Тайны станции ТИХАЯ

Вахтовики слушали его с раскрытыми ртами, словно трепеща и благоговея перед новой мессией. Кажется, им ещё не доводилось встречать детектива-философа, декламирующего оды незнакомцам в плацкартном вагоне старого, мчащегося в Зауралье поезда.

— Только есть одно «но», — продолжил Кирпич, и голос его наполнился переигрывающим трагизмом. Всё бы ничего, но он при этом смахнул пальцем несуществующую слезу, закатил глаза и, изображая обморок, запрокинул голову и положил ладонь на лоб. — Я совсем не умею варить кофе. И в этом поезде его нет. Вообще. Представляете? Вторые сутки в пути — и ни капли настоящего, чёрного, вязкого, как смола, напитка. Я готов продать душу за чашку эспрессо. Я готов расследовать преступление бесплатно. Я готов... — он наклонился к вахтовикам и понизил голос до шёпота, — ...жениться.

Вахтовики заржали. Тот, что с медведем, хлопнул Кирпича по плечу.

— Ладно, брат-философ. Кофе у нас нет, но есть кое-что другое. Не стесняйся. Рассказывай, кого ловите.

Ритуал знакомства был завершён. Нам выделили почётные чистые стаканы и разлили мутного напитка. Кирпич, делая вид, что не заметил почётного подаяния, взял со стола стаканчик с чаем и сделал глоток — таким лицом, будто пил отраву. Я не решился пить ничего, занимаясь ровно тем, что умею: сливаться с окружением. Постепенно разговор наладился. Вахтовики оказались людьми словоохотливыми и, как и предполагал Кирпич, информированными. Они ехали на Дальний Восток, на стройку, и за свою жизнь поменяли столько городов и посёлков, что могли бы составить атлас вахтовых дорог.

— Тихая? — переспросил тот, что с медведем, когда Кирпич как бы невзначай упомянул название станции. — А я знаю Тихую. Дыра дырой. Там даже перрон — и тот, говорят, скоро развалится. Даже подымить не выйти.

— Точно-точно, — ответил Кирпич. — Я ещё слышал, что там люди иногда пропадают.

— Где они только не пропадают, — философски заметил другой вахтовик. — У нас на прошлой вахте мужик пропал. Пошёл в лес за грибами — и нету. Три дня искали. Нашли — он питался грибами, а те вели его всё глубже в лес. Говорит, ещё немного, и узнал бы секрет. Но самое удивительное, что он потерял штаны, а на ноги натянул майку. Говорит, одолжил медведю, когда тот замёрз.

— Медведь?

— Ну, или лиса. Сам не разобрался.

Разговор потёк дальше, и мы ещё долго слушали байки вахтовиков. Про Тихую новой информации узнать не удалось — никто там не выходил и не заходил. Кирпич потерял интерес, меньше разговаривая и больше смеясь, и поддакивая, то и дело смотрел на двери вагона. Он ждал.

Как и обещал проводник, через два часа поезд затормозил, лязгнул сцепкой и неохотно остановился у небольшого сибирского городка. Несколько вахтовиков хотели выйти потоптаться на станции, пока стоянка, поэтому мы вернулись на свои боковые места.

— Смотрите, — тихо сказала Марго, кивая в окно.

На перроне готовился к посадке человек с большим, туго набитым рюкзаком. Он не был похож на обычного пассажира: слишком нервный, слишком суетливый. Он переминался с ноги на ногу, оглядывался по сторонам и прижимал рюкзак к груди, как будто боялся, что его отнимут.

— Петров Геннадий, — прошептал я, вспоминая имя, которое мне назвал проводник.

Мы смотрели, как он неуверенно подошёл к вагону, протянул проводнику билет и скрылся внутри.

— Теперь он здесь, — сказал Кирпич и азартно потёр руки. — И он не знает, что его курьеры арестованы, товар изъят, а мы сидим в этом же вагоне.

— И что мы будем делать? — спросил я.

— Ничего, — отрезал Кирпич.

