Бронзовые земли

— У вашей королевы нет мужа? Она сама правит страной?

Он поднял бровь.

— С чего такой интерес?

— Просто пытаюсь понять, как это всё работает, — пожала я плечами, откусывая от булочки. — У нас в Равенсте правители — мужчины. Женщина на троне это было бы странно.

— Нет, Рейесе не нужен муж. Она вполне самодостаточна. — Он помолчал, глядя на воду. — Фейцы редко женятся. Наш отец тоже не брал себе в жёны ни мать Рейи, ни мою. Они были наложницами.

Я замедлила жевание. Слово «наложницы» всегда вызывало у меня неприятный осадок — что-то грязное, неправильное. У людей такое считалось позором.

— Значит, вы не придерживаетесь династических браков?

— Важны только потомки, которые наследуют корону. Рейеса — старшая, она наследница. Ей не нужен муж, чтобы её дети, если они появятся, наследовали трон.

— А наложники у неё есть? — спросила я невзначай, но это всё равно прозвучало слишком вызывающе.

Мелантир даже бровью не повёл.

— У королевы десятки наложников, — ответил он спокойно. — Но это их выбор. Быть фаворитом королевы — почётно. Ведь их потомок может стать наследником короны.

Всё звучало логично — по крайней мере, для них. Но я выросла в мире, где брак считался священным союзом, а наложницы презирались. Здесь же, в Бронзовых землях, все рамки приличия были размыты, и это пугало меня больше, чем магия.

— Это смущает тебя? — спросил Мелантир, наклоняя голову.

— Немного, — призналась я. — У нас всё по-другому.

— Понимаю. Но ты привыкнешь.

Сильно сомневаюсь.

— Поэтому ты тоже не женишься? — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. — У тебя тоже наложницы?

Мелантир выгнул бровь, и на его губах расплылась та самая наглая, почти дьявольская улыбка, от которой у меня перехватывало дыхание.

— Я не настолько важная фигура, чтобы заводить наложниц, — ответил он, и я почувствовала, как гора свалилась с плеч. — Пока не унаследую корону.

***

По возвращении в комнату я прокручивала в голове наш разговор. Его улыбку, его голос, его руки — когда он поправлял мне плащ, когда брал под локоть. И ловила себя на том, что думаю о нём слишком много.

Я здесь не для этого. Я — служанка. Он — принц.

Но тогда почему он бросает дела ради меня? Почему смотрит так, будто я — не просто очередная девушка? Даже если сейчас у него нет наложниц, это не значит, что они не появятся. И самое главное, что меня мучило: хочет ли он, чтобы я была среди них?

Что он вообще хочет?

Я легла на кровать, глядя в потолок, и долго не могла уснуть. Камин давно прогорел, в комнате стало прохладно, но я не укрывалась. Холод отрезвлял.

«Он придёт за тобой, Оброчная. Не сейчас. Потом. Когда ты не будешь ждать.».

Слова гадалки всплыли в памяти сами собой. Навязчивые, как зубная боль.

Я закрыла глаза и заставила себя дышать ровно.

За окном багровели горы, и холодный ветер приносил запах бронзы — вечный, неистребимый.

Глава 11

Время в цитадели текло иначе, чем в Равенсте. Там я считала дни до уплаты долга, до приезда Арика, до очередной ссоры матери с сестрой. Здесь дни сливались в недели, в золотистую пасту, которую мешали утренняя работа на кухне, вечерние прогулки с Мелантиром — и нередкие пиры, куда он меня уводил.

Я перестала следить за календарём. Герда ворчала, но беззлобно — так ворчат над провинившимся, но любимым учеником. Бри приносила чистую одежду и иногда задерживалась у двери, словно хотела что-то сказать, но молчала. Я не спрашивала. Вопросы, заданные здесь, никогда не приводили к хорошим ответам.

Моё тело привыкло к новой жизни. Щёки округлились, под глазами исчезли тени — те самые, что годами лежали там после бессонных ночей в Равенсте. Я больше не вздрагивала от каждого шороха и не проверяла, на месте ли медяки в кармане. Их у меня и не было — только сменные платья для работы и те, что выдавали «для выхода».

Мелантир появлялся после обеда, когда я отмывала руки от остатков пищи.

— Идём, — говорил он, и это не было вопросом.

