Тайны станции ТИХАЯ

— Или они просто уехали на автобусе, — вставил я.

Кирпич посмотрел на меня с выражением глубокой укоризны.

— Артём, ты меня разочаровываешь. Где твой детективный нюх? Где жажда приключений?

— У меня жажда обеда, — признался я. — Мы здесь уже час, а я даже не завтракал.

— Кстати, о еде. — Марго кивнула в сторону буфета. — Давайте сделаем перерыв. Заодно и подумаем, что делать дальше.

Буфетом здесь считалось огороженное пластиковой перегородкой помещение с расшатанной узкой дверью и единственным окном на улицу. Внутри пахло выпечкой, дешёвым чаем, шаурмой и той особенной вокзальной романтикой, когда выходишь из вагона в незнакомом городе размять всё, что ниже поясницы, и слышишь заманивающие крики: «Горячие беляши, чай-кофе, почти без собачатины!» За прилавком стояла полная женщина в накрахмаленном переднике, с лицом человека, который видел всё и уже ничему не удивляется, — уж тем более заявившимся нам. Посетителей почти не было, только пожилой мужчина в углу доедал пирожок, запивая его чаем из пластикового стаканчика.

Мы заняли высокий столик без стульев у входа в буфет, откуда открывался вид на зал ожидания и несколько прилегающих к этой части платформ. Кирпич немедленно отправился к прилавку и затеял с буфетчицей долгий разговор о кофе — точнее, о его отсутствии. Из их диалога я понял, что кофе здесь был только растворимый, трёх сортов: «в пакетиках три в одном», «в банке» и «в пакетиках, но подороже». Кирпич, скрепя сердце, выбрал последний вариант и вернулся к столу с кружкой, в которой плескалась жидкость подозрительного коричневого цвета.

— В жизни каждого мужчины наступает момент, — начал он, сделав первый глоток и поморщившись, — когда приходится жертвовать счастьем и прогибаться под гнёт могучей женской руки, в которой нет кофейных зёрен. А есть вот это — вода с ароматом кофейного жмыха.

— Ты сам хотел приключений, — напомнила Марго, элегантно отпивая чай. — Приключения всегда начинаются со жмыха.

Я по совету Кирпича заказал себе малую шаурму и теперь жевал её, глядя в окно на людской поток. Свой совет он аргументировал тем, что, будь еда здесь отравлена, кто-нибудь уже давно бы умер и мы пришли бы расследовать. Немного погодя он, впрочем, допустил, что я могу стать первой жертвой и внести тем самым бесценный вклад в поиск преступлений. Поток людей за окном превращался в бесконечное движение, казалось, не имевшее никакого смысла: люди входили, выходили, стояли у табло, бежали к платформам, возвращались обратно. И среди этого хаоса, подчиняясь каким-то своим, невидимым законам, текла совсем другая жизнь — та, о которой говорил охранник. Жизнь тех, кто не просто путешествует, а делает что-то ещё. Что-то, что мы должны были понять.

— Раз уж есть шанс не слушать реплики кофейных критиков, — вдруг сказала Марго, повернувшись ко мне, — можно немного попрактиковаться в чтении людей.

— Как это? — заинтересовался я.

— Ну, например, — Кирпич указал на мужчину в деловом костюме, который нервно расхаживал перед уличным табло, — вон тот человек боится опоздать. Но не потому, что поезд скоро отходит, — он на табло даже не смотрит, ему просто незачем. Зато он смотрит на часы. А зачем он смотрит на часы? Правильно, ждёт. А кто-то опаздывает. А мужчина нервничает.

— Попробуй ты, — кивнула Марго в сторону. — Например, вон та пара.