Марго взяла на себя более детальное объяснение, пока Кирпич продолжал потирать руки и противно хихикать:

— Наблюдать мы будем, следить. И ждать, когда он занервничает.

— А он занервничает?

Кирпич прекратил хихикать и ответил:

— Обязательно. Человек готовится к свиданию, приходит, ждёт… а свидания не случается. Как тут не занервничать.

Петров прошёл по вагону, неуклюже задевая рюкзаком спящих пассажиров, и занял своё место в предпоследнем боковом купе, прямо рядом с вахтовиками. Он сидел, ссутулившись, обхватив рюкзак обеими руками, и выдохнул. Тяжело было представить человека, который привлекал бы к себе больше внимания. Вахтовики, тем не менее, кажется, не обратили на него никакого внимания. Проводник прошёл по вагону, повторно проверил у нового пассажира билет и пошёл обратно. Подав какой-то знак Марго, он вернулся в своё купе. Кирпич сидел на своём месте и смотрел на пассажира. Тот сидел, трясясь в ритм поезда.

Поезд набрал ход, и колёса отбивали всё тот же приевшийся ритм: тук-тук, тук-тук. Впереди нас ждала станция Тихая.

Глава 5

Главным источником веселья в нашем вагоне были вахтовики. Они шутили, смеялись, иногда издавали нечленораздельные звуки — не то брачные песни сибирских зверьков, не то просто вопли людей, которые хорошо и с удовольствием отдыхают. Иногда вахтовики начинали петь что-то из народного репертуара, но как только кому-то из них казалось, что он сбился с ритма или дал петуха, песня тут же обрывалась и превращалась в очередной тост. Время от времени они звали Кирпича, предлагая ему выдать кофейно-философский спич, но тот отнекивался. Наконец, то ли из-за иссякших тостов, то ли из-за обычной дорожной усталости, они затихли.

Вагон поддержал эту тишину сонным спокойствием. Кто-то засопел, кто-то захрапел. Я ещё пытался наблюдать за нашим новым попутчиком, но поезд оказался сильнее.

Тук-тук, тук-тук. Веки налились тяжестью.

Тук-тук, тук-тук. Голова вдруг стала чугунной, пришлось привалить её к окну.

Тук-тук, тук-тук.

Тук-тук, тук-тук.

Да, этот убаюкивающий перестук…

Тук-тук, тук-тук.

Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук. Тук.

Вот этот звук уже не убаюкивал. Какой-то нервный тик, дробь, какую точно не спутаешь с колёсным перестуком. Глаза открывать я не спешил. В полудрёме я напряг интуицию, дедукцию и всё то, что из меня методично вытягивали Марго и Кирпич. Тук. Тук. Каблук? Точно. Тук. Тук. Тук. Нервная, рваная дробь ударов по полу.

Я разлепил веки. Послеполуденное солнце уже успело отдалиться, подсвечивая пылинки, которые медленно плавали в густом вагонном воздухе. Кирпич смотрел на меня с выражением усталого презрения, то и дело переводя взгляд на Петрова. Свет с трудом пробивался сквозь грязные окна, и всё вокруг заливал тот самый движущийся вместе с нами плотный, почти осязаемый воздух. В его лучах, если приглядеться, плясали бесконечные пылинки и ворсинки, которые существовали совершенно независимо от нас, в своём собственном мире. В отличие от них, Кирпич был напряжён. Его ноги едва умещались в плацкартной боковушке, а долгое и, судя по всему, безрезультатное наблюдение его откровенно бесило. Вполне вероятно, что не последнюю роль в ухудшении его настроения сыграло и отсутствие кофейной подзарядки, но спрашивать об этом я не решался.

