Тайны станции ТИХАЯ

Кирпич тем временем не стоял на месте. Он методично обходил зал, и шаги его гулко отдавались от стен. Он заглядывал в каждый угол, проверял любую щель, даже для проформы постучал костяшками по одной из досок, которой было заколочено окно. Доска отозвалась глухим, недовольным звуком, и Кирпич, удовлетворившись, двинулся дальше. Я смотрел на него и думал, что со стороны мы, наверное, выглядим как похоронная команда, явившаяся на объект и прикидывающая, с чего начать.

Петрова нигде не было.

— Может, тут есть подвал? — предположил я. — Или чёрный ход?

— Сейчас выясним, — Кирпич набрал в грудь побольше воздуха и гаркнул так, что с потолка посыпалась штукатурка: — ЕСТЬ ТУТ КТО ЖИВОЙ?!

Эхо заметалось под сводами, ударилось о фрески и стихло. И тут из-за дальней двери, которую я раньше не заметил, послышался шорох. Дверь приоткрылась, и на пороге показался мужчина.

Он был невысок, одет в потёртую, старого образца форму железнодорожника. Сквозь толстые стёкла очков на нас глядели серые, испуганные глаза. В руке он держал журнал с кроссвордами — из тех, что продают в привокзальных киосках, — и я заметил, что ни одна клетка в нём не заполнена. Мужчина замер на пороге, переводя взгляд с Кирпича на Марго, с Марго на меня.

— Вы кто? — спросил он хрипловатым, ещё не проснувшимся голосом. — Поезд уже ушёл. Следующий… попозже.

— А мы не на поезд, — Кирпич шагнул вперёд, заслоняя окно и погружая незнакомца в тень. — Мы ищем человека. Он только что сошёл. Видели кого-нибудь?

Мужчина моргнул, снял очки, протёр их о рукав и снова водрузил на нос.

— Крутов Василий. Начальник станции. То есть и начальник, и смотритель, и кассир. Всё в одном лице. А вы, простите, кто будете?

— Детективное агентство «Трудные дела», — Марго извлекла удостоверение и на секунду показала ему. — Расследуем дело. Петров проходит по нему свидетелем. Он обещал встретить нас здесь и проводить до посёлка.

Марго сочиняла на ходу, уверенно и без малейшего пробуждения совести.

— Петров? Генка? — Крутов заморгал чаще. — Да, знаю его. Он местный. Только… — Он осёкся. — Я не видел его сегодня.

— Как не видели? — я удивлённо поднял брови. — Он только что вышел из поезда. Мы шли за ним. Он зашёл сюда. Прямо в это здание.

— Не знаю, не знаю, — замахал он руками, и журнал с кроссвордами едва не вылетел из пальцев. — Я спал. То есть не спал, а… дежурил. У себя в каморке. Дверь закрыта. Может, он мимо прошёл?

— Куда мимо? — прищурился Кирпич. — Здесь один зал. Одна входная дверь. Окна не открываются. Если он вошёл, он должен быть здесь. Или вы хотите сказать, что он испарился? К выходу он пройти не мог — мы бы его заметили.

Крутов засуетился. Его пальцы нервно теребили уголок журнала, а взгляд заметался, ни на ком надолго не задерживаясь.

— Я не знаю… может, он на перроне остался? Может, вы не заметили, как он за угол зашёл? В туалет, например.

— В здании вокзала никакого туалета нет, — холодно заметила Марго. — Пришлось бы искать укромный уголок с рюкзачищем наперевес. Вам бы об этом знать.

— А я почём знаю, что у него в рюкзаке? — развёл руками Крутов, и я заметил, как его кадык дёрнулся. — Я не проверяю пассажиров. Я вообще здесь не для этого. Моё дело — чтобы поезда по расписанию шли. А кто куда ходит — не моё дело.

— По расписанию… — усмехнулся Кирпич, кивая на доску с отвалившейся полоской. — Давно вы его обновляли?