Я посмотрел в сторону, куда она указывала. На лавке, сдвинувшись друг к другу, с непривычно прямыми спинами сидели мужчина и женщина. Между ними стоял старый советский чемодан. Тот самый, о котором говорил охранник. Я моргнул. Может, совпадение? Нет — не может так совпадать, чемодан слишком характерный, чтобы спутать. И эти двое... Они не разговаривали. Не смотрели по сторонам. Просто сидели, уставившись прямо перед собой, и ждали.

— Что скажешь? — повторила Марго.

Я заставил себя сосредоточиться.

— Они, наверное, вместе. Но не как пара. Сидят слишком близко, но не касаются друг друга. У обоих прямая спина — значит, напряжены, опаздывают, наверное, или забыли кого-нибудь. Одежда недорогая, но чистая и выглаженная. Они, кажется, неместные Не смотрят никуда

— Что? — подтолкнул Кирпич.

— Они не смотрят на табло. Вообще. Просто залипают в одну точку. Стереограммы учатся разгадывать.

Марго медленно перевела взгляд на пару с чемоданом, и я увидел, как её лицо меняется: маска кокетки вмиг исчезла, уступив место охотничьему лицу хищника, который напал на след добычи.

— Артём, — сказала она почти шёпотом, — сними их. Осторожно. Сделай вид, что снимаешь красоты вокзала, как приезжий, но держи их в кадре.

Я поднял камеру, стараясь не делать резких движений. Палец лёг на кнопку записи. Через небольшой экранчик камеры пара выглядела ещё более подозрительной: теперь, приблизив картинку, я видел детали, которые упустил раньше. У женщины была слишком бледная кожа — нездоровая, почти прозрачная. У мужчины на запястье виднелся шрам, длинный и неровный, похожий на след от ножа. Их чемодан — советский, с потёртыми боками и погнутыми уголками — стоял между ними, и мужчина легонько толкал его ногой. То ли тик, то ли морзянка.

— Что думаете? — спросил Кирпич, который тоже развернулся и теперь наблюдал за парой поверх моей головы.

— Охранник говорил о старом чемодане, — напомнила Марго. — И о людях. Возможно, это те самые.

— Или просто совпадение, — сказал я, хотя совпадений здесь явно ожидать не стоило.

— В нашей работе совпадений не бывает, — подтвердил мои слова Кирпич. — Идём. Будем наблюдать.

Следующие двадцать минут мы провели на перроне, рассредоточившись по разным углам. Кирпич устроился у газетного киоска, делая вид, что выбирает прессу. Марго заняла позицию у табло, притворяясь, что изучает расписание. Я остался на лавке неподалёку от подозрительной пары; камера лежала у меня на коленях, включённая и нацеленная в их сторону.

Пара не двигалась. Они сидели, как статуи: спина прямая, взгляд в одну точку. Лишь изредка женщина наклонялась к мужчине и что-то шептала ему на ухо. Тот кивал, словно чихнул, и снова замирал. Их чемодан стоял всё так же, получая лёгкие, но регулярные удары ногой.

Я пытался вспомнить всё, чему меня учила Марго. Учила многому — жаль, на практике не всё пригождается. Наблюдательность — это внимание к деталям. Как они одеты? Обувь у мужчины была старой, но брендовой, сделанной с высочайшим качеством и начищенной до блеска. Явно ни в чём себе не отказывает. У женщины на пальце кольцо, но не обручальное: крупный камень свидетельствовал скорее о достатке, чем о семейном положении. Камень явно не дешёвый, но оправа старая, возможно, серебряная. Семейная реликвия? Или краденая вещь?

Чемодан, тем не менее, был самым интересным. Я рассмотрел его подробнее, когда один из пассажиров, спеша на поезд, задел его ногой, едва не пнув в сторону. Мужчина мгновенно среагировал — подхватил чемодан и придвинул ближе к себе, а женщина в тот же миг обвела округу быстрым взглядом, словно проверяла, не самые ли они в этом месте подозрительные. Этот взгляд — взгляд профессионального наблюдателя — на секунду задержался на мне. Я тут же отвёл глаза и сделал вид, что изучаю расписание в телефоне.

