Бронзовые земли

— На кухне завтрак готовят с рассветом, госпожа, — сказала она, подавая мне чистое рабочее платье. — Герда не любит опозданий.

В коридорах уже горели ровные жёлтые лампы — тот самый электрический свет, который я никак не могла принять за обыденность. Он не мерцал, как свечи, не пах маслом, не дымил. Он просто был — ровный, безжалостный, выхватывающий из темноты каждый угол, каждую трещину в камне.

Я натянула одежду, быстро заплела косу — ту самую, которой учила меня Элеонор, когда мы были детьми. Её пальцы тогда двигались так же быстро и уверенно, как мои сейчас. Я завязала ленту потуже и вышла.

Бри шла впереди с фонарём, хотя в коридорах и так горели лампы. Но она несла его по привычке — или потому, что без света, исходящего от её собственных рук, она чувствовала себя неуверенно. Копытца почти не стучали по камню — только мягкое, ритмичное пощёлкивание.

Цитадель по утрам казалась совершенно иной. Днём она гудела от голосов, лязга металла, шагов и криков. А сейчас — тихая, почти пустая, лишь изредка попадались слуги, спешащие по своим делам, или стражник, сменившийся с ночной смены. Воздух был холодным и влажным, пахло камнем и медью.

На кухне уже кипела жизнь. Жар от печей ударил в лицо, и я на мгновение зажмурилась. Герда встретила меня у порога — руки в муке, взгляд тяжёлый.

— Опаздываешь на пять минут, смертная. Завтрак для стражи должен быть подан через час. Бери нож и режь лук.

Я взялась за работу без лишних слов.

Она бросила на меня неодобрительный взгляд

— Руки-то хоть помой. – она кивнула на металлическую трубу с вентилем. Я подошла к нему с настороженность. Герда вздохнула. — Поверни рычаг.

Я дёрнула за блестящую ручку. Из крана с шумом полилась вода — и она была горячей! Я отшатнулась, едва не выронив нож из руки. Несколько капель обожгли мне пальцы.

— Воду не видела? — буркнула гномка, но, заметив мой испуганный взгляд, вздохнула.

— Это магия, да? — спросила я. Герда фыркнула.

— Магия? Нет. Это мозги, которых у тебя, видать, нет. Открутишь вентиль — вода польётся. Никакого сотворения. Трубы под землёй, вода течёт из реки, нагревается в котлах. У нас так на нижних этажах.

— Даже в домах? — спросила я, всё ещё глядя на льющуюся воду, как на чудо.

— Даже в уборных, — фыркнула она. — Что, у вас такого нет?

— Нет, — честно сказала я. — Даже у богатых купцов.

Я открутила другой вентиль, и вода стала теплой. Я вымыла руки под неодобрительный взгляд наставницы. А затем вернулась к нарезке лука.

Пальцы быстро привыкли к движению — чистить, резать, отбрасывать шелуху. Ритм успокаивал. Где-то через час Герда подошла оценить мою работу

Она только хмыкнула и пошла дальше, покачивая головой, а я собралась отмыть потемневшие от луковой шелухи пальцы. Уже более решительно открыла оба вентиля, да только в итоге долго смотрела на воду, текущую саму по себе, по металлической трубе, словно по мановению волшебной палочки. Это было похоже на чудо. Но здесь, как я быстро поняла, чудеса назывались знаниями.

С чудесами этого места мне ещё предстояло познакомиться.

***

К полудню я немного освоилась. Научилась зажигать и гасить электрические лампы на кухне — Бри показала, где кнопки, и я нажала на них с таким трепетом, будто закладывала бомбу. Поняла, что вода бывает не только горячей, но и холодной, и что из другого крана течёт питьевая — чистая, без мути, которая всегда оставалась в наших колодцах после дождей.

Герда оказалась суровой, но справедливой. Она не повышала голоса — ей хватало одного взгляда, чтобы я почувствовала себя нашкодившим ребёнком.

— Режешь криво — переделывай, — говорила она, проходя мимо. — Не умеешь — учись. Смертная ты или нет, а работа должна быть сделана.

Я переделывала. Резала заново. И с каждым разом получалось лучше.

После обеда, когда суета немного улеглась и печи перестали реветь, требуя новой порции дров, в дверях кухни появился Мелантир.

Я не сразу заметила его — сначала уловила только движение, тень, скользнувшую по каменному полу. А потом подняла голову и увидела. Он был в простой рубашке с закатанными рукавами и тёмных брюках, без сюртука или камзола — и от этого казался моложе, почти таким же, как в тот день на рынке. Только глаза оставались чужими — слишком яркими, слишком внимательными.

— Ты не против, если я украду её на полчаса? — спросил он у Герды.

Та бросила на него недовольный взгляд — но кивнула.

— Только чтобы к ужину вернулась, Ваше Высочество.

— Хорошо. Верну в сохранности, — улыбнулся он и направился к выходу.

Я вытерла руки о передник, сняла его и повесила на крючок. Герда на меня даже не посмотрела. Где-то за моей спиной гном закричал, что суп подгорает, и кухня снова взорвалась суетой.