Крутов проследил за его взглядом и покраснел.

— Это… это не моя работа. Этим занимается… занимался… один человек. Он уволился. А нового не прислали. Вы же знаете, как у нас с кадрами.

— А Петров что, тоже у вас работает? — спросила Марго. — Или, может, помещение арендует?

— Петров? Нет, с чего вы взяли? Он просто… иногда заходит. Как все. Попить воды, подождать поезд. Я с ним почти не общаюсь.

— Но вы сказали, он местный. Значит, знаете его.

— Знаю, — Крутов замолк и замер, судорожно подбирая следующие слова. — То есть не то чтобы знаю. Видел пару раз. Он странный. Все в Тихом странные. А я здесь человек новый, меня перевели. Я ничего не знаю.

— Перевели… — Марго скрестила руки на груди. — И давно?

— Полгода. Или год. Не помню. Может, десять лет, а может, тридцать. Время здесь идёт по-другому.

Мы переглянулись. Было очевидно, что Крутов сочиняет на ходу, но не так профессионально, как это обычно делают мои наставники. Его суетливость, бегающий, словно в припадке, взгляд и противоречивые ответы складывались в картину, не сулившую ему ничего хорошего.

— Вася, — Кирпич шагнул ещё ближе и навис над Крутовым, как скала, говоря с заботой матери, которая пришла с родительского собрания и вот-вот начнёт охаживать крапивой по голому заду. — Давай начистоту. Петров зашёл в это здание. Мы видели это своими глазами. Выход — вон там. Другого не видать. Значит, он либо где-то здесь спрятался, либо ты знаешь, куда он делся. Что из этого правда?

Крутов отступил, спасаясь от нависающей тучи, и упёрся спиной в дверной косяк. Его лицо покрылось испариной, очки запотели.

— Я… я ничего не знаю. Я спал. Честное слово. Может, он в подсобку зашёл? Там темно, я не проверял.

— Так проверь, — предложила Марго.

Крутов метнулся к подсобке, распахнул дверь и заглянул внутрь. Мы последовали за ним. Подсобка оказалась крохотной — три на три метра, с продавленным диваном, старым столом и советским чайником с извилистым носиком и рисунком ромашки. Пусто.

— Ну вот, — развёл он руками. — Нет его. Говорю же — на перроне остался или в лес ушёл.

— Через стену? — уточнил я.

— Может, вы не заметили. Может, он мимо двери прошёл.

— Я шла вслед за ним, — отчеканила Марго. — Мимо меня мышь бы не проскочила незамеченной. А Петров — не мышь. Скорее, крыса. И ты, кажется, из той же стаи.

Крутов замолчал. Губы его беззвучно зашевелились — он пытался придумать новое объяснение, но ничего не приходило в голову. Я видел, как дрожат его пальцы, сжимающие журнал.

— Ладно, — хлопнул себя по колену Кирпич. — Тратим время. Пойдём искать другой выход.

— Но здесь только один выход, — неожиданно выпалил Крутов, и в его голосе прозвучала странная, почти умоляющая нотка. — Один выход. И один вход. Других нет. Если Петров здесь был, он должен был выйти через эту дверь. А раз вы его не видели…

— Васютка, я просто сломаю стену и посмотрю, нет ли там потайной комнаты. Если не будет, сломаю ещё, — с невинным лицом пообещал Кирпич.

— Да не знаю я! Да честное слово! Да как сказать… ну, клянусь, что не видел. Хоть вокзал по кирпичику разберите, нет его, — выпалил он, теряя последние силы.

В зале повисла тишина. Марго переглянулась с Кирпичом, потом посмотрела на меня.

— Идём, — сказала она и направилась к выходу. — Если Петров прячется здесь, ему всё равно придётся выйти рано или поздно. А если ушёл в лес — найдём его следы.