Марго, которая тоже ненадолго задремала, теперь лениво растирала веки, брови и щёки, проверяя, не смазался ли макияж. Её настрой я тоже не мог уловить до конца: она выглядела недовольной, но, возможно, виной тому был всё тот же наблюдаемый Петров. Его главная вина заключалась в том, что за время моего сна он не совершил ровным счётом ничего подозрительного. И вот теперь, глядя на обоих, я понял, откуда доносится этот стук: двое измученных скукой детективов в едином ритме отбивали дробь каблуками. Марго — своей героической туфлей на шпильке, той самой, что отличилась при поимке преступника; Кирпич — мощным каблуком, который заслуживал награды за стойкость хотя бы потому, что выдерживал вес всей этой горы мышц.

Петров, кажется, подражал мне. Он, во-первых, не спал, а во-вторых, ничего не делал. Рюкзак стоял у него на полу, зажатый коленями. Пальцы его беспрестанно двигались: теребили край куртки, постукивали по колену, снова вцеплялись в лямку. По моему нескромному отсутствию опыта наблюдения за людьми в поездах я предположил, что это типичный пассажир, впервые оказавшийся в вагоне и панически боящийся, что его обворует первый встречный. В его защиту играли и попутчики — те самые вахтовики, которые, похоже, одним своим присутствием вгоняли беднягу в ужас всего бренного бытия.

По его осунувшемуся лицу было видно: он не спал. Я хотел было расспросить Кирпича о том, что происходило в вагоне за время моего короткого дневного забытья, но тот так активно хмурился, что, казалось, сосуды на его лице вот-вот сместятся, не выдержав напряжения. Я решил пересесть к Марго и тихо спросил:

— Он всё время так?

— Ну, а чего ты хотел? Кофе…

— Я про Петрова.

— А он что?

— Так и сидит? Ничего не делая?

— Артём, запомни: ничего не делать не может даже мёртвый человек. Что он может делать? Например, лежать. Или быть умершим — а это, между прочим, длящееся действие. — Она наставительно подняла палец, словно читая лекцию, и я понял: долгое молчание накопило в ней словесную энергию, которую она сейчас благополучно выливает на меня. — Наш объект, как минимум, совершает несколько действий: дышит, сидит, выживает под взглядом Кирпича и при этом весьма успешно делает вид, что не замечает его.

— А из действительно важного? — я улучил момент, чтобы вклиниться с вопросом. Марго уныло опустила плечи.

— Из действительно важного — ничего.

— Как и все мы, — едва слышно пробормотал я.

Внезапно Марго ударила меня каблуком по ноге. Сперва я решил, что это наказание за мою последнюю фразу, но она резко дёрнула головой в сторону Петрова. Мужчина, прижимая к себе рюкзак, шёл прочь из вагона. Марго сделала знак рукой. Я обернулся. Кирпич сидел неподвижно, спиной ко мне, так что лица его я не видел. Интересно, он всё ещё хмурится? Марго снова ударила каблуком, на этот раз нетерпеливо. Я встал. Теперь, когда Петров отошёл на достаточное расстояние, она заговорила без опаски:

— Иди. Только аккуратно. Посмотри, куда он пойдёт и что будет делать. Если заметит — сделай вид, что идёшь в туалет.

— Туалеты уже натерпелись, — буркнул я и двинулся следом.

Миновав тамбур, Петров скрылся в соседнем вагоне. Я немного задержался, чтобы соблюсти дистанцию. Проходя мимо туалета — того самого, где вчера Кирпич выломал дверь, а Марго метнула свою легендарную туфлю, — я заметил, что проём теперь перетянут крест-накрест ярко-жёлтой технической лентой. На ней болтался обрывок бумаги, на котором шариковой ручкой было жирно выведено: «НЕИСПРАВЕН. ПОЛЬЗУЙТЕСЬ СОСЕДНИМ ВАГОНОМ». Самой двери не было — только выбитая петлями рама, за которой сиротливо поблёскивал в тусклом свете одинокий унитаз да аккуратно составленные в углу обломки швабры. Отличный предлог, чтобы пройти в соседний вагон. Я мысленно усмехнулся этому роялю в кустах и зашагал дальше уже с большей уверенностью.