Я вытирала руки, снимала передник и шла за ним. Иногда он вёл меня в город, иногда в сад, а иногда — на пир, где музыка гремела так, что закладывало уши, а вино лилось рекой.

На пирах он сажал меня за дальний стол — подальше от любопытных глаз, ближе к выходу. Но сам всё время возвращался: подливал вино, приносил сладости, шептал что-то на ухо. Я чувствовала на себе взгляды. Не злые, скорее любопытные. «Принц и оброчная» — для них это должно было быть странно, но почему-то не было. Может, они привыкли к его причудам. Может, им было всё равно.

На всех пирах меня сопровождала Бри в качестве компаньонки, и это тоже обескураживало. Она не пила, не танцевала и всё время просто сидела рядом со мной, не отходя ни на шаг — а ведь это было и её выходное время. Я однажды сама попросила, чтобы та пошла потанцевать или попробовала как-то развлечься. Но Бри сказала, что ей этого совсем не хочется. При этом она приходила на пир стабильно каждый раз, когда и я.

Я придерживалась своего и так и не притрагивалась к платьям в шкафу, число которых только увеличивалось с каждым разом — Бри уже не показывала их мне, а просто молча вешала. На мне в такие вечера всегда было моё рабочее платье. В нём я чувствовала себя защищённой — как в броне. Зато местные фэйри, казалось, в платьях и вовсе не нуждались. То, что было на большинстве полуниц, я даже не могла назвать одеждой; они наслаждались своими изящными телами, ничуть не стесняясь, и их острые уши и переливающиеся глаза делали их прекрасными — пугающе, неправильно прекрасными.

Мелантир пробовал вытащить меня танцевать, но я всегда отказывалась. Местная музыка до сих пор была мне непонятна: какое-то гортанное пение и стук по барабанам, а ещё у них было что-то похожее на нашу лютню, но более объёмное, с большим количеством струн. Двигаться под эти танцы я тоже не могла — я вообще плохо танцевала. Этот навык у меня давно атрофировался. Ну и конечно, это было бы неуместно ни в каком роде — пойти на пир танцевать с принцем. Если пока до меня не доходили слухи, что я считаюсь наложницей Мелантира, то после такого они бы точно появились. А я знала, как злые языки могли уничтожить репутацию человека.

Но публичные мероприятия мы проводили раздельно, а мешать нашим уединённым прогулкам нам уже никто не собирался. Бри сразу же исчезала «по делам», и мы просто гуляли по городу. Я не признавалась даже себе, но в последнее время это было именно то время, которого я ждала весь день. Его голос, его шаг рядом, его рука на моём локте — всё это стало для меня таким же естественным, как дыхание.

А ещё меня волновало, что я всё реже вспоминала дом, сестру и то, почему и для чего я здесь оказалась. Элеонор стала таять в памяти, как утренний туман. И это пугало меня больше, чем любой пир или встреча с королевой.

***

Однажды, когда я уже собиралась уходить с кухни после смены, Герда остановила меня.

— Завтра у тебя выходной, — сказала она, даже не поднимая головы от котла. — Королева распорядилась.

Я удивилась. В Равенсте отдых был роскошью, которую мы не могли себе позволить.

— Что мне делать?

— Что хочешь. Хоть в лесу пляши. — Герда хмыкнула и наконец подняла на меня свои глубоко посаженные глаза. — Только Его Высочество предупреди. Он тебя вечно ищет.

Я покраснела — так сильно, что, наверное, даже гномы заметили, — и вышла.

***

— Завтра у тебя выходной, — сказала она, даже не поднимая головы от котла. — Королева распорядилась.

Мы вышли за ворота цитадели и двинулись на восток. Город остался позади — его шум, его запахи, его вечная суета. Дома сменились полями, а поля — редким лесом. Тропа вилась вверх, и с каждым шагом воздух становился чище, холоднее, прозрачнее.

Мелантир шёл впереди, легко переступая с камня на камень. Его движения были текучими, без лишних усилий — как у зверя, привыкшего к горам. Я смотрела, как играют мышцы на его спине под тонкой тканью рубашки, и ловила себя на мысли, что не могу отвести взгляд.

— Куда мы идём? — спросила я, когда мы остановились перевести дух. Дыхание вырывалось белыми облачками, хотя внизу, в долине, было ещё тепло.

— К гребню, — он кивнул на скалистую гряду, которая блестела на солнце. — Там видно всё королевство.

