Бронзовые земли

— Кажется, я видел её на рынке, — сказал он тихо. — Красивая. С тёмными волосами. Строгий взгляд.

Я усмехнулась сквозь подступающие слёзы.

— Да, это она. — Я сжала ладонь в кулак. — Ты по ней скучаешь, — сказал он.

— Очень. — Я не стала отворачиваться. — Она единственная, кто заботился обо мне. Всегда. Даже когда была злой и холодной со всеми остальными. Она старалась вытащить нашу семью из долговой ямы, когда умер отец. А я я не смогла смотреть, как она тонет. Поэтому и пришла сюда.

— Всё было настолько серьёзно? Деньги могли решить вашу проблему? — спросил он участливо.

Мне не хотелось отвечать. После смерти Ульи и стражников я начала сомневаться — не совершила ли я непоправимую, несоизмеримую ошибку, решившись на оброк. Но тогда, в Равенсте, мне казалось это единственно правильным.

— Я не знаю, как у вас здесь обстоят дела, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Но в Равенсте мы были наказаны только из-за того, что брак моей сестры не сложился. Наказаны материально — очень сильно. Мы могли потерять дом — последнее, что позволяло нам ещё существовать в городе. — Я запнулась, провела тыльной стороной ладони под глазом и обнаружила влагу. — Но думаю, самым важным в моём решении прийти сюда было то, что я хотела освободить её от этого бремени. Потому что всё, что случилось с ней, произошло из-за меня.

— Из-за тебя? — переспросил он наконец.

— Если бы не я, она бы не вышла замуж так рано, — выдохнула я. — У отца были финансовые трудности. Он собирался их переждать, не рисковать но я заболела. Нужны были деньги на лечение. — Я сглотнула, чувствуя, как снова подступают слёзы. — И мои родители они продали сестру. Состоятельному мужчине, на двадцать лет старше её. Она согласилась, чтобы спасти меня.

— А потом? — тихо спросил Мелантир.

— Он вернул её домой. Развёлся с ней. И почти сразу после этого умер. — Я провела рукой по лицу, вытирая слёзы. — Она осталась должна отступные. Огромную сумму. И всё это время платила одна. Я была ещё мала. Разница у нас всего четыре года, но она всегда вела себя как мать, а я я ничего не могла сделать.

— Поэтому ты пришла на оброк.

— Поэтому, — подтвердила я. — Я хотела освободить её. Думала, что медные монеты решат всё. А теперь теперь я не знаю, правильно ли поступила.

Мелантир долго смотрел на меня. Потом протянул руку и осторожно убрал упавшую прядь с моего лица — так же, как вчера на смотровой башне. Но сейчас я не отстранилась.

— Ты очень сильная, Лирия, — сказал он тихо. — И твоя сестра тоже. Такая забота — редкость. Я понимаю, почему ты её любишь.

Я хотела ответить, но в горле стоял ком. Вместо этого я сделала шаг назад — мягко, без вызова. Просто чтобы вдохнуть.

— Пойдём, — сказала я, стараясь взять себя в руки. — Ещё не всё посмотрели.

Он кивнул, не настаивая.

***

Мы прошли ещё несколько рядов. Мелантир отвлёкся на прилавок с металлическими безделушками, а я ощутила, что мне хочется побыть одной. Хотя бы на несколько минут.

— Я скоро вернусь, — сказала я. — Хочу посмотреть на ту сторону.

Он бросил быстрый взгляд в ту сторону, куда я указала, и кивнул.

— Не теряйся. Встретимся у фонтана.

Я отошла, лавируя между прилавками, стараясь не замечать любопытных взглядов торговцев. Мысли путались, перед глазами всё ещё стояла Элеонор. Я почти не смотрела по сторонам — пока не наткнулась на кого-то взглядом.

Старуха сидела прямо на земле, прислонившись к стене какого-то дома. Чёрный платок, морщинистое лицо, мутные глаза, в которых, казалось, застыла вечность. Она не звала, не протягивала руку. Просто смотрела.

— Ну здравствуй, Оброчная, — сказала она, когда я поравнялась с ней. Голос скрипучий, как ржавые петли. — Пойди сюда. Рассмотреть хочу тебя.

— Не надо, — ответила я, делая шаг назад. Сердце ёкнуло.

