Тайны станции ТИХАЯ

Он наклонился над телом, но Кирпич опередил его. Крутов поспешил уйти в станцию.

— Позвольте, — сказал Кирпич и присел на корточки рядом с убитой. Его голос изменился. Он звучал сухо, как у терапевта, принимающего одного из многих пациентов, не имеющего к ним ни жалости, ни интереса, а только профессиональную выдержку и желание поскорее завершить смену. — Я сам осмотрю.

Дорофеев хотел было возразить, но потом махнул рукой.

— Осматривайте. Только аккуратней. Она ж покойница теперь, а не вещдок.

— В нашем деле, товарищ участковый, — возразила Марго, доставая блокнот, — покойница самый главный вещдок.

— Шитсу рэй и шимасу[^1], — Кирпич в такие моменты начинал работать методично быстро, профессионально, словно с самых пелёнок учился осматривать трупы. — Женщина лет сорока. Смерть наступила недавно — трупное окоченение ещё не началось. Причина смерти — ножевое ранение в область шеи. Разрез глубокий и, судя по характеру раны, нанесён не очень острым предметом — возможно, ножом. На лбу — несколько ссадин. На руках — царапины, уже не свежие. Дралась. Или просто искала приключений. — Он показал на более свежие следы. — Следы борьбы. Она защищалась.

— От кого? — спросил Дорофеев.

— Вот это нам и предстоит выяснить.

Марго тем временем обходила место преступления по периметру. Её каблуки цокали по бетону, как настенные механические часы, отсчитывая время. Она остановилась у мусорного бака и вдруг наклонилась.

— Здесь что-то есть.

Она подняла с земли тонкую серебряную цепочку с порванным звеном.

— Браслет, — сказала Марго. — Вернее, то, что от него осталось. Снимали наспех. Или сорвали в драке.

Дорофеев, увидев цепочку, снова перекрестился.

— Господи, спаси и помилуй, — прошептал он.

— Вы знаете, что это за браслет? — спросила Марго.

— Да почём мне знать, — он махнул рукой. — Украшение. Мало ли у бабы побрякушек.

Кирпич выпрямился, отряхнул колени и повернулся к участковому.

— Сергей Николаич, — начал он тоном, не предвещавшим торга, — я понимаю, что ситуация неприятная. Но нам нужно вызвать полицию из района. Это убийство. Здесь нужна оперативно-следственная группа, криминалисты, эксперты. Вы сами не справитесь.

Дорофеев побагровел. Его лицо, до этого усталое и почти смиренное, вдруг отвердело, и в глазах мелькнуло упрямство, которое возникает у мужчины, чьё достоинство задели. Тяжёлое, мужицкое, замешанное на многолетней привычке жить по своим, а не по писаным законам.

— Никакой полиции, — отрезал он. — Никаких криминалистов. И сами вы тут никто. Поняли?

— То есть как это? — Марго скрестила руки на груди.

— А вот так. Убийства тут нету. Произошёл несчастный случай. Оступилась баба, упала, ударилась головой. С кем не бывает.

— С ножом в горле? — Я не поверил своим ушам.

— С ножом, без ножа — не ваша печаль, — отрезал Дорофеев. — Вы люди пришлые. Сегодня здесь, завтра — там. А нам тут жить. Мне — жить. Василию — жить. Всему посёлку — жить. Поняли?

— Не совсем, — процедил Кирпич. — Вы предлагаете замять убийство?

— Я предлагаю не лезть в чужой монастырь со своим уставом! — Дорофеев повысил голос, и эхо прокатилось по перрону. — Ольгу Семёнову у нас, почитай, никто не любил. Она всем как кость в горле была. Доносы строчила, склоки разводила, житья от нея никому не было. Так что не будет по ней никто плакать. Никто не придёт на могилку. Ни одна собака не взвоет. А вы хотите, чтоб я из-за нея весь посёлок на уши поставил?

— А вы хотите, чтобы убийца разгуливал на свободе? — парировала Марго.

— Какой убийца? — Дорофеев всплеснул руками. — Вы его знаете? Вы его видели? Может, это вообще не наш. Может, проезжий какой. Сошёл с поезда, порешил бабу и дальше поехал. А вы мне тут про расследование.

— Проезжий, который знал, где и когда будет Семёнова? — Кирпич покачал головой. — Не сходится.

— У вас всё сходится, потому что вы тут без году неделя! — отмахнулся Дорофеев. — А я тут всю жизнь. Я знаю этих людей. Знаю, кто на что способен, а кто — нет. И никто из наших на такое не способен. Стало быть, несчастный случай.

— Вы сами-то в это верите? — тихо спросила Марго.