Я вышла следом за Мелантиром.

Мы направились в другой конец цитадели — туда, где коридоры были шире, своды выше, а воздух пах иначе: не едой и дымом, а сухими травами и старой древесиной. Мелантир вёл меня по переходам, которые я ещё не запомнила, и я старалась замечать ориентиры: поворот налево у статуи крылатого зверя, направо мимо гобелена с вытканными золотыми ветвями.

— Куда мы идём? — спросила я.

— В оранжерею. Ты должна это увидеть.

Он толкнул резную дверь из тёмного дерева, и я замерла на пороге.

Внутри было светло. Но не от ламп — от самих растений.

Десятки цветов, кустов и небольших деревьев светились мягким золотистым, синим, зелёным светом. Они переливались, как драгоценные камни, и от каждого исходил свой, особенный аромат. Воздух пах мятой, лавандой, чем-то сладким и терпким, как мёд с травами. Я вдохнула глубже, и вдруг мне показалось, что я снова стою в нашем саду в Равенсте, где собирала ромашку и зверобой.

— Это всё растёт здесь? — спросила я, не веря своим глазам.

— Да. Некоторые растения — только в Бронзовых землях. Их нельзя вывезти за барьер.

Я подошла к кусту с мелкими серебряными цветами. Они мерцали, как звёзды, и их лепестки были прохладными на ощупь, будто из тонкого металла.

— Светиль-трава, — пояснил Мелантир, сорвав лепесток. — Понюхай.

Я поднесла его к носу. Запах был цитрусовым, свежим — таким, от которого хотелось закрыть глаза и улыбнуться.

— Удивительно, — сказала я.

— Здесь много удивительного.

Мы бродили между грядок около часа. Мелантир рассказывал о каждом растении — как его выращивать, для чего используют, какие из них ядовиты, а какие лечат. Я слушала, задавала вопросы, и он отвечал — терпеливо, без насмешки, и я поймала себя на мысли, что в такие моменты забываю, кто он.

— Ты не похож на принца, — сказала я, когда мы вышли в коридор и дверь за нами закрылась, отрезав волшебный свет оранжереи.

— А какими должны быть принцы? — он поднял бровь.

— Надменными. Далёкими. Такими, что к ним на аудиенцию записываются за месяц.

Он рассмеялся — искренне, легко.

— У нас всё проще. Бронзовые земли — не королевство в вашем понимании. Мы скорее большая семья, где королева — старшая сестра.

— Которая тебя поучает при каждой возможности, — вспомнила я его слова из прошлого вечера.

— Вот именно. — Он вздохнул с притворной обречённостью. — Так что не завидуй.

Мы остановились у окна, выходящего на город. Внизу кипела жизнь — гномы тащили тележки, фавны перекликались, дети с острыми ушами бегали по мостовой, смеясь и размахивая игрушками.

— А завтра, — сказал Мелантир, — я покажу тебе всё это вблизи. Ярмарка. Ты ещё не была на нашей ярмарке.

— Нет, — ответила я, чувствуя, как внутри поднимается предвкушение — такое же, как в детстве перед Рахмой.

— Тогда готовься. — Он подмигнул. — Завтра в полдень я заберу тебя с кухни.

Когда мы вышли в коридор, я заметила в конце анфилады огромные резные двери с окошками под самым потолком. За ними угадывались ряды колонн и бесконечные стеллажи — книги, свитки, пергаменты. Моё сердце пропустило удар.

— А что там? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

— Библиотека, — ответил Мелантир, и его голос стал чуть более сдержанным. — Но там нет ничего интересного. Только для учёных и старейшин.

Мы прошли мимо, не задерживаясь.

— Пойдём, я покажу тебе фонтан. Он бьёт прямо из скалы.

Я позволила увести себя, но краем глаза ещё раз посмотрела на библиотеку. Там бы мне как раз хотелось побывать, — подумала я. Но спрашивать больше не стала.

Мы спустились во внутренний двор цитадели, а затем вышли за ворота — в город. Здесь, среди обычных домов и лавок, Мелантир казался почти своим: ни короны, ни стражи, только длинные поля его сюртука развевались на ветру.

Главная площадь оказалась больше, чем я думала. Фонтан в её центре бил вверх на высоту нескольких человеческих ростов, и вода, сверкая на солнце, падала в широкую чашу, высеченную из цельного камня — тёмного, с медными прожилками.

— Мы бросаем их на удачу, — пояснил Мелантир. — Говорят, если загадать желание и монета упадёт ровно на дно, не зацепившись за край, оно сбудется.

Я достала из кармана одну из тех жалких железных монет, что остались от Равенста. Она была холодной и шершавой, почти такой же, как те, которые мы с Элеонор пересчитывали вечерами — и никогда не находили нужной суммы.

Я размахнулась и бросила.

Монета со звоном упала в воду, пошла кругами и коснулась дна в самом центре — не зацепилась ни за край, ни за соседние монеты.