— А я и не спрашиваю. — Она усмехнулась, обнажив редкие жёлтые зубы. — Вижу только смертность твою. — Она втянула носом воздух, принюхиваясь, как зверь. — Но кровь твоя старая.

— В Равенсте у нас тоже были гадалки, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — И все обещали любовь и богатство. Ничего не сбывалось.

— Тебе я обещать не буду, — фыркнула она. — Твой путь окончится в мучении. С тьмой познакомишься, но со светом воротишься не собой. Далеко. В лесу, где деревья помнят кровь. — Она подалась вперёд, и я почувствовала запах сырой земли и сухих трав. — Он придёт за тобой, Оброчная. Не сейчас. Потом. Когда ты не будешь ждать.

У меня распахнулся рот. Какая же чушь! Я начала отворачиваться.

— Лучше бы ты про любовь и богатства сочиняла, — бросила ей через плечо.

— А на кой тебе сочинять? — захохотала старуха и вдруг запела: — Любовь познаешь ядовитую, да спасение ей даруешь. Любовь истинную обретёшь — и в могилу ты уйдёшь.

Я не стала отвечать, спеша убраться подальше от этой сумасшедшей. Она так и продолжала петь свою странную песню, но я уже ничего не разбирала — только отдельные слова, которые въедались в память, как кислота.

— Лирия!

Голос Мелантира раздался за спиной. Я вздрогнула. Он стоял в двух шагах, сложив руки на груди. Лицо было спокойным, почти бесстрастным — но глаза они были холодными. Очень холодными.

— Ты далеко ушла, — сказал он, даже не глядя на старуху. — Я забеспокоился.

— Я в порядке, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Просто эта она несёт какую-то ахинею.

Мелантир перевёл взгляд на гадалку. Та оскалилась — без страха, скорее с вызовом.

— А ты не смотри на меня так, Ваше Высочество. Я правду говорю. Не всю, но правду. — Она сплюнула на землю. — Уводи свою оброчную, пока я не сказала лишнего.

— Ты уже сказала, — сухо ответил он и взял меня за локоть. — Пойдём.

Я позволила увести себя. Но в голове всё ещё звенело: «Любовь познаешь ядовитую любовь истинную обретёшь — и в могилу ты уйдёшь».

Чушь, конечно. Обычная гадалка, каких в Равенсте было полно. Эта даже не попросила монету.

Но почему-то было тошно.

Мелантир привёл меня к фонтану. Мы молча стояли у края, глядя, как вода сверкает на солнце, отражая редкие снежинки, которые всё ещё кружились в воздухе. Снег почти перестал.

— Ты расстроена? — спросил он.

— Нет, — соврала я. — Просто устала. И замёрзла.

Он кивнул и снова накинул мне на плечи свой плащ — тёплый, пахнущий дымом и хвоей. Я не стала отказываться.

— Пойдём, — сказал он. — Я покажу тебе ещё кое-что, а потом отведу в цитадель. Герда, наверное, уже заждалась.

— Что за «кое-что»?

— Сюрприз, — он слабо улыбнулся.

Сюрпризом оказались гномы, жонглирующие огнём. Я смотрела, как языки пламени перелетают с факела на факел, выписывая в воздухе огненные дуги, и на миг забыла о словах гадалки. Мелантир стоял рядом, не касаясь, но я чувствовала его присутствие — тяжёлое, внимательное, почти осязаемое.

— Ты не веришь в предсказания? — спросил он, когда представление закончилось и гномы раскланялись под аплодисменты толпы.

— Нет, — ответила я. — А ты?

Он помолчал.

— Иногда они сбываются. Но чаще — нет. Люди слышат то, что хотят услышать, и сами строят свою судьбу.

— А если предсказание страшное?

— Тогда его можно попытаться изменить, — он посмотрел на меня. — Или забыть. Забудь, Лирия. Она просто старая карга.

Я кивнула, но забыть не получилось.

Нужно было возвращаться к вечерней работе. Герда ждала к ужину, и я не могла её подвести — не после того, как она разрешила мне уйти.

— Нам пора.

— Да, — он кивнул. — Пора.

***

Вернулась я затемно. Герда уже ушла, на кухне горел одинокий фонарь, отбрасывая жёлтые круги на каменный пол. Я поужинала остатками супа — он уже остыл, но я не жаловалась, — поднялась в свою комнату.

