Бронзовые земли

Мира Лерман

Бронзовые земли

Пролог

«Книга содержит темы

психологического насилия,

газлайтинга, принуждения и

потери автономии. Романтическая

линия не является целью

повествования.

Пожалуйста, позаботьтесь о себе».

М.Л.

Я не знаю, кто ты. И уже, наверное, не узнаю.

Если ты это читаешь — значит, тебе повезло меньше, чем мне хотелось бы. Вероятно, это письмо не найдет адресата, но то что оно существует означает – я пыталась.

Ты уже всё знаешь и не мне тебе говорить о том, что ты должна чувствовать.

Лучше не чувствовать ничего. Но так не работает. Мы же люди. И против их всех заверений – они тоже. Просто более мерзкиеживущие дольше. Писание в корне ошибалось.

Я думала, что понимаю, как устроен этот мир. Но это оказалось ерундой, я даже не знала правды, как и ты, как и те, кто был до меня и те, кто будут после нас.

Я не могу перестать прокручивать в голове момент, когда

Не верь тишине. Это не покой, это значит, что ты научилась молчать, когда должна была говорить.

Они будут говорить, что так надо. Что это почётно. И ты принимаешь это условие, пока всё не станет очевидным. Но самое опасное — не боль. Самое опасное — когда ты перестаёшь замечать, что это боль. Когда начинаешь объяснять её себе. И начнешь думать как им надо.

Я не заметила, когда это случилось со мной. Думаю, это не один момент. Это много маленьких ничего страшного.

Не делай так.

Если чувствуешь, что исчезаешь — это уже не чувство. Это факт.

Но нам не уйти и об этом я сожалею больше всего. И принимаю, потому что иначе не могу. И ты не сможешь.

Держись.

-М.

Часть 1. Глава 1.

Священный праздник Рахма — время

поклонения пресным рекам и богу

вод Ньяду. Предания гласят, что

именно Ньяду даровал первую

бессмертную жизнь в

Калуе — Водную деву, которая за

века своего существования

установила хрупкий

мир между людьми и обитателями

Бронзовой гряды. Тех, кого мы,

смертные, именуем

истинно-бессмертными и

ложно-бессмертными.

Рахма также считается днём

покровительства Водной девы

царству смертных, оттого этот день

почитаем всеми и

отмечается в зелено-голубых тонах

— в знак глубины речных вод Калуе,

и в

ярко-оранжевых — цвета огня,

который ярок, как человеческая

жизнь, и век

которого столь скоротечен.

Празднование приходится на

канун первого дня лета. Если на

Рахму идёт дождь — это

благословение Ньяду;

впрочем, не зафиксировано ни

одного задокументированного

случая, когда

солнечная погода в Рахму считалась

бы неблагословением.

«Писание первых». Сорок вторая исследовательская гильдия историков Калуе.

Слушать на ночь страшные истории — очень плохая идея. Особенно если эти истории рассказывает Аня— дочь наших арендодателей, у которой воображения больше, чем здравого смысла.

Я проснулась от того, что кто-то сильно сжал мою лодыжку, а потом отпустил, оставив саднящую кожу.

— Ты кричала, — сухо констатировала Элеонор.

Я моргнула, прогоняя остатки кошмара. Там, во сне, было слишком много крыльев, рогов и зубов — всё из тех страшилок, которыми Аняпотчевала меня вчера перед сном. Они смыкались надо мной в ледяной темноте. Даже сейчас, на жёстком соломенном матрасе, я чувствовала этот холод под рёбрами.

— А просто разбудить ты не подумала? — буркнула я, потёрла голень. — Сразу щипки.

— Я звала тебя трижды, — ответила Элеонор, отступая к двери. — Ты не слышала.

— Я запрещу Анерассказывать тебе эти сказки, — добавила она, чуть мягче. — Она ничего о них не знает. Просто выдумывает на ходу, а ты ей веришь.

— Мне нравятся её выдумки, — ответила я, хватаясь за матрас, чтобы сесть. — Они страшнее, чем реальность. Но хотя бы в них есть что-то, кроме долгов и ссор.

Элеонорне ответила. Она стояла в проёме, прямая, как лезвие ножа. Тёмные волосы уже были заплетены в тугую косу, повязка на лбу взмокла — она встала давно. Лишь бы не столкнуться с матерью на кухне.