Петров тем временем добрался до вагона-бистро. Я остановился у входа, делая вид, что изучаю меню, выставленное на информационном стенде. Над названиями блюд явно поработал профессионал, а может, специально выписанный для этого случая француз. Иначе объяснить эту особенность я не мог. Взгляд зацепился за «Ри ля вианде с соусом лю булюонэ» — судя по составу, просто рис с говядиной под соусом, — и за «дикфлюссигсес кончендес блиттер де сюндер», который оказался кипятком с чайным пакетиком.

Петров не спешил садиться. Он неуверенно обошёл все места, зачем-то заглянул под столы, окинул взглядом немногочисленных посетителей и подошёл к сотруднику вагона. Недолго с ним поговорив, он занял барный стул у окна, пристроив рюкзак на коленях. Я приблизился к работнику, делая вид, что собираюсь сделать заказ.

— О, опять драка в поезде будет? — спросил он.

Я замотал головой.

— Ну, мне тут грамоту обещали выписать за помощь в поимке тех двоих. И за пересказ их покупок. Хотя они всего лишь чай заказали. В общем, я теперь крутой.

— Мне бы узнать…

— Он заказал чай, — быстро ответил парень. — Без сливок. Тоже из сообщников?

— Не знаю. Но лучше не упускать его из виду.

— Я послежу. Может, меня ещё и по телевизору покажут: «Обычный бармен помог задержать опасную банду». А то мама говорит, надо было на парикмахера учиться, а не в бармены…

Я поблагодарил его и, пока он не начал заговаривать меня, подобно долго молчавшей Марго, поспешил обратно к детективам.

— Он ищет курьеров. И не находит. Это хорошо. — Она нацарапала заметку в блокноте.

— Почему хорошо?

— Потому что нервный человек делает ошибки. А нам нужны его ошибки. — Она захлопнула блокнот. — Пора будить Кирпича. У нас есть план.

— Так он спит?

— Конечно, отключился. Ты видел, как у него мышцы сползли с лица? Сон сидя до добра не доводит.

План был прост, но элегантен, как швейцарское меню. Марго, самая обаятельная и наименее устрашающая из нас троих, должна была подсесть к Петрову и попробовать его разговорить. Мне предстояло пристроить микрофон — крохотный, почти незаметный, извлечённый ею из бездонных недр сумки, — на соседнее сиденье так, чтобы он записывал беседу. Кирпич должен был страховать с тыла и не попадаться на глаза.

— Артём, — Марго повернулась ко мне, — как ты думаешь, я умею флиртовать?

Я поперхнулся.

— Я… э-э… не знаю. Наверное, да?

— Она женщина, — зевая, пробубнил Кирпич. — Конечно, умеет.

— «Наверное, да» — это не ответ, — проигнорировала она его реплику. — Ладно, сейчас увидишь. Это тоже часть нашей работы. Умение нравиться людям — ценный навык. Иногда полезнее дедукции. Особенно когда имеешь дело с мужчинами определённого склада.

— Какого склада? — спросил я.

— Вещевого склада китайских товаров, — вздохнула она. — Замкнутыми, подозрительными, с низкой самооценкой. Таким, как Петров, редко улыбаются красивые женщины. А когда это происходит, они теряются. Начинают говорить больше, чем нужно. — Она поправила волосы, одёрнула кофту и, уже выходя в проход, обернулась ко мне. — И да, Артём, это не флирт в твоём понимании. Это психологическая операция. Запомни разницу.

Кирпич, тяжело проснувшийся и уже успевший выпросить у проводника пакетик растворимого кофе, одобрительно хмыкнул:

— Слушай её, стажёр. В школе учат только буквы разные писать.

— А ты? — спросил я.

— А я в жизни учился вышибать двери. Что, как видишь, тоже пригодилось.

Через полчаса мы сидели в вагоне-бистро. Марго, сменившая деловой вид на что-то более расслабленное (она просто распустила волосы), заняла столик рядом с высокой стойкой, за которой пристроился Петров. Я вернулся к бармену, и тот любезно налил мне чай с лимоном. К одежде Марго был пристёгнут маленький микрофон, и моя задача теперь заключалась в том, чтобы беспроводная связь с моим телефоном не оборвалась. Кирпич, как мы и договаривались, сидел в дальнем углу, уткнувшись в газету «Известия», которую он, кажется, стащил ещё в Тамбове.