Кирпич молча кивнул и двинулся за ней. Я задержался на секунду и бросил прощальный взгляд на Крутова. Тот стоял в дверях подсобки, прижимая к груди журнал с пустыми кроссвордами, и смотрел на нас с выражением благоговейной радости, словно только что пережил встречу со стаей волков.

Мы вышли на перрон. Солнце пряталось за лесом, и лучи, пробиваясь сквозь кроны, рисовали на бетонных плитах причудливые тени. Я оглянулся на тёмное, молчаливое здание с мутными окнами. В них чёрными силуэтами отражались кроны сибирской тайги.

Глава 6

Покинув станцию, мы вышли на узкую тропу, терявшуюся среди сосен. Выглядела она хорошо утоптанной, но сейчас её местами скрывала трава, вымахавшая по пояс. Кирпич, шагавший первым, вдруг остановился и удовлетворённо хмыкнул.

— Паренёк-то здешний, — заключил он, поправляя на плече нашу общую сумку с вещами, которая в его руках казалась невесомой дамской сумочкой. Марго, шедшая следом, вся отдалась изучению местной флоры и фауны, то и дело останавливаясь, чтобы рассмотреть какого-нибудь жучка, паучка или иную мелкую живность, кишащую в зарослях. Я на всякий случай нёс камеру в руках, почти готовый начать съёмку при первой необходимости, хотя сам с трудом представлял, что здесь можно обнаружить. Кирпич, не дождавшись вопроса, продолжил сам: — Он уже не раз ходил этой дорогой. Тропу знает как свои пять пальцев, потому и не приминает лишнего. Вон, только в нескольких местах, где совсем густые посадки, можно заметить примятую траву. Идёт чётко по накатанному. Так ходят только свои. А мы… — он оглянулся на наши следы. — Тут всё втоптали в грязь.

— Это ты втоптал, потому что широкий, — парировала Марго, не поднимая головы от изучения какого-то особенно крупного муравья, тащившего через тропу дохлую гусеницу.

— Это называется туристический шаг, — наставительно произнёс Кирпич. — Артём вон тоже всё топчет, потому что первый идёт. Первый после меня. А ты, Маргарита Григорьевна, поэтому и не топчешь — после нас нечего втаптывать.

Я посмотрел под ноги. Действительно, под моими ботинками зелень была жестоко примята. Но под богатырскими сапогами Кирпича от неё и вовсе оставалось одно воспоминание. Трава, которую примял Петров, уже почти распрямилась, непривыкшая к редким гостям. Наша же цепочка следов напоминала медвежью тропу через огород.

Лес вокруг стоял стеной. Сосны уходили вверх метров на тридцать, а то и на сорок, и кроны их смыкались таким плотным кольцом, что солнечный свет пробивался редкими, косыми лучами. От этого на земле царил вечный полумрак, прохладный и влажный, пахнущий хвоей, прелой листвой и древней, нетронутой магией настоящей Сибири. Такая тень была бы в самый раз знойным грязинским летом, а не здесь, где воздух сам по себе какой-то более хвойный и бодряще прохладный. Где-то в вышине перекликались хихикающим гаканьем птицы, и ветер, почти неощутимый внизу, гудел в кронах. Я поймал себя на мысли, что этот лес своей презренной высотой смотрел и на вождя, и на царя, и на батюшку императора, если кто-то из них в принципе имел возможность проходить мимо. И не было сомнений, что тайга переживёт и нас, и много следующих поколений.

— Туда нам надо, — внезапно твёрдо заявила Марго.

Она выпрямилась и указывала на едва заметный изгиб тропы, где трава была слегка примятой, но уже почти распрямилась. Я бы ни за что не заметил этой разницы — для меня весь лес был одним большим зелёным пятном, — но Марго, видимо, видела его иначе.

— Меткий глаз, Артём, — процедил Кирпич и первым шагнул в указанном направлении, раздвигая плечом особенно настырные ветки. Я двинулся за ним, быстро оставив Марго позади. Пока мы петляли между сосен, девушка пыталась пройти напрямик на своих каблуках, то и дело натыкаясь на ветки, отступая, чертыхаясь и вновь пытаясь найти обходной путь. Её тихие, но оттого не менее яростные ругательства разносились по лесу, как позывные отряда, заблудившегося в тайге.