Я села на кровати, скинула оленью шкуру, которая служила мне одеялом уже третью зиму. Она стала короткой — мои ступни торчали наружу, и сестра этим воспользовалась.

— Мама уже проснулась? — спросила я, хотя ответ знала.

В доме было тихо. Слишком тихо для утра, когда одна из нас уезжает навсегда.

— Иди и разбуди, — отрезала Элеонор. — Мне нужно проверить, не захватила ли она свои безделушки. Их ещё можно продать.

— Конечно. Как скажешь.

Элеонорразвернулась, полы потёртого платья взметнулись, и дверь закрылась раньше, чем я пробормотала «И тебе доброго утра, дорогая».

Она не услышала. Или сделала вид.

Я сидела на кровати и смотрела на дверь. В груди было пусто — будто кто-то выскреб ложкой всё живое, оставив только тонкий, болезненный слой.

«Мать уезжает сегодня».

Я знала это. Знала уже три дня. Но только сейчас, в этом сером предрассветном свете, едва пробивавшемся сквозь затянутое паутиной окно, это стало по-настоящему реальным.

Хотела ли я её отъезда? Не знаю. Но такой, какой она стала, я больше не хотела её видеть рядом.

Я вздохнула и заставила себя подняться. Пол был холодным, босые ступни сразу заныли.

Платье и корсет затянула привычными движениями, быстро пригладила ткань. Элеонорне любила небрежности. Волосы заплела в косу, как у сестры, повязала повязку и сунула ноги в полуразваленные сапоги, скрипевшие при каждом шаге.

Мать была в своей комнате. Я знала, что Элеонорменя не дождётся — она уже, наверное, спустилась вниз, чтобы в последний раз пересмотреть мамины вещи, выторговать лишнюю монету у старьёвщика, сделать хоть что-то полезное.

Чтобы не думать о том, что мать уезжает.

Я пошла по коридору, стараясь ступать тихо. Где-то внизу звякнул металл — Элеоноргремела кастрюлями, вымещая злость на кухонной утвари.

Дойдя до комнаты, я обнаружила, что мать уже была на ногах. Она стояла посредине, полностью одетая, и смотрела на огромный сундук, набитый барахлом, с таким видом, будто он был её единственным другом.

— О, Лири, хорошо, что ты уже здесь, — сказала она, хватаясь за ручку сундука. — Помоги мне. Они скоро будут.

— Да, знаю, — ответила я, подходя с другой стороны.

Сундук был тяжёлым. Не чудовищно, но достаточно, чтобы мать кряхтела, таща его к двери. Я налегла — и мы сдвинули его с места. Медленно, шаг за шагом.

— Разве тётя Эленине поможет тебе с вещами? — спросила я, когда мы остановились перевести дух. — Мне казалось, у неё достаточно средств.

Мать пожала плечами — жест чужой, потерянный, будто она сама не понимала, зачем ей этот сундук.

— Я не хочу напрягать твою тётю. Она и так любезна, согласилась взять меня к себе.

— Дело не в любезности, мама, — сказала я тихо. — Ты прекрасно это знаешь.

Значит, она не ждала от тёти ничего, кроме крыши над головой. Как и от нас.

Между нами повисло молчание. Мы дотащили сундук до лестницы. Дальше — только вдвоём, потому что Элеонордаже не поднялась.

После всего, что мать сказала — и не сказала — тогда, четыре года назад, Элеоноримела право на эту холодность. Я не винила её.

Мы спустились в прихожую. Я взмокла, мать тяжело дышала, прижимая руку к груди. Элеонорстояла в углу, забирая деньги у старьёвщика за старые безделушки. Её пальцы были красными от усердного трения — она всегда драила пол, будто от этого зависела её жизнь.

— Наконец-то, — бросила Элеонор, не поднимая головы.

Старьёвщик поклонился и ушёл. Мать вышла на кухню, но через минуту вернулась — недоумённая.

— Анясказала, во дворе уже стоит повозка, — обратилась мать к ней с укоризной. — Ты не пошла их встретить!

— Я занята, — ответила сестра, невозмутимо пересчитывая монеты. Железняки скользили между её пальцами с тихим, сухим звоном. Она бросила быстрый взгляд в нашу сторону — колючий, быстрый, как укол булавкой. — Не слишком ли большой сундук? — холодно спросила она, кивнув на массивный ящик. — Ты могла бы оставить что-то здесь.