Марго сделала первый ход.

— Простите, — обратилась она к Петрову с самой обворожительной из своих улыбок. — Вы не знаете, скоро ли будет станция Тихая? Мне сказали, там красивые места. Я фотограф, еду снимать тайгу.

Петров вздрогнул. Он явно не ожидал, что с ним заговорят, да ещё и молодая привлекательная девушка. Его пальцы, до этого выбивавшие дробь по столу, замерли. Марго, выждав пару секунд, поднялась и пересела ближе.

— Тихая? — переспросил он. — Да, скоро. Через час, наверное. Или два. Я сам там выхожу.

— Правда? — она всплеснула руками с таким энтузиазмом, что я чуть не присвистнул. — Значит, нам по пути! А вы там живёте?

— Да… Нет, — мотнул он головой. — Я… на работе.

— Ой, а кем вы работаете? Я обожаю слушать про чужие профессии. Сама всю жизнь с камерой, а люди вокруг такие интересные! Вы, наверное, геолог? Или лесник?

Петров замялся. То ли он не привык к такому вниманию, то ли не хотел его. Щёки и уши у него слегка порозовели, и он уставился в свой стакан с чаем.

— Я коллекционер, — наконец сказал он. — Ну, вроде того. Антиквариат. Монеты, иконы, старые вещи. Езжу по регионам, ищу.

— О! — Марго подалась вперёд, изображая стереотипную глупую блондинку. — Антиквариат! Это же так увлекательно! А что вы ищете сейчас? Золото? Драгоценности?

— Да нет, — он махнул рукой, и я заметил, как уголки его губ чуть приподнялись. Видимо, он быстро открывается людям. — Так, мелочь. Монеты старые, значки. Ничего особенного.

— А вот мне всегда казалось, что в таких глухих местах, как эта Тихая, можно найти настоящие сокровища, — Марго понизила голос до заговорщицкого шёпота. — Вы только представьте: старая заброшенная церковь, графский дом, в кирпичной кладке которого спрятаны старинные монеты. Вы такое находили?

Петров хмыкнул и, кажется, сам того не заметив, чуть расслабился.

— Всякое бывало.

— О!

— Но это всё враки, — неожиданно замахал он руками. — У нас там мало что можно найти. Всё-таки посёлок маленький, обычный.

— А вы свои коллекции, наверное, в музеи отдаёте?

— Я… — Он осёкся, будто вспомнив, что не должен болтать лишнего. — Нет. Я храню оригиналы. Бережно храню.

Марго сделала глоток его чая и на мгновение задумалась. Прикидывала, какой вопрос задать следующим, чтобы не спугнуть.

— Слушайте, а вы не боитесь один ездить? Я вот одна в тайгу — и прямо страшно. Как хорошо, что нашла вас. Теперь по лесам, по станциям… не страшно.

— Привык, — пожал плечами Петров. — Тут главное — знать места. И людей. Если знаешь людей — ничего не бойся. А если не знаешь… — Он вдруг замолчал и бросил быстрый взгляд в окно.

— Что? — мягко подтолкнула Марго.

— Ничего. Просто… иногда люди подводят. Договариваешься с одними, а приходят другие. Или вообще никто не приходит. Тогда приходится самому. А одному в тайге… — Он осёкся. — Ладно, заболтался я с вами. Извините.

Он резко поднялся, схватил рюкзак и, не прощаясь, вышел из вагона-бистро. Марго проводила его взглядом и, убедившись, что он скрылся в тамбуре, подсела к нам.

— Ну? — спросил Кирпич.

— Он ждал курьеров. Тех двоих. И очень нервничает, что их нет. Видимо, вернулся к себе.

— К Тихой скоро подъедем, — заметил я, сверяясь с графиком.