Мы углублялись всё дальше. Лес становился гуще, тропа — менее различимой. Один раз Кирпич наткнулся на отпечаток ботинка в полувысохшем помёте кучи кругляшей, зачем-то обратив на него внимание, затем остановился и замер, вслушиваясь в звуки леса. Я тоже задышал немного тише, чтобы в полной мере насладиться пением птиц.

— Красиво, — подытожил я.

— Что?

— Ну, птицы. Красиво поют.

— Ты слушал птиц?

— Ну да, а что можно было ещё слушать?

— Как Марго ругается, разумеется. Ладно, пойдём дальше.

Вскоре мы вышли к старой, упавшей сосне. Казалось, она так истлела со временем, что наступи ногой — и тут же провалишься, как в рыхлый снег. Ствол лежал поперёк небольшой поляны, заросшей папоротником, и не выглядел для меня примечательным, пока Кирпич не показал на примятую траву тут и там. Кто-то здесь был. Причём недавно.

— Опа, товарища майора не хватает, — попытался пошутить Кирпич.

Петрова поблизости видно не было. Пока я вглядывался в чащу, пытаясь разглядеть хоть намёк на силуэт, Кирпич опустился на корточки и начал быстро разгребать кучу веток и сухой листвы, наваленную у корней. Через минуту он нащупал что-то и проиграл губами мелодию из старых игровых приставок:

— Ту-ту-ру!

Но его торжествующий возглас утонул в оглушительном шуме приближающегося поезда. Где-то совсем рядом, за густым хвойным забором, тяжёлый состав затормозил, и протяжный гул прокатился по тайге, спугнув птиц, внимательно наблюдавших за нами. Колёса тяжело проскрипели, вагоны дёрнулись, и через минуту поезд, уже набирая ход, быстро умчал прочь, словно извиняясь за внезапное и, возможно, неуместное появление. Кирпич удовлетворённо присвистнул и показал мне находку.

На его ладони лежала монета. Отполированная до блеска, она сверкала в редком луче солнца, как медалька, присуждённая нам за все события последних дней. На аверсе во всём своём величии был отчеканен кузнец, держащий двумя руками молот, готовый обрушить его на наковальню. Не успел я разглядеть детали, как Кирпич перевернул её. «ОДИН ПОЛТИННИК» — блестела надпись на реверсе, вычищенном с тем же тщанием. И ниже — дата: 1924.

— Старая, как коряга, — Кирпич подбросил монету на ладони. — Глянь: тысяча девятьсот двадцать четвёртый год. Ей больше ста лет. У коллекционеров такая — на вес золота.

— И что нам с ней делать? — спросил я.

— Как что? — он демонстративно сунул её в карман куртки. — Оставим здесь. Она же нам совсем никак не даст подсказок, где искать коллекционера-типчика. И ему подсказок не даст, ведь вся эта примятая, как после побоища, трава явно ни на что не намекает.

Я осмотрелся. Да уж, теперь место не выглядело нетронутым — скорее, наоборот. Когда Петров вернётся, сразу поймёт, что здесь проложили новый туристический, грибной или любой другой пеший маршрут.

Из-за деревьев, хрустя валежником и ворча что-то про каблуки и их создателей, появилась Марго. Она ожидающе смотрела на нас, присев на замшелый ствол, кажется, совсем не опасаясь, что тот развалится под её небольшим весом, и ожидая отчёта о проделанной работе:

— Что там?

Кирпич жестом фокусника-любителя достал из кармана и молча протянул ей монету. Марго повертела её в пальцах, поднесла к свету, проверила гурт, потом вернула мне — с таким видом, будто это был не раритет столетней выдержки, а сомнительная монета из сувенирного ларька.

— Ну, и что думаешь? — спросила она меня.