— Ты уже продала кучу моих вещей, — мать сжала губы так, что они побелели. — Этого тебе мало?

Элеонорна секунду отвела взгляд от монет. В её синих глазах мелькнуло что-то, похожее на боль. Всего на мгновение. А потом она снова стала каменной.

— Это малое, что я могла сделать для семьи.

— Конечно. Всё, что ты могла, ты уже сделала, — бросила мать, и в голосе её прозвучала такая горечь и обида, что у меня свело живот.

Слова повисли в воздухе. Элеоноредва заметно вздрогнула — я видела, как дрогнули её плечи, но она не обернулась. Вместо этого она снова наклонилась к полу и принялась тереть его с такой яростью, будто это пятно было личным оскорблением.

— Пойдём. Наши гости, наверняка, уже заждались завтрака, — вставила я, пытаясь перевести разговор с мёртвой точки.

— Ты им не служанка, чтобы готовить, — мать расправила плечи, и этот жест — гордый, почти вызывающий — напомнил мне, какой она была когда-то: красивой, статной, уверенной в себе. До того как случилась жизнь.

— Нет, не служанка, — тихо ответила я, чувствуя, — мы просто гостеприимные хозяева. Но сначала я помогу донести сундук.

— Нет. Попроси кучера. Нечего тебе надрываться.

Я кивнула, с облегчением выскальзывая из комнаты. Мне нужно было выбраться отсюда. Глотнуть свежего утреннего воздуха.

Кучер, высокий, жилистый, ждал у старой, но ещё крепкой кареты. Повозка стояла у самой садовой лужайки, где трава уже начала желтеть.

Тётя Эленидаже не вышла. Её силуэт угадывался за занавеской — неподвижный, отстранённый. Я не винила её. Для неё мы были почти чужими.

То, что она вообще согласилась принять мать, чтобы снять с нас бремя лишних расходов, было для меня величайшей загадкой.

Я решила, что кучер способен донести сундук сам, о чём и сообщила ему, пропуская в ворота.

— Конечно, госпожа, — ответил он с лёгким поклоном.

— Я не госпожа, — отрезала я.

В его глазах мелькнуло замешательство — он явно не привык, чтобы с ним говорили так.

Я видела, как кучер взвалил сундук на плечо с такой лёгкостью, будто тот был набит пухом. И вспомнила, каким неподъёмным он казался мне, когда мы с матерью тащили его вдвоём через весь дом. Руки до сих пор помнили ту тяжесть — она будто всё ещё пульсировала в мышцах.

Я вышла на кухню. На столе, в плетёной миске, лежало несколько яблок — последние, снятые с дерева неделю назад. Самое румяное я собиралась отдать матери в дорогу. Грязной тарелки нигде не было. Значит, она так и не позавтракала.

Я взяла яблоко и подошла к раковине. Когда-то в доме была проведена вода — отец любил повторять, что наше поместье считалось одним из самых современных в округе. Теперь же кран с проржавевшим вентилем не открывался уже лет пять. Трубы сгнили, а денег на ремонт так и не нашлось.

Я налила воды из кувшина, тщательно вымыла яблоко, вытерла его передником и вернулась в прихожую.

Мама уже стояла на крыльце, набросив дорожный плащ. Тёмно-синий, когда-то дорогой, теперь выцветший на плечах — там, где солнце годами выедало краску, пока мы теряли всё, кроме самого дома.

— Мама, ты пропустишь завтрак? — спросила я, протягивая яблоко.

Она покачала головой.

— Я взяла провизию с собой. Вяленое мясо, хлеб.

Я заметила, как недовольно дрогнуло лицо Элеонор, вышедшей следом. Вяленое мясо было частью наших общих запасов — тех самых, которые мы считали по кускам, когда денег не хватало даже на хлеб.

Яблоко так и осталось у меня в руке. Через мгновение я сунула его в карман передника.

— Нам надо идти, — бросила Элеонорматери, даже не взглянув на неё. — На рынок.

— Хотя бы подожди, пока я уйду, — процедила мать.

— Конечно. Жду, — сквозь зубы ответила Элеонори даже не мигнула. Её спина была напряжена, как струна, готовая лопнуть от любого неосторожного прикосновения.

Я перевела взгляд с одной на другую. Хотелось оказаться где-нибудь далеко, где эти голоса — один ледяной, другой горестный — не режут слух своей вечной, застарелой злобой.