— Вот именно, — кивнула Марго. — Он точно там сойдёт. Наша задача — проследить за ним, когда выйдет на Тихой. И не упустить.

Один за другим мы вернулись в свой вагон, где на законном месте, рядом с храпящими вахтовиками, сидел Петров.

Вскоре поезд начал замедляться. За окном проплывали бесконечные сосны, сменявшиеся болотистыми прогалинами и березняками. Солнце висело далеко, его свет с трудом пробивался сквозь плотные кроны, и в вагоне царил зеленоватый полумрак. Петров стоял у выхода, прижимая к себе рюкзак, и нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Его нервозность достигла пика: он то поправлял лямку, то оглядывался, то бросал быстрые взгляды на запястье, хотя часов у него, кажется, и не было.

— Готовьтесь, — тихо сказала Марго. — Выходим сразу за ним. Артём, камера готова? Кирпич, не суетись, ты слишком заметный.

— Я заметный, даже когда не суечусь, — резонно заметил Кирпич.

Поезд лязгнул сцепкой и остановился. За окном, в клубах пара, поднимавшегося от колёс, показался крохотный перрон — даже не перрон, а бетонная плита, приподнятая над землёй на полметра. Станция Тихая.

— Выходим, — скомандовал Кирпич.

Мы с ним покидали состав через сидячий вагон, в котором ехали изначально. Марго вышла там же, где и Петров. План, как всегда, состряпали на скорую руку.

— А если он нас заметит? — спросил я.

— Не заметит. Идём сзади, на расстоянии. Как только выйдет на перрон, Марго сядет ему на хвост. Наша задача — подстраховать, если он вдруг решит вернуться в вагон или побежит. — Кирпич на секунду замолчал. — По возможности, без вышибленных дверей.

Ступеньки были скользкими, и я едва не поскользнулся, но Кирпич вовремя ухватил меня за шиворот. Попрощаться с вахтовиками мы не успели, зато проводник всем своим видом демонстрировал к нам привязанность. Кирпич предложил ему обняться на прощание, но я настоял ограничиться словами. Не хватало ещё сломать этому несчастному пару костей. Он и так натерпелся.

На перроне было пусто. Лишь одинокая фигура Петрова быстрым, нервным шагом направлялась к зданию станции, прижимая рюкзак к груди. Марго, лёгкая и незаметная, скользила следом, держась у стены вагона.

Мы двинулись за ней.

Перрон был коротким, не на весь состав. Бетонные плиты, из которых его когда-то сложили, разъехались от времени, и в щелях между ними росла высокая, уже начавшая желтеть трава. Позади, отсалютовав нам прощальным гудком, поезд тронулся, и его шум постепенно растворился в зелёной гуще бесконечного леса. Деревья стояли стеной — сосны, ели, редкие берёзы, — и от этого станция казалась не просто заброшенной, а до смешного нелепой: крохотный островок цивилизации посреди океана тайги.

Я прибавил шагу. Петров уже подходил к станционному зданию — старой кирпичной коробке с выцветшей крышей и мутными окнами. У входа он на секунду замер, оглянулся и внезапно исчез между старыми дверьми.

Мы с Кирпичом подоспели через несколько секунд. Марго уже стояла у входа, прижавшись спиной к стене, и на лице её читалась крайняя степень недоумения.

— Он вошёл сюда, — прошептала она. — Я следом. Его нет.

— Как нет? — нахмурился Кирпич. — Ты уверена?

— Абсолютно. Я вошла через несколько секунд. В зале ожидания пусто. Его шагов не слышно. Он вошёл и испарился. Окна закрыты.

— Значит, где-то внутри, — заключил Кирпич и, не дожидаясь дальнейших обсуждений, шагнул в темноту.

Станция молчала. Не так, как молчат заброшенные дома в старых районах родных Грязей, оставшихся сейчас очень и очень далеко, а иначе — глухо, плотно, словно затаившийся в тени преступник. В зале ожидания воздух стоял такой, что, едва переступив порог, я почувствовал: он не просто спёртый, он вязкий. Холодный, что, возможно, было вполне характерно для сибирской глубинки, и липкий. Здесь пахло так, будто кто-то достал старую банку консервированных солений из подземной библиотеки: рассол, мокрая штукатурка, дохлые, наверное, уже мумифицированные мыши и сладковатый, оседающий на языке дух времени.