Сердце подступило к горлу. Я понял, что она меня заметила. Может, и не поняла, что я за ней слежу, но явно стала держать во внимании — на всякий случай.

В этот момент объявили посадку на поезд. Я скорее почувствовал, чем увидел, как пара оживилась. Они поднялись одновременно, как по команде, и двинулись к названной в динамике платформе. Я тоже встал. Постарался мимикой показать, что очень хочу сесть на поезд, и подступил поближе, формируя с остальной толпой очередь. Осматриваться по сторонам было некогда: они могли легко затеряться в толпе. Лишь краем глаза заметил, как Кирпич отложил газету и двинулся следом. Марго уже исчезла где-то впереди — она всегда умудрялась оказываться в нужном месте раньше всех.

На платформе было людно. Судя по объявлению, поезд следовал в Иркутск — длинный состав, которому предстояло идти почти трое суток, с остановками в десятках городов и множестве станций — именных и не очень. Пара направилась к вагону номер семь — обычному сидячему вагону без купе. Я шёл за ними, выслеживая макушки на расстоянии пары человек.

У дверей вагона стоял проводник — молодой парень с прыщавым лицом и сонными глазами. Он лениво проверял билеты, не особенно вглядываясь в лица. Пара подошла к нему и протянула билеты. В этот момент мужчина обернулся, посмотрев прямо на меня.

Я замер.

Он смотрел прямо на меня. Не на Кирпича, который нависал над толпой позади, не на Марго — где она вообще пропадает? — а на меня. Его тёмные, глубоко посаженные глаза изучали моё лицо с каким-то странным, хищным азартом. Он не выглядел испуганным — скорее, заинтересованным. Он знал, что я за ними слежу, и давал понять, что знает об этом.

Я опустил камеру, которую до этого держал у груди, имитируя блогера, и нажал кнопку остановки записи. Поздно. Он уже всё понял. Проводник закончил проверку билетов, и мужчина скрылся в вагоне. Женщина последовала за ним.

Я стоял, не в силах двинуться с места, пока Кирпич не положил мне руку на плечо.

— Ты в порядке? — спросил он неожиданно мягко.

— Да, — соврал я. — Просто... он на меня посмотрел.

— О нет. — Кирпич сделал испуганное лицо. — Ты что, каменеешь?

— Что?

— Вроде не каменеешь. Отойди из очереди, у нас всё равно билетов пока нет.

— Почему он посмотрел на меня? Я не понимаю.

— Не надо всё понимать. Пойми главное — что мы на верном пути. Если бы они были обычными пассажирами, они бы нас не заметили. А этот заметил. Значит, ему есть что скрывать.

Подошла Марго. Её лицо было сосредоточенным, как всегда в моменты, когда всё её внимание занимали глубокие думы.

— Они сели в седьмой вагон. Поезд отправляется через тридцать семь минут. У нас есть два варианта. — Она говорила быстро. — Первый: мы остаёмся здесь и забываем о них. Второй: мы садимся в этот поезд и выясняем, что у них в чемодане.

— А билеты? — спросил я.

— Договоримся в кассе. Или с начальником поезда. Делов-то.

— Ты серьёзно? — Я всё ещё не верил, что это происходит. — Мы просто сядем в поезд и поедем непонятно куда, потому что какой-то мужик странно на нас посмотрел?

— Естественно, — просто ответила Марго.

— И это будет отличный контент! — добавил Кирпич, тыкая пальцем в камеру. — «Детективы преследуют подозрительную пару до самой» — ну, тут без концовки, типа кликбейт. Представляешь заголовок?

— «Детективы без билетов высажены на ближайшей станции и арестованы за безбилетный проезд», — предложил я альтернативу.

— Фу, пессимист. — Кирпич хлопнул меня по спине так, что я едва не выронил камеру. — Ладно, голосуем. Кто за то, чтобы остаться?