— А почему Бронзовые земли так называются? — спросила я, вспомнив, как в детстве мы смотрели на закат и называли горы бронзовыми.

Он усмехнулся, поднял с земли камень и протянул мне. Его пальцы — длинные, с аккуратными ногтями, без мозолей — мелькнули перед моим лицом. Внутри камня мерцали золотисто-коричневые прожилки, похожие на вены.

— В каждой скале, в каждой горе здесь есть бронза. Не чистая, с примесями, но её много. Наши предки плавили её, ковали оружие, строили города. Говорят, когда солнце садится, горы светятся изнутри.

Я повертела камень в руках. Он был тёплым, будто живым.

— Красиво, — сказала я.

— Это всё, что у нас осталось. — Он забрал камень и бросил обратно в траву. — Пойдём. Скоро увидишь.

Мы поднялись выше. Лес кончился, и тропа пошла по голым скалам — серым, шершавым, с острыми краями, которые норовили порезать подошву. Ветер стал сильнее, бил в лицо, трепал волосы. Но солнце грело по-летнему, и я даже вспотела, карабкаясь вверх.

Мелантир держался легко, не сбивая дыхания. Иногда он оборачивался, и тогда солнечный свет падал на его лицо, высвечивая острые скулы, ровный нос, чуть насмешливый изгиб губ. Он был красивее любого мужчины, которого я видела в Равенсте. Там красота была грубоватой, топорной — результат работы в поле или у станка. Здесь же красота была породой: точеные черты, гладкая кожа, золотистый отлив волос. Он походил на статуи в цитадели — те самые, застывшие предки, — только живой и тёплый.

Вскоре мы вышли на широкий карниз — ровную каменную площадку, нависающую над пропастью. Отсюда открывался вид на всю долину: на цитадель, похожую на игрушечную, на город, расползающийся серыми пятнами по склонам, и на далёкие синие горы на горизонте.

— Это граница с человеческими землями, — Мелантир указал туда, где небо сливалось с землёй в дрожащей дымке. — Оттуда ты пришла.

Я смотрела и молчала. Мы сделали уже столько витков по горным тропам, но родные земли я всё ещё угадывала — по изгибу реки, по тёмной полосе леса. В груди сдавило. Элеонор, дом, рынок, запах свежего хлеба по утрам — всё это было там, за грядой. И всё это стало чужим.

— Не грусти, — он коснулся моей руки. — Здесь твой новый дом.

— Я не знаю, дом ли это, — ответила я.

Он не ответил. Мы стояли на краю, и ветер трепал наши волосы, переплетая их, словно пытался что-то сказать.

На обратном пути он свернул с тропы на едва заметную ответвление.

— Покажу тебе поля, — бросил он через плечо.

Мы спустились в долину, где зелёные луга перемежались золотистыми полосами пшеницы, колосья которой клонились к земле под тяжестью зёрен. Вдалеке виднелись фигурки людей — они работали в полях, согнувшись, как живые серпы.

— Это те самые поля? Откуда идёт вся провизия для кухни? — спросила я.

— Да. Наша маленькая гордость, — улыбнулся он, и в его голосе впервые за долгое время не было ни насмешки, ни грусти. Только спокойная, тихая гордость.

Я вспомнила слова Бри.

— Бри говорила, что последняя девушка с оброка служит здесь. Ты помнишь её?

Мелантир кивнул.

— Да. Мира.

— Мне бы хотелось с ней познакомиться. Она единственный человек здесь, о котором я знаю, — попросила я.

Но он покачал головой.

— Сегодня у неё выходной, как и у многих работников полей. — Он махнул рукой на пустые пахотные телеги; они стояли в отдалении, не запряжённые, а в самом поле я увидела только одного гнома, который собирал какие-то странные овощи — длинные, фиолетовые, с пупырышками.

— Жаль. Надеюсь, мы когда-нибудь познакомимся.

Выражение его лица стало угрюмым.

— Она не принимает гостей. Уже довольно давно.

С того момента, как потеряла ребёнка? Я не стала об этом говорить, не хотела подставлять Бри, которая проболталась о чужом горе. Это был чужой страшный секрет, и я не имела права копаться в нём.

— Очень жаль, — только и сказала я, отворачиваясь к полю.