Мама шагнула ко мне, и я увидела, как дрогнул её подбородок.

Она обняла меня. Крепко, почти больно — так, как не обнимала уже много лет. Её руки пахли дорогой и пылью, и чем-то ещё, чем пахнут вещи, которые слишком долго ждали, когда их упакуют и увезут.

— Я не хотела вас задерживать, — прошептала она, убирая выбившуюся прядь с моего лица. Её пальцы были шершавыми, но тёплыми. — Берегите себя. Если возникнут сложности, напишите тёте Элене. Я тоже буду писать. Постараюсь помочь, чем смогу.

Затем она перевела взгляд на старшую дочь, которая стояла в дверях, скрестив руки на груди. Её лицо было непроницаемым, но я видела, как напряжены её плечи.

Мама сделала шаг к ней. Один. Второй. Протянула руку — ту самую, которая ещё минуту назад лежала на моей щеке.

Но в последний момент отдёрнула, будто наткнулась на невидимую стену. Стеклянную, холодную, такую же, как взгляд Элеонор.

— Будь добра, — глухо сказала она. — Заботься о сестре. Это твой долг.

Я вспомнила другую картину: юная Элеонор, только что возвращённая приказчиком домой, после того, как зачитали условия брачного договора, что она нарушила. Как она стояла в прихожей, всё ещё в дорожном платье, с потухшими глазами, и пыталась прижаться к матери. А та — смотрела сквозь неё. Отстранилась. Сказала только: «Иди в свою комнату. Потом поговорим».

— Я знаю, — коротко бросила Элеонор.

Никто из них не подошёл друг к другу.

Мама кашлянула, словно что-то сдавило ей горло. Моё горло тоже саднило. Я знала, что мы можем не увидеться снова. Синимилев был далеко, в Степи Туманов. Без собственной лошади дорога занимала несколько дней, а пути давно перестали быть безопасными.

— Прощай, мам, — выдавила я. — Я надеюсь, ты навестишь нас, как будет возможность.

Мама кивнула, ещё раз взглянула на Элеонор, которая стояла, как изваяние, и быстро вышла, не оборачиваясь. Кучер подсадил её в повозку, лошадь всхрапнула, и повозка, громыхая колёсами по утоптанной земле, тронулась с места.

Горло саднило, но я не позволяла слезам пролиться.

— Ну вот, — прошептала я. — Теперь всё изменится.

— Надеюсь, — раздался за спиной холодный голос Элеонор. — Пошли. У нас много дел.

Элеонорсразу же скрылась за дверью в доме. Я не знала, сколько простояла, глядя на пустую дорогу. Ветер поднимал пыль — мелкую, колючую, она оседала на губах, на ресницах, въедалась в кожу, напоминая, что мир продолжается, даже когда твой собственный рушится.

Потом я развернулась и пошла в дом, чтобы взять корзинку для провизии и пойти на рынок вместе с сестрой.

***

Рынок шумел, переливался красками и запахами. Здесь, в самом сердце Равенста, жизнь била ключом, не обращая внимания на наши личные трагедии. Я любила рынок: терпкий запах трав, ветер с реки, крики торговцев и бесконечное мелькание лиц. Здесь чужие радости и беды смешивались в один живой гул.

Я подняла взгляд от ржавых железных пряжек на прилавке. Вдали, над крышами домов, тянулась Бронзовая гряда. На солнце её склоны поблёскивали медными прожилками. Единственные медные залежи на всём континенте находились совсем рядом, каких-то двадцать километров отсюда. Но с таким же успехом они могли лежать на другом конце света. К Гряде люди не приближались.

— Что ты хотела взять? — спросила я сестру, когда мы остановились у знакомого прилавка.

— Овощей, фруктов. Рыбу. На что хватит с продажи маминых безделушек, — коротко ответила Элеонор, разглядывая сморщенные яблоки. — Арендная плата поступит завтра.

— Она поступит, — заверила я. — У нас есть деньги на этот случай.

Сестра ничего не сказала, только крепче сжала кошель на поясе.

— Я сейчас, — я отступила от неё, заметив знакомую рыжую голову в толпе. — Улья!

Моя подруга, цветочница, помогавшая матери продавать лекарственные травы, обернулась. Её лицо осветилось улыбкой — широкой, искренней, такой, которая, казалось, могла прогнать любые тучи. Веснушки на её щеках были похожи на россыпь мелких монет, а глаза — зелёные, с золотыми искрами — смотрели на мир с той лёгкой насмешкой, которая всегда меня в ней завораживала.