Никто не поднял руку.

— Кто за то, чтобы ехать?

Кирпич и Марго одновременно подняли руки. Я не шевельнулся.

— Единогласно, — радостно констатировал Кирпич. — Артём, вижу твой азарт и тягу к приключениям! Марго, беги, договаривайся по билетам. Я пока посторожу вагон — чтобы наши друзья не передумали и не вышли.

Марго кивнула и решительно направилась к кассам. Я остался с Кирпичом.

— Знаешь, — сказал он, глядя на двери вагона, — у меня хорошее предчувствие. Это дело будет особенным. Я чую это своей печёнкой.

— Ты чуешь растворимый кофе, — напомнил я.

— Фу, его я тоже чувствую, не напоминай. И ещё из того окна пахнет варёными яйцами. Но главное — я чую приключение.

Я ничего не ответил. Я смотрел на поезд, на вагон номер семь, очередь в который потихоньку заканчивалась. Смотрел и думал о том, что сейчас, в эту самую минуту, моя жизнь делает резкий, непредсказуемый, как последствия шаурмы, поворот. Думал, как этот сибирский экспресс унесёт нас прочь от липецкой глубинки, в сторону Сибири, в сторону далёких станций, среди которых нас ждёт, возможно, сибирская язва. Всегда мечтал посмотреть на скотомогильники

Вернулась Марго, размахивая тремя билетами, как победным трофеем.

— Сидячий вагон, — объявила она. — Места не самые удобные, зато... они есть. Давайте, поезд скоро отправится.

— Отлично. — Кирпич взял билет не глядя, сунул в карман и тут же достал, готовясь отдать проводнику. — Тогда вперёд. Приключение начинается.

Мы подошли к вагону, когда очередь на посадку уже растворилась. Проводник — тот самый прыщавый парень — даже не посмотрел на нас, лишь махнул рукой: «Проходите, занимайте места согласно билетам». В вагоне пахло всё тем же — пахло людьми. Пассажиры рассаживались, раскладывали багаж, доставали еду — обычная дорожная суета.

Я нашёл своё место у окна, положил камеру на колени и стал смотреть, как перрон медленно уплывает назад. Поезд тронулся с характерным шипением — тормоза издали трепещущий перед дорогой стон, — и за окном поплыли сначала станционные постройки, потом пригороды, потом бесконечные леса, поля, редкие деревеньки. Мы ехали на восток. В сторону крохотной станции под названием Тихая, о которой я ещё не знал.

Кирпич уже сидел напротив и пытался устроиться на узком сиденье, которое явно не было рассчитано на его габариты. Марго что-то строчила в блокноте — то ли план расследования, то ли напоминалки на все случаи жизни. И только я не мог оторваться от окна, чувствуя, как колёса отбивают ритм, который теперь будет звучать в моей голове ещё долго.

Тук-тук. Тук-тук.

Поезд набирал ход.

Тук-тук. Тук-тук.

Тук-тук.

Глава 3

Поезд мчался, вокзальная суета осталась позади. За окном потянулись знакомые пейзажи — те самые, которые я видел множество раз, но в которые никогда не вглядывался по-настоящему. Сначала — пригороды Грязей: частный сектор с разноцветными железными заборами высотой под метр, гаражи, огороды, на которых уже вовсю зеленела картошка. Женщина в ситцевом платке копалась в грядках, не поднимая головы на проходящий поезд: привыкла. Мальчишки на насыпи щебёнки махали руками, и я поймал себя на том, что машу им в ответ. Глупо, но отчего-то приятно.

