Тайны станции ТИХАЯ

Алексей Ханыкин

Тайны станции ТИХАЯ

Глава 0

Идти по неосвещённой станции ей было не в новинку. Электричка, не успев закрыть тяжёлые двери, умчалась вдаль сибирской тайги, унося с собой последние огни — те, что ещё могли помочь не заблудиться в этой старой, пропахшей плесенью станции. Впрочем, Ольгу это не заботило. Она прожила здесь всю жизнь, и количество поездок с этой законсервированной в хвое станции давно перевалило за сотню. Она знала наизусть каждый кирпич, каждую щель, о которую можно споткнуться и полететь кубарем к турникету.

Отсюда никто не уезжал и уж тем более не приезжал. А потому и электричество тратить было незачем. Смотритель, если он всё ещё здесь, давно спал в комнате охраны — одной из немногих, которая сохраняла свой живой дух и время от времени проветривалась. Как сердце парализованного, лениво продолжающее качать кровь по уставшему организму.

Плюнув и пробормотав под нос ругательство, Ольга свернула на тропу.

Где-то высоко в ветвях, приветствуя незваную гостью, ухнул филин, и Ольга Семёнова подняла голову — не от страха, а из праздного любопытства: получится ли разглядеть верного сторожа ночного леса? Но внимание её привлекла не птица, а яркая россыпь звёзд. В ночном патрулировании филину помогали они — стеснительные фонарики, замершие под защитой большой, почти полной луны, светившей так же ярко, как старая лампа в умчавшейся прочь электричке. Вот только среди леса, обступившего станцию и посёлок, ни звёзды, ни луна не освещали ей путь. Даже ночные птицы, казалось, намеренно хранили могильное молчание, протестуя против самого её присутствия.

— Давайте, давайте, и вы тоже! — негромко отозвалась она в пустоту. — Хулите меня!

Ей не ответили. И в этой тишине она дошла до самого дома.

Привыкшие к темноте глаза — её верные спутники, с возрастом тоже начавшие предательски искажать всё вокруг, — сразу зацепились за белый конверт, подсунутый под дверь. Он лежал так, словно его не просто бросили второпях, а аккуратно положили — чтобы заметила. Чтобы не прошла мимо. Чтобы споткнулась о него взглядом, как о порог.

Ольга вытащила конверт кончиками пальцев, с наигранным презрением, какое обычно приберегают для дохлых мышей, подброшенных соседским котом. Ни марок, ни подписи — пустой, незапечатанный конверт. Она знала, что ждёт внутри, но всё равно с тем же пренебрежением достала лист.

Бумага оказалась дрянная — вырванный из школьной тетради лист в клетку с бахромой по краю. Почерк — крупный, почти печатный, старательный, но с таким нажимом, что грифель продавил бумагу в нескольких местах. Так пишут те, кто редко держит ручку. Так пишут те, кто думает не словами, а кулаками, и каждое выведенное слово для них — уже подвиг. Или преступление.

«Я тибя предуприждал. Не порти нам жизнь. Сдохни тихо в своей канаве!»

Семёнова прыснула. Текст вызвал у неё короткий смешок — не весёлый, а рефлекторный, вроде кашля. Она знала этот почерк. Знала эти ошибки — «тибя» вместо «тебя», «предуприждал» через «и». В посёлке был только один человек, способный на такое: вырвать лист из тетради, коряво вывести угрозу и при этом всерьёз думать, что это что-то изменит. Только один, кто до сих пор путал корни и лепил слова так, будто они состояли не из букв, а из обрубков.

Она могла бы назвать имя. Но не стала. Зачем? Имён было слишком много. Каждый второй в Тихом желал ей того же самого — просто не у всех хватало смелости написать. Или глупости.

Открыв дверь, она тихонько вошла в дом и для верности заперлась на ключ и засов. Стараясь не нарушить покой дома-старика, прошла внутрь и положила письмо в стопку на комоде — туда, где уже лежали другие такие же: без марок, без подписей, полные бессильной злобы. Стопка росла. Ольга иногда думала, что когда-нибудь эти письма станут её единственным наследством, что после смерти — если она, конечно, умрёт своей смертью, а не от чьей-нибудь руки — их найдут и прочитают. И, может быть, тогда кто-то поймёт, как сильно её здесь ненавидели. И за что.

Она устало опустилась на край кровати, и та издала протяжный скрип — то ли приветственный, то ли презрительный.

— И ты туда же, — вздохнула женщина.

Кровать скрипнула снова, будто соглашаясь.

Ольга легла и уставилась в тёмный потолок. Завтра нужно было опять на станцию, опять ехать в город. В доме стоял холод. Она не топила печь уже вторые сутки — экономила дрова. Спала в пальто, укрывшись старым пледом. И в этой холодной тишине, слушая скрип оседающего сруба, она вдруг впервые за долгое время подумала о том, что умирать в одиночестве — страшно. Не потому что некому плакать. А потому что некому будет мстить.

Она закрыла глаза. Завтра — снова станция. Снова жалобы. Снова быть одной против всех.

Она привыкла.

Почти.

А в доме, погружённом в ночь, на комоде осталась лежать стопка писем. И поверх всех — самое свежее, с корявыми буквами и обещанием, которое однажды сбудется. Потому что в Тихом все что-то обещают. И кое-кто свои обещания сдерживает.