— Лири! — она обхватила меня за плечи, едва не выронив корзину с сушёным тимьяном и валерьяной. Травы пахли горько и сладко одновременно — как грядущее лето. — Ты как? Я слышала, ваша мама уехала?

— Уехала, — кивнула я, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Поэтому, если ты дашь мне зелени в долг, чтобы утешить меня, было бы замечательно, — ухмыльнулась я. — Все деньги у Элеонор.

Ульявиновато поморщилась, и её веснушки съехались к переносице.

— Не в этот раз, подруга. Мать убьёт. Сами едва сводим концы с концами. Папе снова было нехорошо. Лучше уже, но теперь — сильно экономим.

— Это я могу понять. Ни одной свободной монетки нет.

За её спиной показался Найтан. Копна морковно-рыжих волос, застенчивый румянец, вечно сбегающий взгляд зелёных глаз. Он был похож на сестру — такой же яркий, веснушчатый, но в нём не было её лёгкости. И тем не менее, было в нём что-то притягательное.

Я улыбнулась ему — привычно, почти не думая. Тот лёгкий флирт, который ни к чему не обязывает, но заставляет сердце биться чуть быстрее.

— Здравствуй, Лирия, — тихо сказал он.

— Здравствуй, Найтан, — ответила я, и мой голос, кажется, прозвучал чуть мягче, чем следовало.

Но Найтанне поддержал игру. Он тяжело вздохнул, провёл рукой по волосам — рыжие кудри взметнулись и упали обратно, — и перевёл взгляд на пустой прилавок.

— Жаль, нам бы не помешали сейчас настоящие покупатели, — пробормотал он.

Я огляделась. Обычно многолюдная часть рынка, где торговали цветами и травами, пустовала. Здесь же были продавцы резных игрушек из костей, но и к ним никто не подходил. Даже старьёвщик, который всегда стоял в углу и зазывал прохожих скрипучим голосом, сегодня молчал, уткнувшись в свой мешок.

— До праздника ещё две недели, а народу нет, — заметила я. — Странно.

Ульяпереглянулась с братом. В её глазах мелькнуло что-то, от чего у меня похолодело в груди. Не страх — нет. Что-то другое. Тяжёлое, липкое, как патока, которую не смыть водой.

— Ты забыла? — тихо спросила она. — В этом году — оброк.

Моё сердце пропустило удар. Конечно. Как я могла забыть? Раз в десять лет. Традиция, о которой говорили шёпотом, которой боялись, как огня.

— Оброк, — повторила я, чувствуя, как слова обжигают губы.

— Вот именно, — кивнул Найтан. — Все ждут. Боятся, что за кем-то из их семей придут. Снова.

Я сглотнула. В прошлый раз мне было десять. Я помнила тишину, повисшую над городом, и то, как плакала женщина на городской площади, чья дочь ушла в лес за Бронзовую грядуи не вернулась.

Тишина повисла между нами.

Я никогда не забывала об этом обычае, просто не думала, что так быстро прошли десять лет. Подошло время платы за мир с бессмертными. Плата — одна девушка. Их отправляли на службу к ложно-бессмертным. Наверное. Так говорилось в Писании первых.

— Думаете, в этом году выберут сами или будет доброволец? — спросила я, и голос мой прозвучал чуть выше обычного.

— Я бы вызвалась, — расхвасталась Улья, но в её тоне не было прежней лёгкости. Она смотрела куда-то в сторону, на горы, которые на горизонте казались чёрными и чужими. — Маме бы заплатили столько медных монет, сколько я вешу, и моя семья жила бы богато ещё не одно поколение.

— А учитывая, что ты не самая хрупкая девочка, — поддел её брат, сжав плечо, — это была бы очень солидная куча монет. Но всё равно — нет. Твоя жизнь всего дороже.

Ульяфыркнула, но спорить не стала.

А я стояла и смотрела на горы. На Грядус медными прожилками.

Откуда поступали монеты? Из земель за грядой? Как они их оставляли нашим управителям?

Мне всегда казалось, что деньги выплачивают городские управители. Именно они составляли списки, именно они приходили в дома семей после обряда и отдавали монеты. Каждой семье платили по-разному. Почему — никто никогда не объяснял. Как и то, откуда вообще брались эти деньги.