Потом пошли поля — бескрайние, плоские, огороженные местами скудной полосой тополей и берёз, ещё по-летнему зелёные, но уже с той едва заметной желтизной по краям, которая предвещает скорую осень. Подсолнухи стояли стройными рядами, повернув тяжёлые головы к солнцу, и от этого поле казалось чёрно-жёлтым, как огромная пчела. Кое-где мелькали лесополосы — узкие, посаженные ещё в советские времена, чтобы защищать посевы от ветра. В них прятались просёлочные дороги, разбитые редкими приездами молодёжи к своим старикам, угасающим, как и настоящая русская деревня в самом сердце Черноземья.

— Тамбовская губерния, сэр, — прокомментировал Кирпич, не отрываясь от газеты. — Край земли, яблок и, если верить анекдотам, мороженых волков. Хотя волков я тут не видел ни разу. Только председателей колхозов.

— Ты бывал в Тамбове? — спросил я.

— Бывал. Лет десять назад. Расследовал хищение на элеваторе. Скучнейшее дело: бухгалтер подделывал накладные, зерно уходило налево, а директор делал вид, что не в курсе. Я их вывел на чистую воду за три дня, а потом ещё неделю не мог уехать: поезда отменили из-за снегопада. Пришлось сидеть в гостинице и пить местный самогон. Кстати, неплохой оказался, яблочный.

Поезд шёл ходко, и вскоре поля сменились берёзовыми и осиновыми перелесками, в которых мелькали яркие пятна — не то поздние цветы, не то мусор, занесённый ветром с трассы. Иногда лес расступался, открывая вид на старые, ещё дореволюционные элеваторы — кирпичные, с высокими трубами, похожими на минареты, — и остатки совхозов с разобранными крышами, с оставленной техникой, покрывшейся полувековой ржавчиной. Иные из них ещё работали, некоторые готовились под снос, потому что уже перешли в частные руки; другие стояли заброшенными, с выбитыми окнами и ржавыми лестницами, ведущими в никуда.

Марго оторвалась от блокнота и тоже посмотрела в окно.

— Знаешь, что мне всегда нравилось в поездах? — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ты видишь страну не потёмкинскими деревнями, а вглядываясь во всё её нутро. Не парадные улицы и вокзалы, а задние дворы, огороды, свалки и редеющие лесополосы. Жизнь, которую никто не прибирает к приезду важных гостей. Вот она — самая настоящая наша страна. Настоящая, не застроенная декорациями.

Кирпич хмыкнул, но ничего не ответил. Наверное, тоже задумался о чём-то своём.

За Мичуринском — я узнал город по старинному зданию вокзала и светящейся вывеске с названием станции — начались сады. Бесконечные, уходящие вдаль шеренги солдат, державших свою службу под тяжёлой ношей наливающихся плодов. Кое-где уже стояли лестницы, разъезжали небольшие фургоны и суетились люди: агрономы, студенты-практиканты, сборщики с корзинами в руках. Каждый из них занимался своей работой, совсем не обращая внимания на мчащийся мимо поезд.

— Мичуринск, — сказала Марго. — Родина русской агрономии. Здесь вывели десятки сортов яблок, груш, слив. Кирилл Никитич может по запаху определить, как давно копи-лувак покинул организм суслика, что не делает ему чести, а сам Мичурин мог определить сорт яблока по запаху, даже не глядя на него. Вот где был талант.

— А ты откуда знаешь? — удивился я.

— Однажды он предложил мне эксперимент. Нюхал какашки и гордо заявлял, из какого места они

— Про Мичурина, — неуверенно вернул я Марго в нужное русло.

— Ах, это. У меня была бабушка, которая обожала садоводство. Всё детство я слушала про подвои, привои и окулировку. С тех пор я ненавижу яблоки.

Я невольно улыбнулся. Марго редко говорила о себе.

После Мичуринска пейзаж снова сменился — теперь за окном тянулись уже не сады, а бескрайние тамбовские степи, исчерченные оврагами и редкими речушками. Небо здесь казалось бесконечным, несоразмерно большим по сравнению с землёй, и облака неохотно патрулировали целой армадой свои владения.