Я ничего не думал. Я вообще редко думал, когда они оба на меня смотрели — слишком велико было давление. Но я всё же взял монету, осмотрел пристальнее. Затем ещё пристальнее. И пристальнее некуда. Ничего. Просто монета. Просто 1924 год. Просто кузнец с молотом, застывший в своём серебряном величии.

— Сомневаюсь, что в своём рюкзаке он вёз именно такие монеты, — продолжила Марго, не дожидаясь моего ответа. — Там было что-то потяжелее. Рассуждай: либо он ворует ценности на продажу, либо собирает для личной коллекции. В любом случае этот схрон не единственный. Малый перестраховывается. Или он параноик, имеющий сто тысяч миллионов схронов по всей тайге. — Она обернулась и посмотрела на тропу, уходящую дальше в лес. — Интересно, куда она ведёт.

— Дальше в лес, очевидно, — не без сарказма буркнул Кирпич. — К остальным схронам.

Я проследил за её взглядом. Дальше по этой невидимой лесной дорожке можно было рассмотреть ещё небольшие следы. Трава за поваленным деревом была примята. Несильно — местами она уже почти выпрямилась, — но местами всё ещё разделялась на две стороны, раздвинутая сибирским лесным Моисеем. Следы вели к оврагу, за которым темнела стена ельника. Где-то там, возможно, были другие схроны.

— Я дальше в лес не пойду, — отрезала Марго, растирая затёкшие ноги. — Не хватало ещё лодыжку подвернуть.

— Ты ногу-то не ломай, — поддел Кирпич. — Я сумки понесу в первую очередь, а не тебя.

— Вот поэтому я и не хочу здесь оставаться. Лучше навести справки, пока он не обнаружил этот… — она обвела рукой поляну, истыканную нашими следами, — бедлам, что мы тут устроили. Играть на чужом поле опасно, особенно когда вокруг проклятая тайга.

— В нашем случае не поле, а лес, но твоя правда, — неожиданно легко согласился Кирпич.

Несмотря на все протесты Марго, обратно мы возвращались другой дорогой. Наконец, согласившись, что таскать камеру в руках сейчас нет никакого резона, они с Кирпичом сошлись во мнении, что ещё сильнее притаптывать тропу было бы верхом легкомыслия. Мы медленно, плутая в основном на интуиции, пытались выйти обратно к станции. Я шёл последним и смотрел, как солнечные лучи пробиваются сквозь кроны, как принцы-папоротники колышутся, махая нам на прощание. И думал о том, что где-то в этом лесу от нас скрывается Петров. Возможно, прямо сейчас он рассовывает содержимое своего рюкзака по дуплам и норам, как белка по осени, а возможно, достаёт запасы для передачи контрабандистам.

Примерно после восьмого залпа ругательств Марго, которая в очередной раз наступила каблуком в какую-то особо коварную ямку, впереди замаячили очертания станции. Старая серо-чёрная кирпичная кладка и выцветшая крыша резко контрастировали с хвойной зеленью и сочными коричневыми стволами. Под бодрые комментарии Кирпича о пользе пеших прогулок для женского характера мы наконец выбрались к началу тропы.

Первым, что бросилось в глаза, стал мотоцикл. Старый, видавший прадедов «Урал» с коляской стоял у самого входа на вокзал, подпирая подножкой полуразрушенный кирпич, и от него ещё веяло новым для этих мест ароматом бензина. Краска на баке облупилась, сиденье было местами залатано синей изолентой, а в коляске одиноко, как любовница под утро, лежала недопитая бутылка алкоголя. В остальном округа, как и прежде, была безжизненной. Таким же по-прежнему выглядел и вокзал.

— Гости, — констатировал Кирпич, и его рука непроизвольно сжалась в кулак. — Интересно, к кому.

— К Белоснежке приехали её друзья — пчелята и зверята, — резонно ответила Марго. — Уж точно не по наши туши.