Перед сном достала медного дракончика — подарок гнома с ярмарки — и платок, который купил Мелантир. Ткань была мягкой, тёплой.

«Четыреста шестьдесят семь лет», — думала я, глядя в потолок. «Он видел столько оброков И молчал».

«Любовь познаешь ядовитую любовь истинную обретёшь — и в могилу ты уйдёшь».

Чушь, конечно. Но спать не хотелось.

Я свернулась калачиком под одеялом и долго смотрела, как угли догорают в камине, отбрасывая на стены пляшущие тени. Мысли путались: Мелантир, его улыбка, его холодные глаза, когда он смотрел на гадалку. И её слова. И тень из ночи Рахмы — мужчина в капюшоне, что велел мне бежать.

«Он придёт за тобой Когда ты уже не будешь ждать».

Кто? Мелантир? Или кто-то другой?

Я закрыла глаза и провалилась в тяжёлый сон без сновидений.

Глава 10

Я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо. Бри стояла надо мной — уже одетая, с медным кувшином горячей воды в руках, из которого поднимался пар, пахнущий травяным отваром.

— Госпожа, вставайте. Герда не любит опозданий.

Я села на кровати, щурясь от света. Сквозь щели в ставнях пробивался серый утренний свет — такой же, как всегда в этой холодной, каменной стране. В комнате было тепло: камин всё ещё тлел, угли мерцали ровным малиновым светом, и я на секунду задержала на них взгляд, собираясь с мыслями.

— Что сегодня? — спросила я, потягиваясь и ощущая, как хрустят затекшие плечи.

— Пирожки с мясом, — ответила Бри, разливая воду в таз. — И хлеб. Герда сказала, вы уже умеете месить тесто, пора учиться лепить.

Я умылась — вода была обжигающе горячей, пахла можжевельником, — и натянула рабочее платье. То самое, что выдали в первый день: простое, шерстяное, тёмно-серое, уже поношенное на локтях. Бри заметила мой взгляд.

— Если хотите, могу попросить у кладовщицы другое. У вас есть право на смену одежды.

— Не надо, — ответила я, одёргивая подол. — Это сойдёт.

Но я думала о другом. О том, что женщины на кухне ходили в брюках — как мужчины. Удобно, практично. Ткань не путается под ногами, не липнет к раскалённым печам. Мне такие не предлагали. Я не знала, можно ли просить. Или это будет нарушением того самого негласного «уважения», о котором говорила Бри?

***

На кухне уже кипела жизнь.

Печи ревели, котлы булькали, гномы и фавны сновали между столами, выкрикивая заказы. Герда встретила меня на пороге, не дав даже поздороваться.

— Сегодня печём. Тесто готово. Твоя задача — лепить пирожки. И чтобы все одинаковые были, поняла?

Я кивнула и подошла к столу. Гора теста — упругого, ещё тёплого, — миска с мясной начинкой, доска, посыпанная мукой. Я взяла кусок теста, раскатала, положила начинку, защипнула края.

Первый пирожок получился кривым — словно я лепила его в темноте, не глядя.

— Переделай, — сказала Герда, даже не взглянув на результат. Голос её был ровным, но в нём слышалась та особая сталь, которая не терпит возражений.

Я переделала. Второй вышел лучше — по крайней мере, не развалился. Третий — почти красивый, с аккуратным рубчиком по краю.

— Не позорься, — буркнула гномка, проходя мимо и поправляя мои руки своими корявыми, но удивительно ловкими пальцами. — Для смертной у тебя неплохо. Но руки не мылом мыть надо, а маслом смазывать, чтобы тесто не липло.

Я послушалась. Пирожки пошли быстрее, и вскоре передо мной выстроился целый ряд одинаковых, румяных, будто солнышки, заготовок.

В полдень, когда пирожки уже пеклись, наполняя кухню запахом жареного мяса и свежей сдобы, Герда отправила меня отнести обед в малую столовую — для королевы и её приближённых. Я взяла поднос — тяжёлый, с деревянной резьбой по краям — и пошла, стараясь ступать ровно, чтобы не звякали тарелки.

В коридоре я встретила Бри. Она тащила огромную корзину с бельём, почти скрываясь за ней. Увидев меня, фавна остановилась, и я воспользовалась моментом.

— Бри, — окликнула я. — А почему ты не носишь брюки? Как другие женщины на кухне?