К полудню вагон стал напоминать забытую в костре металлическую банку. Мы раскалялись, готовые взорваться от невыносимой жары. Солнце палило сквозь немытые стёкла, и воздух, нагретый и спёртый, сгущался до тошноты. Пассажиры обмахивались газетами, платками, ладонями — чем угодно, но, к счастью, не пахнущими после перекуса салфетками. Кирпич снял свою кожаную куртку и остался в тесной рубашке, которая явно была на пару размеров меньше, и она, прилипшая к телу от пота, сильнее обычного подчёркивала его бугристые мышцы. Я даже хотел пошутить — мол, что горячее: мой наставник или вагон, — но вовремя придержал язык. Проводник, всё тот же прыщавый парень, прошёл по вагону с вялым объявлением: «Динамик барахлит, станция Тамбов через пятнадцать минут, стоянка двадцать минут». Кирпич встрепенулся.

— Тамбов, — сказал он с надеждой. — Может, здесь есть нормальный кофе?

— Может, тебе ещё и эспрессо-машину в багажном вагоне установят? — фыркнула Марго.

— Было бы неплохо.

На станции Тамбов, вопреки ожиданиям Кирпича, эспрессо-машины, как и предпочитаемого им кофе, не нашлось. Зато нашлись пирожки с разной начинкой, которые он купил у дорожной торговки в цветастом платке, окрестив их запасом до самой матушки Сибири. Старушка, столкнувшаяся с ним в проходе вагона и увидевшая его габариты, перекрестилась и сказала: «Ох, тебе бы молочка попить». Кирпич в ответ только мрачно хмыкнул. Молочка ему явно не хотелось. А старушка хотела ему его продать. Сидящая в начале вагона пара ехала ровно так, как сидела на станции, — неподвижно, не проявляя интереса ни к Кирпичу, ни к нагревающемуся вагону, ни даже ко мне, поскольку в мою сторону больше они больше не смотрели.

После Тамбова вагон начал постепенно затихать. Жара спала — заработал кондиционер, и ему в помощь на востоке начали собираться тучи. Небо за окном стало серым, набухшим, предвещающим скорый сюжетный поворот — а может, и сальто в воздухе. Пассажиры, утомлённые духотой, дремали. Я тоже начал клевать носом, когда Марго вдруг легонько ткнула меня локтем.

— Не спи, — прошептала она. — Смотри.

Я проследил за её взглядом. Пара с чемоданом — та самая, впереди вагона, — вдруг оживилась. Мужчина что-то шепнул женщине, та кивнула. Они встали одновременно, как по команде, и, подхватив чемодан, двинулись по проходу в сторону тамбура.

— Я проверю, — сказал я Марго и, не дожидаясь ответа, пошёл следом.

Тамбур был пуст — только на сквозняке раскачивался рекламный буклет да монотонно гудели колёса. Я открыл дверь в следующий вагон. Прошёл по проходу, внимательно вглядываясь в лица пассажиров. Их не было. Я прошёл ещё один вагон. И ещё. Затем, вернувшись в свой вагон, заметил пару. Они сидели на своих местах — как всегда, плечом к плечу, с чемоданом посередине. Но кое-что было не так.

Их одежда, их стиль, даже причёски отличались от того, что я видел парой минут раньше. Женщина — да, та самая. Но теперь на ней красовалась, даже бросалась в глаза вишнёвая рубашка, явно отличимая от прежней бежевой. Волосы, которые раньше были собраны в тугой пучок, теперь неряшливо лежали на плечах. Мужчина был в той же куртке, но рубашку в клетку сменил тонкий серый свитер со странной термонаклейкой на груди — персонажем старого мультфильма. И на носу у него сидели очки в тонкой оправе, которых раньше не было. Я прошёл мимо них, стараясь не рассматривать и уж тем более не показывать своего удивления. Это были они — я узнал шрам на запястье мужчины, узнал кольцо на пальце женщины. Они, но теперь не они. Только теперь я понял, что имел в виду охранник на вокзале. Они не исчезали. Они мгновенно, на ходу меняли свою внешность — вплоть до причёски.