Дорофеев сперва был готов дальше возражать, но остановился, то ли потеряв запал, то ли составляя новые аргументы. Он стоял, опустив плечи, и смотрел на тело. Смотрел на Семёнову. Смотрел на неё взглядом облегчения, сочувствия и понимания.

— Верю — не верю, — произнёс он наконец, — какая разница. Я вам так скажу, люди добрые: вы уедете, а нам здесь жить. Понимаете? Вы раскопаете то, что копать не следует, — и уедете. А мы останемся. С тем, что вы накопали. С теми, кого вы подозревали. С теми, кто, может, и виноват, да только нам с ними детей крестить. Вам-то что? Вы — в поезд, и поминай как звали. А нам — расхлёбывать.

Он перевёл дух, рукавом смочил бегущие струйки пота и продолжил, тише, но с той же мужицкой твёрдостью:

— Потому предлагаю вам, господа детективы, собирать вещички. Завтра поезд — и с Богом. А про Ольгу забудьте. Мы тут сами разберёмся. По-свойски.

Повисла пауза. Кирпич молча смотрел на Дорофеева, и я видел, как на его скулах играют желваки. Марго, напротив, была совершенно спокойна. Впрочем, она была спокойна почти всегда, и я не удивлялся. Скорее, сопереживал тому, что эти двое сейчас устроят несчастному Дорофееву.

— Сергей Николаич, — заговорила она актёрски милым, ласковым и убаюкивающим голоском, — я вас понимаю. Правда, понимаю. Вы живёте в этом посёлке. Вы знаете этих людей. Вы не хотите ворошить прошлое. Но есть одна проблема.

— Какая? — буркнул Дорофеев, не поддаваясь её актёрской игре.

— Убийство — это не прошлое, — вернула она своему голосу грубую уверенность и стойкость, готовая противостоять мужскому басу. — Это настоящее. И пока убийца на свободе, он опасен. Для всех. В том числе и для вас. И для тех, с кем вы детей крестите.

— Это слова, — отмахнулся Дорофеев. — Красивые. А у нас тут жизнь. Простая. Грубая. Не по книжкам.

— А у нас — работа, — отрезал Кирпич. — И мы её сделаем. С вами или без вас.

Дорофеев посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом, потом перевёл взгляд на Марго, на меня. И вдруг — сдулся. Его плечи опустились ещё ниже, лицо обмякло, и он стал похож не на участкового, а на обычного уставшего мужика, который проиграл спор с женой и теперь не знает, куда деть руки.

— Ладно, — сказал он. — Чёрт с вами.

— То есть? — уточнил я.

— То есть — будь по-вашему. Расследуйте. Но уговор: до похорон. Хоронят у нас на третий день, стало быть, три дня у вас есть. И ни часом больше. Как опустим Ольгу в землю — собирайте манатки и чтоб духу вашего здесь не было. Поняли?

— Поняли, — кивнула Марго.

— И ещё, — Дорофеев поднял палец. — Без моего ведома — ни-ни. Никаких обысков, никаких допросов с пристрастием. Я вас представлю как комиссию из области — мол, проверка. Но если кто спросит — вы просто бумажки проверяете. Поняли?

— Поняли, — наигранно повторил Кирпич.

— Ну и славно. — Дорофеев снова перекрестился, на этот раз глядя на тело. — Прости, Господи, душу грешную. И нас, грешных, прости. Упокой рабу твою Ольгу, идеже несть печали ни воздыхания, но жизнь бесконечная.

Он замолчал. Мы стояли на перроне вчетвером — трое детективов и участковый. У наших ног лежала мёртвая женщина, чей остекленевший взгляд умиротворённо рассматривал вечереющее небо, на котором уже загорались первые звёзды.

— Забирайте тело, — сказал наконец Кирпич. — Нужно перенести его в прохладное место. Завтра начнём осмотр.

— В подвал церкви, — кивнул Дорофеев. — Там у нас, почитай, морг. Василий!

Крутов, который всё это время стоял у дверей станции, нервно теребя журнал, подскочил на месте.

— Отзвони в посёлок. Скажи батюшке — пусть готовит отпевание. И Алёнку подними — пусть тело осмотрит. Хотя бы для проформы.

Крутов метнулся и совсем скрылся в здании вокзала. Дорофеев проводил его взглядом, потом повернулся к нам.

— Ну что, господа детективы, — произнёс он с горькой усмешкой. — Добро пожаловать в Тихий. Тут у нас тихо, покойно, люди добрые. А по ночам — особенно тихо. Так тихо, что слышно, как трава растёт.

Он развернулся и пошёл к мотоциклу — готовиться к отгрузке трупа.

— Да уж, покойно, — хихикнула Марго.