Она удивилась — её жёлтые глаза с вертикальным зрачком расширились.

— Потому что я не работаю на кухне, госпожа. Я служанка. У нас форма — платья.

— А я? — спросила я, кивнув на свой поднос. — Я работаю на кухне. Мне можно брюки?

Бри замялась. Её пальцы нервно перебирали край корзины.

— Вы — гостья, — сказала она наконец. — Вам положено платье. Это знак уважения.

— Но я не чувствую себя гостьей. Я чувствую себя прислугой.

— Оброк обязывает вас служить, — тихо ответила Бри, понижая голос так, чтобы никто из проходящих мимо не услышал. — Но королева велела относиться к вам как к гостье. Поэтому вы и носите платья.

Я не поняла. Как можно быть одновременно служанкой и гостьей? Но спорить не стала. Только вздохнула.

— Платье портится от работы. Я выгляжу чумазой, — призналась я, одёргивая передник, который уже успел покрыться мучными разводами. — Всё же удобней было бы в брюках.

Бри задумалась — так, будто решала сложную задачу.

— Узнаю, можно ли с этим что-то сделать. Подготовлю для вас сменную одежду.

Я поблагодарила её и пошла дальше, оставив фавну стоять посреди коридора с задумчивым лицом.

Коридоры цитадели были тихими — в этот час большинство обитателей ещё отдыхало, может быть, досыпали после вчерашнего пира или готовились к сегодняшнему. Малая столовая находилась в восточном крыле, куда меня ещё ни разу не водили. Я шла мимо гобеленов с вытканными золотыми ветвями и статуй, которые провожали меня каменными взглядами.

Дверь оказалась приоткрытой. Я постучала костяшками — негромко, на всякий случай.

— Войдите, — раздался голос королевы.

Я толкнула дверь и вошла. Столовая оказалась небольшой, но изящно обставленной: тёмное дерево, медные светильники на стенах, узкое окно с видом на горы, за которым серое небо сливалось со снежными вершинами. За столом сидели двое — сама королева и пожилая богинка с острыми чертами лица, в тёмно-зелёном платье, расшитом серебряными нитями.

— А, оброчная, — королева отложила какую-то бумагу — плотный пергамент, покрытый рунами. — Ставь сюда.

Я поставила поднос на стол, принялась раскладывать тарелки. Мои руки слегка дрожали, но я старалась не показывать этого. Королева наблюдала за мной без особого интереса — с той отстранённой ленцой, с которой смотрят на муравья, пересекающего тропу. Но взгляд у неё был цепкий, и я чувствовала, как он скользит по мне, отмечая каждую деталь.

— Как тебе служится на кухне? — спросила она, когда я закончила. Её золотые глаза, такие же, как у Мелантира, смотрели с осторожностью дикой кошки.

— Хорошо, Ваше Величество. Герда добра ко мне.

— Герда добра ко всем, кто работает, — на её губах отразилось что-то похожее на ухмылку. — А Мелантир с тобой добр?

Я замерла на секунду, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Да, Ваше Величество. Он часто навещает меня знакомит с этим местом.

— Знаю. — Она взяла вилку, ковырнула пирожок, но не откусила. — Ему не в тягость возиться с оброчными. Так и прежде было. Но с тобой — она подняла на меня глаза, и в них мелькнуло что-то, чего я не смогла прочитать, — почему-то с тобой он особенно усерден.

Пожилая богинка тихонько кашлянула — то ли предупреждая, то ли привлекая внимание. Но королева не обратила на неё внимания.

Королева, не стесняясь, разглядывала меня, наклоняя голову в разные стороны, словно я была картиной, которую она никак не могла оценить. Потом откинулась на спинку стула, сложила руки на груди.

— Ты красивая, — сказала она в заключение, и я отчего-то похолодела. — И не глупая, я слышала. Надеюсь, ты понимаешь, что от тебя хотят?

Я сглотнула. Горло пересохло.

— Служить, Ваше Величество.

— Быть услужливой, — поправила она, и это слово — услужливой — прозвучало как приговор. — А теперь иди. Герда ждёт.

Я поклонилась — неловко, с чопорностью, которую в детстве вбивала в меня наша старая няня, — и вышла. Сердце колотилось где-то в горле. «Что от тебя хотят» — она сказала это таким тоном, будто речь шла о чём-то большем, чем просто кухонная работа. «Это же была моя временная проверка, — подумала я. — Скоро мне дадут новое назначение, вероятно».