***

Мы устроили пикник прямо в поле, среди высоких стеблей рапса — его жёлтые цветы уже начали увядать, но всё ещё пахли мёдом и солнцем. Мелантир расстелил плед — клетчатый, шерстяной, — достал из котомки хлеб, сыр, фрукты и кувшин с вином.

— Ты всё предусмотрел, — удивилась я, садясь на мягкую ткань.

— Я же принц. Принцы предусматривают.

Он рассмеялся, откинув голову, и я увидела линию его шеи — плавную, сильную, без капли жира. Он перехватил мой взгляд и усмехнулся:

— Ты так смотришь, будто видишь меня впервые.

Я покраснела и уставилась в землю, теребя травинку.

— Просто ты не похож на других мужчин, которых я знала.

— Надеюсь, это комплимент.

— Да, — выдохнула я, не поднимая глаз.

Мы ели, болтали о пустяках. Я рассказывала о Равенсте — о том, как пекли хлеб по субботам, как Элеонор ругала меня за то, что я забываю закрыть ставни на ночь. Он слушал, задавал вопросы, смеялся — и его смех был таким тёплым, что я на секунду забывала, кто он. А он рассказывал о детстве в цитадели — о том, как они с сестрой играли в подземельях, как он боялся статуй предков, а она дразнила его трусом.

Время летело незаметно.

Я любовалась его руками, когда он резал сыр — длинные пальцы, узкие ладони, никаких следов тяжёлой работы. И в то же время, когда он поднимался, чтобы поправить плед, я замечала, как напрягаются мышцы на его бёдрах под тканью брюк. Он был в форме — не как солдат, прошедший сотни тренировок, а как охотник, который много ходит и плавает. Поджарый, жилистый, гибкий.

— Лирия, — вдруг сказал он, глядя на меня поверх кубка, и в его голосе не было обычной лёгкости. — Ты когда-нибудь думала о том, что будет дальше?

— Работать, наверное, — пожала я плечами. — Служить.

— А после службы?

— Оброк не кончается. Я здесь навсегда, — сказала я, и в моих словах не было горечи. Только усталая констатация факта, как знакомая дорога, которой идёшь уже много лет.

Мелантир не ответил. Он смотрел куда-то в сторону, на золотистые поля рапса, которые ветер рябил, как воду. Тишина между нами стала вдруг другой — не той, напряжённой, когда я ждала приказа или поцелуя, а какой-то задумчивой.

— Ты никогда не спрашивала меня, хочу ли я этого, — сказал он наконец. Голос был тихим, без обычной насмешливой нотки.

— Чего?

— Оброка. Того, что ты здесь навсегда.

Я усмехнулась, не поднимая глаз.

— Какая разница, чего ты хочешь? Ты принц. Твоя сестра — королева. Вы заключили договор с Водной девой тысячу лет назад. Моё «навсегда» — просто ещё одна строчка в «Писании первых» с перечнем имён.

Он резко повернулся ко мне. В его глазах — нет, не гнев. Что-то другое. То, что я не умела называть.

— Ты ошибаешься, Лирия. — Он подвинулся ближе, и я почувковала тепло его плеча — такое живое, такое человеческое, что у меня перехватило дыхание. — Я не хотел, чтобы ты приходила. Я присматривался в Равенсте, кого могут выбрать в этом году. Услышав, о чём вы говорите, я хотел предупредить вас Я пытался вас напугать — тебя и ту девушку, Улью. Помнишь?

— Помню. — Я наконец подняла взгляд. — Ты сказал, что есть боги, которые пьют красоту, и те, кто ищет душу. И что ложь убивает медленнее.

Он кивнул, и в его лице что-то дрогнуло. Янтарные глаза смотрели на меня без обычной холодной отстранённости — в них была боль. Настоящая, живая боль.

— Я надеялся, что ты испугаешься. Откажешься от оброка. Но вы обе оказались такими упрямыми. И такими отчаянными.

— У нас не было выбора, — сказала я тихо.

— Выбор есть всегда. Просто иногда он хуже, чем отсутствие выбора. — Он помолчал, потом спросил: — Ты ненавидишь меня?

Вопрос застал врасплох. Я долго смотрела на его профиль — острые скулы, золотистая кожа, волосы, которые ветер трепал, как сухую траву. Три недели назад я бы сказала «да» не задумываясь. Неделю назад — «нет», потому что боялась. А сейчас

— Я не знаю, — ответила я честно. Голос прозвучал глухо, но не дрожал. — Я ненавижу то, что мне пришлось оставить всю мою жизнь. Но это была сделка. С условиями, где оброк существует.