Мы подошли ближе и после недолгих ожиданий зашли вовнутрь. Там, в полумраке станции, рядом с комнатой местного смотрителя стоял мужчина. Он был высок — почти вровень с Кирпичом, но если Кирпич был широк в плечах, как шкаф, то этот был широк в кости, как старый, медленный и кряжистый дуб. На нём была полицейская форма, которая сидела на нём так, будто он в ней спал — впрочем, возможно, так оно и было. Фуражка чуть съехала набок, открывая высокий, покрытый испариной лоб. Лицо — обветренное, в глубоких морщинах, с тяжёлыми мешками под глазами — говорило о том, что его обладатель либо много пьёт, либо много не спит, либо то и другое одновременно. Из-за его плеча выглядывал Крутов — бледный, вспотевший, нервно теребящий край своего неизменного журнала с кроссвордами.

— Здравия желаю, — произнёс мужчина в форме, и его голос, низкий, с хрипотцой, прокатился по округе, как далёкий гром. — Сергей Николаич Дорофеев. Участковый, стало быть, тутошний. А вы, стало быть, те самые, что народ баламутят? — он показал своё помятое удостоверение.

— Доброе утро. День. Вечер, ночь, — Кирпич шагнул вперёд и протянул своё. — Детективное агентство «Трудные дела». Мы не баламутим. Мы воду мутим.

Дорофеев взял корочку, долго разглядывал — так долго, что я начал подозревать, не читает ли он по слогам, — потом вернул и тяжело вздохнул.

— Стало быть, правда. А мне Василий звонит, говорит, мол, чужаки на станции, шарятся по углам, людей допрашивают. Я грешным делом подумал, может, из налоговой кто али из Роспотреба. А вы вона кто.

— Мы ищем человека, — сказала Марго. — Петров Геннадий. Он сошёл с поезда и скрылся в лесу. Вы его знаете?

Дорофеев почесал подбородок, на котором уже пробивалась седая щетина.

— Генку-то? Знаю, как не знать. Он тут родился, почитай, и вырос. Безобидный. Чуток не от мира сего. Всё монетки свои собирает да иконы выменивает. А что он натворил-то?

— Пока не знаем, — честно ответил Кирпич. — Но он связан с контрабандистами, которых мы задержали в поезде.

Дорофеев прищурился. Его глаза, спрятанные глубоко под нависшими бровями, изучали нас по очереди: меня, Кирпича, Марго. Он не выглядел враждебным, но и гостеприимным его назвать было нельзя. Он скорее напоминал хозяина, к которому внезапно нагрянули гости в разгар сенокоса: вроде и не прогонишь, но и привечать неохота.

— В поезде, говорите? — он покачал головой. — Ну, дела. А я-то думаю, чего Генка последнее время сам не свой. Бегает туда-сюда, глаза шальные. Я-то грешным делом думал — опять с Олькой схлестнулся.

— С какой Олькой? — тут же уцепилась Марго.

— Да с Семёновой. Ольгой Павловной. Она у нас тут за правду радеет. Всем от нея достаётся — и мне, и Василию, и Генке, и всем остальным. Она, почитай, на каждого донос строчит. — Дорофеев махнул рукой куда-то в сторону посёлка. — Да вы не слушайте меня, старого. Язык мой — враг мой. Олька — она баба вьюжная: шумит, грозит, а вреда от нея, почитай, и нету. Окромя головной боли. Всё, стало быть, хочет, чтоб по закону жили. А по закону у нас тут жить несподручно — тайга-с.

— А Петров? — вернула разговор в нужное русло Марго. — Вы не знаете, где он сейчас может быть? У него есть дом в посёлке?

— Дом-то есть, — Дорофеев снова почесал подбородок, — только он там редко бывает. Или в отъезде. Подрабатывает, видать, в городе. Никогда не интересовался — не моё это дело. Мне б со своими управиться.

— Со своими? — переспросил я.