На кухню я вернулась молчаливая. Герда бросила на меня быстрый взгляд, но ничего не спросила. Я отвечала только когда меня спрашивали, делала то, что мне указывали. В общем, была услужливой.

***

Так продолжалось несколько одинаковых дней. Я подрывалась затемно, спешила на кухню, месила тесто, резала овощи, мыла котлы — и каждый вечер возвращалась в комнату с гудящими ногами и пустой головой. Я старалась создавать всем как можно меньше проблем — просто делала своё дело. И, кажется, это работало: Герда перестала ворчать по каждому поводу, а гномы перестали коситься.

Но сегодня утром Бри подстерегла меня ещё раньше обычного. Я уже и забыла о нашем разговоре, но она пришла ко мне в комнату с ворохом тёмно-синей ткани.

— Кладовщица сказала, это осталось от предыдущей девушки, — тихо пояснила Бри. — Она носила такие, когда работала в полях.

Она разложила на кровати брюки, рубашку, жилетку. Всё из мягкой шерсти, удобное, практичное — не то, что мои вечно путающиеся юбки.

Я взяла брюки в руки, повертела. Ткань была приятной на ощупь, но мысль о том, что их носила девушка, которую потом отправили в поля, неприятно царапнула изнутри. Я отогнала эту мысль.

— Спасибо, — горячо поблагодарила я, чувствуя, как внутри разливается настоящий восторг. — Правда, спасибо.

Бри улыбнулась и достала ещё один свёрток. Моя улыбка увяла — это были платья. По дороговизне они не уступали тому, в котором меня отправили на представление королеве, и даже превосходили его. Шёлк, бархат, кружево — они выглядели совершенно новыми, нетронутыми.

— А это зачем? — поинтересовалась я, уже стягивая через голову рабочее платье.

— Сменная одежда, госпожа.

Бри подняла тёмно-синее тяжёлое бархатное платье — в таком сама королева смотрелась бы великолепно, — и нежно-розовое с длинными рукавами и кружевными оборками.

— Куда я могу в таком отправиться? Не помню, чтобы собиралась устраивать бал, — я уже натягивала брюки, радуясь, как они ложатся по фигуре.

— Для вашего свободного времени, — служанка пожала плечами. — Может, для прогулок по городу. Вы же помните, что у вас тоже положены выходные.

— В моём городе, если бы я продала одно такое платье, я бы могла целый месяц содержать наше поместье, — пробормотала я, застёгивая пуговицы на жилетке.

***

К вечеру после работы мне стало скучно. Сидеть в своей комнате и пялиться на горы? Или бродить по верхним этажам для слуг, где пахло кислым молоком и сырой штукатуркой? Я уже исходила их вдоль и поперёк.

И на этот раз я не стала ждать, пока Мелантир сам придёт за мной. Последние два дня я видела его только мельком за трапезами — он сидел за главным столом, говорил о чём-то с советниками, а когда наши взгляды встречались, отводил глаза.

Найти принца вечером почему-то не вызвало у меня смущения.

Я умылась, переоделась в простую сменную тунику, надела корсет и рабочую юбку — ту, которую уже успела привести в порядок после бесконечных стирок. Шикарные платья остались висеть в шкафу нетронутыми, собирая пыль.

Цитадель оказалась лабиринтом. Я блуждала по коридорам, пугая факелами из электрических ламп, пока не услышала голоса. За поворотом обнаружилась открытая дверь. Внутри Мелантир сидел за столом с двумя мужчинами — военным в потемневшей меди и пожилым советником с длинной седой бородой. Перед ними лежали карты и свитки, густо исписанные рунами.

— поставки руды упали на треть, — говорил советник, водя пальцем по пергаменту. — Если не найдём новый источник

Мелантир вдруг поднял голову и посмотрел прямо на меня. Я замерла, думая, что он рассердится или, по крайней мере, удивится.

Но он улыбнулся.

— Извините, — сказал он собеседникам, вставая. — Продолжим завтра.

— Ваше Высочество, но мы не закончили! — воскликнул военный, стукнув кулаком по столу.

— Закончили. — Мелантир уже шёл к двери, стряхивая с рукава невидимую пыль. — У меня появилось более важное дело.