Одни говорили, что казна копит их годами.

Другие пересказывали истории, которыми особенно любила пугать Аня. Будто сами фэйри оставляли плату за девушку по нашу сторону Гряды, словно они могли её пересечь. Но фэйри не пересекали Грядууже сотни лет. Во всяком случае, так говорили. Проверить это никто не мог, и потому вся традиция оставалась покрыта мраком. И всё же иногда именно эта версия казалась мне самой правдоподобной.

А ты бы пошла?— спросила я себя.

Только настоящее отчаяние могло толкнуть на такой поступок. Потому что вопрос рождался сам собой.

Почему, если девушки действительно служат фэйри, никто не возвращается? Ни одна. За сотни лет.

Никто не присылал письма. Не приезжал проведать родителей. Они уходили навсегда, облегчая жизнь тем, кто оставался здесь.

Но что происходило с ними на самом деле?

Люди называли это службой. Потому что альтернатива была слишком страшной, чтобы произносить её вслух

Ульяткнула брата в плечо.

— Ты бы мог тогда сам пойти и стать полезным семье, — бросила она с ухмылкой.

— Не помню, чтобы хоть раз парня отобрали. Вроде только девушек берут, — прошептал Найтан, понижая голос. — Для старых богов. Для тех, кто за Стеной. Кто знает для чего.

— Я думала, что для службы ложно-бессмертным, — возразила я. И шок пронзил меня. — Ты думаешь, их отдают в жертву богам?

— Нет, конечно. Это происходит уже сотни лет. Думаешь, наши отцы отдавали бы своих дочерей, если бы думали, что их приносят в жертву? — заверил Найтан. — Но и реальное их назначение нам просто не говорят.

Косторез, расположившийся неподалёку, который высекал острым кинжалом очередную игрушку из кости, усмехнулся, привлекая наше внимание. Мы все втроём посмотрели на него. На голове у него был капюшон, низко спадающий на лицо, чтобы прятаться от солнца, но он откинул его, обнажив своё лицо миру. Из-под капюшона блеснул прищур карих глаз. Каштаново-бронзовые кудри. Острые скулы. Губы, сложенные в полуулыбку, которая не трогала глаз.

— Конечно, разве вы могли усомниться, что власть имущие способны солгать своему народу? — усмехнулся он, даже не глядя в нашу сторону. Его голос — низкий, с хрипотцой — заставил мурашки пробежать по моей спине. — Неслыханно.

Он отложил кинжал — лезвие тускло блеснуло в свете — и взял в руки маленькую фигурку. Деву с распахнутыми крыльями за спиной. Кость странно мерцала на солнце — переливалась, как перламутр, словно принадлежала не животному, а чему-то, что никогда не ходило по земле. На глазах фигурки — тонкая работа — была вырезана повязка.

— Вы думаете, девушки, ушедшие за Гряду, и вправду служат? — продолжал он, вертя фигурку в длинных пальцах. Его ногти были чистыми, аккуратными — не как у простого ремесленника.

Я хотела уйти. Внутри всё кричало, что не нужно с ним говорить, что он опасен. Но ноги не слушались — приросли к земле, будто корни проросли сквозь подошвы.

— А что же с ними случается? По-вашему мнению, — спросила я, и голос прозвучал чужим, хриплым шёпотом.

Он улыбнулся. Улыбка не затронула его глаз — те оставались холодными.

— Это зависит от того, кому они достанутся. Есть боги, что пьют красоту, как вино. Есть те, что питаются страхом. А есть — он взмахнул рукой, стряхивая костную стружку, которая повисла в воздухе, как мелкая пыльца, — те, что ищут не просто тело, а душу. Чтобы заключить её в клетку.

Ульяпобледнела. Найтаншагнул вперёд, заслоняя сестру, но я не могла пошевелиться. Взгляд костореза приковал меня к месту, как кольцо охотника — птицу.

Он поднял фигурку выше, и солнечный свет пронзил кость насквозь. Мне показалось, будто внутри на миг вспыхнул живой отблеск. Я моргнула — и ничего уже не было.

— Вы говорите об истинно-бессмертных, — вырвалось у меня, и я удивилась собственной смелости. — Они не связаны материальными вещами. Но кто-то приносит монеты. Медные. За каждую девушку. Точно не бестелесные боги. Это должны быть ложно-бессмертные. Тогда зачем им платить?