Я замолчала, подбирая слова. Он не торопил. Смотрел куда-то в сторону, на золотистые поля, но я чувствовала, что он ждёт.

— Ты был единственным, кто попытался нас остановить, — сказала я наконец. — Даже если твой способ был странным. Ты мог просто промолчать. Как все.

— Я не умею молчать, когда вижу, что кто-то идёт в пропасть, — тихо ответил он. — Особенно когда этот кто-то — девушка, которая могла бы жить своей жизнью, а не становиться пешкой в чужой игре.

— Слишком поздно, — усмехнулась я. — Я уже пешка. Возможно, будь я менее упряма или если бы положение дел дома было хоть на толику лучше. Но это не твоя вина. А моя.

Он горько усмехнулся.

— Знала бы ты, — произнёс он, а затем повернулся ко мне. В его глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не видела. Не жалость. Не сочувствие. Скорее боль. — Лирия, мне действительно жаль, что этот сложный выбор достался тебе.

Я кивнула, сглатывая откуда-то взявшийся комок. Его рука лежала на траве в нескольких сантиметрах от моей. Он сдвинулся ещё на сантиметр ближе, чуть наклоняясь ко мне.

— И не считай себя пешкой. Это не так. Ты важнее, чем сама о себе думаешь.

— Ну, как только я освою всю вашу кухню, сразу повышу о себе самомнение, — я неловко пошутила, вызвав его широкую улыбку.

Его ладонь легла поверх моей. Тёплая, сухая, с длинными пальцами, которые я так хорошо запомнила за эти недели. Он задумчиво посмотрел на наши руки. Большой палец пробежался по моей ладони, задевая свежие мозоли.

— Судя по всему, ножом ты орудуешь уже неплохо. Такие мозоли.

Я слегка улыбнулась, испытывая смущение.

— У вас просто очень плохо режущиеся продукты.

Он засмеялся — искренне, легко, и этот смех отозвался где-то глубоко в груди.

— Жаль твои руки, — сказал он, разглядывая мои пальцы. — Нужно будет найти для них менее травматичное занятие.

Я покачала головой, но руку не отдёрнула.

— Мне нравится. К тому же я привыкла к физическому труду. Герда никогда не сравнится в щепетильности с моей Элеонор. И, наверное, никто на целом свете. Она бы и пятнышка грязи на кухне не смогла бы перенести — и мне бы не дала.

Я улыбнулась, вспоминая строгость сестры. Ту, которую так не любила когда-то. И по которой теперь так болезненно скучала.

Мелантир внимательно смотрел на меня.

— Стоит подумать об этом, — сказал он тихо. — Может, не мозолить глаза тем, что не можешь усовершенствовать?

Я подняла взгляд. В его словах мне послышался намёк, но я не была уверена, что поняла его правильно.

— Если бы у меня был выбор, — ответила я, и голос дрогнул.

Он ничего не сказал. Только сжал мою ладонь чуть крепче.

***

Мы сидели на пледе, и Мелантир всё ещё держал меня за руку, когда я услышала топот копыт. Я обернулась — резко, словно меня поймали на месте преступления.

По краю поля, прямо по меже между рапсом и пшеницей, ехал всадник. Крупный гнедой конь, дорогое седло с серебряной отделкой, сам всадник — поджарый, с тёмно-русыми волосами, собранными в низкий хвост. Одет просто, но богато: тёмно-синий сюртук, серебряная пряжка на поясе. Уши заострённые, взгляд серо-зелёный, цепкий — такой взгляд бывает у тех, кто привык всё замечать и ничего не забывать.

Он спешился в нескольких шагах от нас, бросил поводья на землю и пошёл прямо к нам.

— Мелантир, — сказал он без приветствия, даже не поздоровавшись. — А я тебя везде ищу. Королева отправила

Он запнулся, заметив меня. Его взгляд скользнул по пледу, по остаткам еды, по нашим рукам — Мелантир так и не отпустил мою ладонь. Бровь поползла вверх.

— О, — протянул он. — А это, видимо, та самая оброчная?

Мелантир не торопясь отпустил мою ладонь, но не выказал ни тени смущения. Его лицо оставалось спокойным, почти безразличным.