Я огляделся. Зал сам по себе был небольшим, но пустота, смешанная с полумраком от мутных окон и местами заколоченных рам, делала его огромным. Когда-то тут явно кипела жизнь: пассажиры толпились у касс, носильщики таскали чемоданы, дети суетились, умирая от скуки в ожидании поезда. Теперь же здесь было тихо, как в склепе. И стены — старые, в разводах, с облупившейся кое-где краской — только добавляли сходства. Сперва я принял роспись на них за причудливую плесень — огромные, выцветшие пятна. Но потом, когда глаза привыкли к полумраку, разглядел: фрески. Самые настоящие, советские, описывающие минувшую эпоху, во всю стену. Кто-то когда-то запечатлел здесь историю строительства этой дороги и самого вокзала.

Вон мужики с лопатами, все как на подбор мускулистые. Здесь художник особенно постарался — буквально каждый не хуже греческого олимпийца, только в косоворотках. Вон инженер в фуражке тычет пальцем в чертёж, а вокруг столпились рабочие, улыбаясь, довольные тяжёлым трудом. А вон паровоз, почти игрушечный, ползёт по рельсам, и кто-то вывел на нём белой краской: «ВПЕРЁД!». Я пригляделся и ахнул. Да это же самый настоящий паровоз Эр773.

Я узнал его сразу, потому что в наших Грязях стоит такой же, на вечной стоянке, — чёрный, огромный, с красными колёсами. Памятник. Легенда. Символ того, что наш городишко — самая настоящая кузница железнодорожных кадров. Никогда бы не подумал, что снова увижу его здесь, в этом богом забытом месте, в виде фрески на умирающей стене.

Время над этими росписями поработало на совесть, как когда-то поработала рука мастера. Краска вздулась пузырями, словно кожа после ожога, и пошла трещинами. Местами она отвалилась целыми пластами, и из-под неё выглядывала красная кирпичная кладка — неровная, грубая, похожая на больные, воспалённые дёсны. Лица некоторых героев стёрлись, превратившись в белые пятна. Инженер лишился фуражки, и над его плечом теперь красовалась голая, какая-то неприлично круглая голова. Надпись «ВПЕРЁД!» осыпалась, оставив лишь «В…Е…Д!» — не то «ВРЕД», не то «ВЪЕД», и звучало это уже совсем не победно. Сырость расползалась из углов бурыми, ржавыми пятнами, и казалось, что фрески не умирают, а медленно гниют заживо. И никому до них не было дела.

Марго стояла посреди зала и медленно крутила головой. Она разглядывала эти руины с профессиональным прищуром реставратора, который приехал на объект, заранее зная, что тот безнадёжен.

— Чёртова сырость, — едва слышно бросила она, и голос обиженно завяз в густом, затхлом воздухе. Переведя взгляд на кассовое окошко, затянутое паутиной — не просто пыльный тюль, а целое произведение искусства, — она добавила: — Паук от скуки сдох. Чувствуешь, Артём, чем пахнет? Это время. Оно здесь остановилось, сдохло и протухло.

Ставни, обитые жестью, висели на одной петле, и ржавчина съела всё, до чего смогла дотянуться. Марго ткнула пальцем в тёмный провал щели. Я кивнул, хотя чувствовал лишь то, что дышать носом решительно невозможно, и украдкой перешёл на дыхание ртом. Рядом на стене висела старая информационная доска с жестяными полосками для цифр и названий станций. Расписание не обновляли, наверное, с тех самых пор, как создали эти фрески. Пыль лежала ровным слоем, точно саван, и лишь одна полоска с номером поезда оторвалась и висела на паутине, указывая строго вниз, в грязный пол. «Вот вам, — говорила она, — всё расписание. Приехали».