— С должностными, — пояснил Дорофеев. — Участок у меня — матушка родная. От посёлка до райцентра — почитай, сто вёрст киселя хлебать. Техника старая, бензину не дают, жалованье — тьфу. А я один на всё про всё. И за участкового, и за следователя, и за пастуха, ежели корова у кого заплутает. Вот такие пироги с цаплятами.

Марго внимательно слушала, но я видел, как её взгляд то и дело скользит по сторонам — она оценивала обстановку, запоминала детали, сканировала пространство. И вдруг она закашлялась. Сперва деликатно, потом сильнее.

— Что с вами? — встревожился Дорофеев.

— Ничего, — она прижала ладонь ко рту. — Сырость тут у вас. В зале совсем не продохнуть. «Дыхать нельзя подыхать». Я на воздух.

И она, не дожидаясь ответа, вышла на перрон. Мы с Кирпичом переглянулись — он едва заметно пожал плечами — и остались слушать Дорофеева, который, войдя во вкус, начал рассказывать про свою нелёгкую долю. О том, как зимой дороги заметает так, что ни пройти, ни проехать. О том, как прошлой весной медведь задрал корову у бабки Глафиры, а бабка написала заявление. О том, что молодёжь вся разъехалась, остались одни старики да пьяницы. Я слушал вполуха, а сам думал о том, куда пропал Петров и что он прячет в своих схронах. И сколько их ещё осталось в этом лесу.

Марго вернулась через две минуты. И одного взгляда на её лицо хватило, чтобы понять: что-то случилось.

— Там, — сказала она ровным, слишком ровным даже для неё голосом. — На перроне. У мусорного бака.

— Что — там? — спросил Дорофеев, ещё не понимая.

— Женщина. Лежит.

Дорофеев, словно уже предвкушая худшее, изменился в лице. Вся его расслабленность, вся усталая вальяжность слетели с него, как со спелого ядра подсолнечника слетает шелуха, оставляя его, как говорит Марго, «психологически голеньким». Он выпрямился — и вдруг стало видно, что под мешковатой формой скрывается человек, который когда-то был в хорошей физической форме. Не такой, как Кирпич, но вполне достаточной, чтобы скрутить любого.

— Где? — отрывисто бросил он.

— Там, — Марго указала рукой.

Мы вышли на перрон. Солнце уже начало клониться к закату, и длинные тени от сосен разделили бетонные плиты, как трещины. У дальнего конца перрона, там, где стоял мусорный бак, не новее, чем сама станция со всеми прилегающими, лежала лицом вниз женщина. Её правая рука была неестественно подвёрнута к спине, поверх туловища, а левая лежала под ней, стараясь то ли спрятать предмет, то ли закрыть рану.

Под головой растеклась тёмная лужа.

Я почувствовал, как к горлу подкатывает ком — вроде и с чувством голода, а вроде и словно желудок вот-вот лопнет от переедания. Возможно, опытные свидетели такого зрелища и имеют выдержку, но я, кажется, не смогу держать себя в руках даже после сотого такого случая.

Марго подошла первой. Опустилась на корточки, не касаясь тела, и аккуратно приложила пальцы к шее женщины — туда, где должна была прощупываться сонная артерия. Прошло пять секунд. Десять. Она покачала головой.

— Мертва.

Дорофеев подошёл следом. Он двигался медленно, как во сне, и когда увидел лицо женщины — а Марго осторожно приподняла ей голову за волосы, открывая застывшие черты, — он перекрестился. Широко, размашисто, коснувшись пальцами лба, груди, плеч.

— Господи Исусе, — выдохнул он. — Ольга Павловна. Семёнова.

— Вы её знаете? — спросила Марго.

— Знаю. Почитай, всю жизнь.

Крутов, который до этого топтался у дверей станции, увидел тело и попятился. Его лицо стало белым, как мел.

— Это... это не я! — выдавил он. — Я спал! Я ничего не видел!

— Никто тебя и не винит, Василий, — устало сказал Дорофеев. — Покедова.