— Лирия, — спокойно представил он. — Это Велиан. Мой друг и советник. Не обращай на него внимания, он всегда появляется не вовремя.

Велиан усмехнулся и коротко склонил голову — так, будто бросал мне кость через плечо.

— Приятно познакомиться, — сказал он. В голосе не было ни тепла, ни холода. Только любопытство. — Наслышан.

Я кивнула, не зная, что ответить. Его взгляд ощупывал меня, как товар на рынке — но без презрения, скорее с профессиональным интересом.

Велиан перевёл взгляд на Мелантира, и лицо его стало серьёзным.

— Мне нужно с тобой поговорить. Наедине.

Мелантир помедлил, посмотрел на меня. Я понимала, что он спрашивает разрешения — или просто вежливости ради делает вид.

— Я подожду здесь, — сказала я, отводя взгляд к полю. — Собирайся.

Они отошли шагов на пятьдесят — туда, где конь щипал траву, помахивая хвостом. Я видела их фигуры, видела, как Велиан говорит что-то резкое, жестикулируя, как Мелантир отвечает спокойно, как потом его плечи напрягаются. Но ни одного слова я не разобрала. Ветер дул в другую сторону, да и расстояние было слишком большим.

Я смотрела на золотистые поля и чувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение. Почему он не сказал, чтобы я отошла сама? Почему просто не попросил меня подождать в другом месте? Но я тут же одёрнула себя: я здесь никто. Служанка. Оброчная. Не мне указывать принцу.

Через несколько минут они вернулись. Велиан бросил на меня короткий взгляд — такой же цепкий, как и в первый раз, — кивнул Мелантиру и уехал, даже не попрощавшись.

Мелантир подошёл ко мне, лицо его снова было спокойным, будто ничего не произошло.

— Пойдём, — сказал он, протягивая руку. — Уже поздно.

— Всё в порядке? — спросила я, игнорируя его жест.

— Всё в порядке, — ответил он слишком ровно. — Не обращай внимания.

Мы вернулись в цитадель, и всю дорогу он молчал. Я шла рядом, смотрела на его профиль — и впервые за долгое время не знала, о чём он думает. И от этого становилось не по себе.

Глава 12

Утро на кухне на следующий день началось не с привычного крика Герды и не с запаха жареного лука, а с тишины. Я спустилась затемно, как всегда, но застала странное затишье. Повара перешёптывались, косясь на меня, а Герда, отложив огромный нож, скрестила руки на груди и уставилась так, будто я была провинившимся ребёнком.

— Собирай свои пожитки, смертная, — сказала она без обычной ворчливой теплоты. — Ты больше не на кухне.

Сердце ухнуло вниз.

— Что? Я меня увольняют? — голос сорвался на шёпот. Я не знала, что хуже — потерять единственное место, где я чувствовала себя хоть немного полезной, или осознание, что Мелантир, возможно, больше не зайдёт за мной после работы.

— Увольняют? — Герда фыркнула и покачала головой. — Нет, девонька. Тебя переводят. В швейную. По распоряжению самой королевы.

Я моргнула, не веря своим ушам. Королева? Та самая, что отправила меня на кухню смотреть, «на что я способна»? Что заставило её переменить решение?

— Но почему? — выдохнула я.

Герда бросила на меня долгий, почти сочувственный взгляд.

— Не моё дело спрашивать «почему», когда приказ исходит от её величества. — Она помолчала, потом добавила тише: — Но, думаю, Его Высочество замолвил за тебя словечко. Он часто о тебе спрашивал.

Мои щёки вспыхнули. Мелантир. Конечно. Воспоминание о его словах в поле всплыло отчётливо: «Жаль твои руки. Нужно будет найти для них менее травматичное занятие».

Я думала, он просто говорил, чтобы сказать. Но он действительно это сделал — убедил королеву перевести меня из кухонного пекла.

— Иди, — Герда кивнула в сторону двери. — Не заставляй Катрону ждать. Она не из тех, кто любит опаздывающих.

Я сняла фартук — свой единственный, уже прожжённый у края, — и сложила его в последний раз. Пальцы всё ещё помнили шершавую ткань, запах специй, впитавшийся в кожу. Мне хотелось заплакать — от неожиданности, от глупой привязанности к этому шумному, потному, живому месту. Но я только кивнула и вышла, чувствуя на спине взгляды гномов и фавнов.