Он увлёк меня за собой в коридор, и за нашими спинами дверь закрылась с глухим стуком.

— Ты искала меня? — спросил он, когда мы остались одни.

— Я хотела спросить глупость, конечно, — я отвела взгляд, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Не хотел ли ты погулять сегодня? Наверху безумно скучно. Но если ты занят

— Теперь нет, — сказал он, и на его лице появилась широкая улыбка. — Я всегда рад составить тебе компанию. — Он поднял палец: — Только переназначу встречу на другой день и вернусь.

Он снова скрылся за дверью, и я услышала, как внутри начался спор. Голоса становились громче, потом стихали, а затем раздался резкий ответ Мелантира — и наступила тишина. Мне стало стыдно: я оторвала его от важных дел из-за собственной скуки. Не могла Бри разыскать для прогулки? Или Герду, на худой конец?

Через минуту он уже вернулся — посвежевший, с расстёгнутым воротом рубашки.

— Ну что, идём?

И я вдруг почувствовала, как внутри разливается тепло — такое же, как вчера у фонтана.

Мы гуляли по городу. Он показывал мне смотровые площадки, о существовании которых я даже не догадывалась: узкие балконы, врезанные в скалу, с которых открывался вид на бронзовые пики и горную гряду, уходящую вдаль на много миль. Горы казались бесконечными — чёрные, с медными прожилками, они уходили к горизонту, где небо сливалось с землёй. При закатном свете пики пылали красным, как сигнальные костры, хотя никаких рек или озёр рядом не было.

Странно, мы же вчера рыбу подавали.

— А что там, за горной грядой? — спросила я, когда мы остановились на очередном выступе. Ветер трепал мои волосы, и я то и дело убирала их с лица. — Ты говорил, что есть и другие королевства.

Мелантир перевёл взгляд на горизонт. Его янтарные глаза отражали розовизну неба, и это делало их почти нечеловечески красивыми.

— Да, как раз за Бронзовой грядой там находится выход к огромному озеру. Люди называют такие огромные озёра «море». И оно полностью зелёное. Эти земли и сам водоём называются Нефритовое озеро. Мы довольно успешно ведём торговлю с их королевством. — Он перевёл палец вдоль гряды. — А там, дальше, другое королевство — Багряный лес.

— Почему Багряный? — я наклонила голову. — Он что, красный? Или это символическое название двора?

Мелантир почесал подбородок — жест, который делал его почти мальчишеским.

— Вообще-то, да. Их деревья действительно красные. И они светятся.

— Светятся? — я невольно перевела взгляд на электрические лампы, висящие на столбах внизу. — Они электрические?

— Нет, — он усмехнулся. — Они сами по себе светятся. Это сотворение природы.

Желание расспрашивать у меня отпало. Магия — или сотворение, как они это называли — всё ещё пугала меня. Я помнила тот огонёк на его ладони, помнила, как сжалось моё сердце.

— Наши королевства сохраняют нейтралитет в отношении друг друга, — добавил он, будто прочитав мои мысли.

Я только кивнула. Мелантир перевёл палец в сторону знакомых скал.

— Человеческие земли, — грустно выдохнула я.

Он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то — может, понимание, может, сочувствие. В груди защемило. Так близко и так далеко.

— Пойдём, — сказала я, спеша уйти оттуда. — Здесь прохладно.

Мы вернулись в город, зашли в галерею, где гномы и фавны продавали свои поделки: резные шкатулки, бронзовые украшения, странные музыкальные инструменты. В какой-то момент я заметила леденцы на палочке в одном из ларьков — розовые, с брызгами сахарной глазури, как в детстве. Я не удержалась и купила один, сунув торговцу железную монету, которую нашла в кармане.

— Ты как ребёнок, — сказал Мелантир, глядя, как я облизываю сладкий шар.

Он рассмеялся — и в его глазах зажглись золотые искры, тёплые, почти человеческие.

— А ты как старик, — парировала я. — Вечно серьёзный.

Он рассмеялся — и в его глазах зажглись золотые искры, тёплые, почти человеческие.

— Вот, ты смеёшься, — сказала я и тут же пожалела: слишком неуместно прозвучало. Но он не смутился.

— Тебе тоже стоит это делать почаще, — ответил он.

За ужином мы сидели на старой скамье у фонтана, и я спросила то, что вертелось на языке весь вечер: