг, добавил:

— Миссис Джордан шлёт самые сердечные поздравления. И вот эту зелёную шаль, она сама выбирала. Передала, что в вашем Норфолке зимой мёрзнут даже мысли, так что кутайтесь теплее.

Хавершем, выслушавший этот напор с абсолютно каменным лицом, едва заметно качнул головой:

— Дюжину мадеры я вам, так и быть, пришлю, но исключительно из сострадания к опустевшим погребам Буши-хауса.

— Ловлю на слове! — герцог весело подмигнул нам и отгремел дальше в сторону буфета.

Едва Кларенс скрылся, рядом возникла леди Джерси. Она мимолетно расцеловала воздух у моих щёк, окинула залу цепким взглядом и заговорщически проворковала, прикрывшись веером:

— Свадьба удалась на славу! Кружево божественно, пирог чудовищно велик, а лица доброй трети ваших гостей обеспечат меня пикантными рассказами до самой Пасхи. Особенно рекомендую вам полюбоваться на леди Олдридж. Она третий час пытается решить, что оскорбляет её сильнее: то, что вас не удалось похоронить под сплетнями, или то, что её велели посадить за дальний стол. Зрелище, уверяю вас, возвышающее!

Ярмут подошел ближе к вечеру. Держа в пальцах бокал, он поклонился со своей неизменной ленивой грацией. Его поздравление было выверенным и совершенно непрозрачным:

— Союз двух столь незаурядных умов — редкая удача для королевства, миледи. Выражаю искреннюю надежду, что Норфолк не отнимет вас у столицы безвозвратно. Дела Сити без вашего присмотра могут прийти в уныние.

— Благодарю, лорд Ярмут. Полагаю, Сити устоит, но я тронута вашим вниманием, — ответила я.

Он улыбнулся и удалился прежде, чем я успела вернуть хоть одну из его колких любезностей. Взгляд его при этом дважды скользнул по Хавершему. Я мысленно зафиксировала этот момент и отложила наблюдение в общую копилку, прямиком к вирджинскому табаку в Буши-хаусе.

Эстер выждала своего часа с истинно стратегическим терпением. Она подплыла к нам ближе к финалу приема в сопровождении двух восторженных девиц на выданье. Осмотрев мое платье с нарочитым, приторным восхищением, она пропела:

— Молочный атлас изумителен! Хотя... для второго брака, да ещё в первый год вдовства, выбор отчаянно смелый. Впрочем, кому, как не вам, ломать чопорные приличия?

Девицы за её плечами синхронно затаили дыхание, предвкушая удар. Я раскрыла веер и улыбнулась ей максимально приязненно:

— Прошу вас, леди Эстер, не утруждайте себя заботами о моих приличиях. Напротив, у меня к вам просьба: не могли бы вы записать для меня все те правила хорошего тона, которыми столь блистательно владеете? Ведь в вашем возрасте и... хм, деликатном положении незамужней дамы подобная учёность — плод многолетнего и, увы, пока ничем не вознаграждённого прилежания.

Эстер вперилась в меня, мгновенно бледнея под слоем румян. Она открыла было рот, закрыла его, и не найдя слов, поспешно отступила под прикрытие своих притихших девиц. Стоявший неподалёку Хавершем издал короткий звук, подозрительно похожий на одобрительное хмыканье.

Генри Сандерс подошел под руку с леди Форрест — миловидной женщиной с умными серыми глазами. Поклон Генри был безупречен, а поздравление кратким и, к моему немалому удивлению, лишенным всякого инея. Семейный мир, заключённый когда-то, он, по-видимому, намеревался соблюдать честно.

— Я много наслышана о ваших саутуоркских предприятиях от Генри, миледи, — тихо сказала леди Форрест, и в её мягком тоне не было ни любопытства хищницы, ни заученной светской патоки. — Искренне восхищаюсь вашей смелостью.

— Благодарю вас, леди Форрест. Мне чрезвычайно приятно это слышать, — ответила я, чувствуя, как расслабляются плечи.

Пожалуй, подумала я, провожая их взглядом в толпе, леди Уилкс права: для Генри этот союз — огромная удача. Эта женщина способна его уравновесить.

Гренвиль подошел самым последним, когда свечи в люстрах уже сменили дважды, свадебный пирог был разрезан, официальные тосты отзвучали, а гул залы начал понемногу оседать. Он поклонился нам обоим, поздравил графа — сдержанно и сухо, а затем повернулся ко мне. На несколько секунд весь шум затихающего приёма будто отступил, увязнув где-то за тяжелыми портьерами.

— Будьте счастливы, миледи, — произнес он вполголоса, глядя мне прямо в глаза. Что-то в его взгляде заставило меня внутренне подобраться. — Я уезжаю сразу после Рождества. Петербург, как выяснилось, не терпит отлагательств.

— Вот как? — я удержала голос ровным, хотя пальцы чуть сильнее сжали пластины веера. — Россия — это далеко, милорд, но почта, говорят, ходит исправно.

— Говорят, — согласился он, и в углах его губ на мгновение дрогнула едва заметная, горькая тень улыбки. Он чуть тише добавил: — Берегите себя. Зимы в Норфолке, по слухам, ветреные, но полагаю, этот климат вам подойдёт.

— Доброй дороги, милорд.

Гренвиль коротко поклонился еще раз, плавно повернулся и растворился в толпе у выхода. Больше в этот вечер я его не видела.

К девяти часам вечера зала заметно поредела, к десяти опустела на две трети, и наконец дворецкий с глухим стуком затворил тяжелые двери за последними гостями. Слуги принялись неторопливо гасить лишние свечи. В наступающей, непривычной тишине стало отчетливо слышно, как уютно потрескивают дрова в каминах и как где-то в глубине дома, на цокольном этаже, звенят, перемываясь, горы фарфора.