Я вернулся к Марго и рассказал.

— Профессионалы, — констатировала она. — Они заметили, что мы следим, и теперь играют с нами. Переоделись, но так броско, чтобы мы обратили внимание. Глянь, как пестрит эта девка крашена! Теперь будут менять внешность каждый раз, когда захотят уйти.

— И что делать?

— Запоминать не одежду, а детали, которые нельзя сменить за минуту. Что там у них было? Шрам на запястье. А у девушки не знаю. Манеру двигаться. Сутулость — вернее, её отсутствие. Походку. Вот что выдаёт человека, как бы он ни маскировался.

Через полчаса вернулся Кирпич. Его так заинтересовала идея Марго о наличии кофе-машины, что он решил во что бы то ни стало проверить у проводников её наличие. Судя по его лицу, ничего толкового он не нашёл. Настроение он себе подпортил, видимо, под погоду, и, если это было действительно так, я мысленно поблагодарил отсутствие гущесодержащих напитков, иначе бы ими провонял весь вагон — похлеще копчёностей. Послушав наши замечания относительно едущей пары с чемоданом, он немного оживился.

— В игрушки с нами играют, — он потёр руки. — Думают, мы не повара, потому что на них не похожи.

— Мы не повара и не похожи на них, — ответил ему я, но Кирпич пропустил слова мимо ушей.

В преддверии вечерней вагонной суеты, когда солнце начало клониться к горизонту и вагон залился закатным золотом, мне вспомнились легенды о янтарной комнате. Пока все искали её в тоннелях под Кёнигсбергом, она, во всей своей переливающейся красоте, была здесь — в простом вагоне поезда дальнего направления. Поддавшись настроению вечерней вагонной романтики, я не сразу заметил мужчину в тёмной куртке и серой кепке, идущего по проходу. Тот самый. Я был уверен, что это контрабандист, который недавно переоделся и теперь, возможно, снова сменил облик. Я встал, потянулся, разминая затёкшие конечности, и осторожно пошёл следом.

Мужчина скрылся в туалете. Я остановился неподалёку. Второй туалет был открыт, но я старался сделать вид, что то ли не заметил вторую кабинку, то ли изучаю объявление о правилах пожарной безопасности. Ждал. Пять минут. Семь. Десять.

Наконец дверь открылась.

На пороге стоял пожилой мужчина с одышкой и красным лицом. Он смотрел на меня с нескрываемым раздражением — тем самым, с каким любой старик смотрит на молодёжь.

— По-маленькому? Заходи, я закончил.

— Извините, — пробормотал я, отступая. — Я думал, там извините.

Это был совершенно другой человек. У него не было ни шрама, ни свитера — ничего, что я так тщательно держал во внимании, а лицо его уже давно избороздили линии московского метро. Мужчина хлопнул дверью. Я остался стоять в проходе, чувствуя, как горят щёки. А когда вернулся, увидел, что те подозрительные люди с чемоданом сидят на своих местах. Пост наблюдения я решил сдать: неудача очень сильно ударила по моему состоянию, и я решил фрустрировать, глядя в окно.

Вечером, когда за окнами окончательно стемнело и смотреть было уже не на что, я вернулся к своему посту. Марго и Кирпич дремали — по-настоящему, а не как обычно, когда они старались казаться беззащитными жертвами карманника, чтобы в нужный момент схватить руку неудачливого воришки и сломать ему пару костей хваткой могучей руки Кирпича. Я смотрел в начало вагона, где на своих местах сидела пара. Они не спали. Все нормальные люди к этому времени уже развалились на сиденьях, укутались в пледы и куртки и постарались выкрутить шеи так, чтобы они не затекали от тревожного сна. Эти двое сидели всё так же прямо. Ждали.