— Загадала? — спросил Мелантир.

— Да, — ответила я, не сводя глаз с расходящихся кругов.

Я не сказала ему, какое. Вернуться домой. Увидеть сестру.

Монета блеснула на дне в последний раз и замерла.

К закату мы поднялись на смотровую башню на окраине города. Я запыхалась, пока карабкалась по крутой винтовой лестнице, но Мелантир — ни одной капли пота, ни одного сбитого дыхания.

Отсюда открывался вид на всю долину. Цитадель внизу казалась игрушечной — её башни уходили в небо, но теперь, сверху, они выглядели почти хрупкими, словно кто-то вырезал их из картона и поставил на скалу. Город расползался серыми и коричневыми пятнами, а за ним, на горизонте, вставали горы — синие, далёкие, почти сливающиеся с небом.

— Здесь красиво, — сказала я.

— Да, — ответил он.

Я повернула голову и заметила, что смотрит он на меня.

Смущение кольнуло где-то в груди — острое, неожиданное, как удар иглы. Я знала, что это было. Мне доводилось флиртовать с мужчинами — с тем же Найтаном, братом Ульи. Мы часто перебрасывались шутками на рынке, я ловила его взгляды и отвечала улыбками. Но дальше этого дело не заходило. Серьёзные женихи обходили наш дом стороной — репутация Элеонор, молодой вдовы с долгами, пугала их. А с несостоятельными мужчинами я не могла сойтись сама: поместье требовало больших вложений, содержать мою семью было бы невозможно. Так я и осталась в подвешенном состоянии — достаточно смелая для лёгкого флирта, но совершенно неопытная в том, что идёт дальше.

Но Мелантир был не просто мужчиной. Он был фэйри. К тому же принцем этого королевства, где я была всего лишь служанкой.

— Ты слишком часто на меня смотришь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала.

— А ты слишком часто отводишь взгляд.

Ветер трепал наши волосы. Его — каштановые, с бронзовым отливом, мои — тёмно-русые, выгоревшие за лето до золотистых прядей. Мелантир мягко убрал прядь с моего лица, и его пальцы были тёплыми, почти горячими.

Я позволила ему это сделать — на секунду. А затем сделала шаг назад, наступая на неровный камень и едва не потеряв равновесие.

— Наверное, нам нужно идти. Уже поздно, Герда наверняка заждалась.

Он кивнул. Его лицо снова стало непроницаемым — тем самым, которое я видела на аудиенции у королевы. Холодное, чужое.

— Как пожелаешь.

Мы двинулись обратно. Всю дорогу до цитадели я чувствовала его присутствие за спиной — тяжёлое, внимательное — и не оборачивалась.

***

Ужин я почти не помню. Герда ворчала, что суп остыл, но я ела молча, глядя в тарелку, и не слышала ни слова. В голове крутились обрывки нашего разговора, его взгляд, то, как он убрал прядь с моего лица.

И как я отстранилась.

«Правильно сделала, — сказала я себе, ложась в постель. — Ты здесь не ради сказки».

Но перед глазами всё равно стояла его улыбка. И я знала, что заснуть теперь будет трудно.

Я смотрела в потолок, слушая, как потрескивает камин, и думала о том, что Мелантир — это ловушка. Красивая, тёплая, манящая. И что если я позволю себе упасть, то, возможно, уже не смогу подняться.

Но почему-то это не пугало меня так сильно, как должно было.

За окном багровели горы, и холодный ветер приносил запах бронзы — напоминание о том, что я больше не дома.

И, возможно, никогда его уже не найду.

Глава 9

В этот день я проснулась до того, как ко мне явилась Бри. Утро было хмурым, за окном кружились редкие снежинки — мелкие, колючие, они таяли на стекле, не успев долететь до подоконника. Я натянула тёплое платье и уже собиралась выйти, когда дверь открылась и в неё проскользнула сама фавна.

Её глаза широко распахнулись от удивления — видимо, она не привыкла, чтобы я вставала раньше неё. Но Бри тут же отвесила короткий реверанс и положила принесённые вещи на стул.

— Вы сегодня рано, госпожа, — сказала она с непривычным оживлением. — Сегодня ярмарка. Вы пойдёте с его Высочеством Мелантиром?

— Пойду, — ответила я. — Там холодно?

— В горах всегда прохладно, даже летом. А сегодня обещают снег.

Я удивилась. В Равенсте в это время года уже вовсю цвели сады, воздух был тяжёлым от цветочной пыльцы и жужжания пчёл. А здесь, в Бронзовых землях, всё ещё лежал снег. Бри протянула мне тёмно-синий плащ с меховой оторочкой — мягкой, почти шёлковой на ощупь.

— Возьмите, госпожа. Господин Мелантир велел.

Я взяла плащ, провела пальцами по меху. «Заботливый», — подумала я, но тут же одёрнула себя. Нельзя привыкать. Нельзя позволять этим жестам — таким тёплым, таким человеческим — проникать под кожу.

***

На кухне Герда встретила меня привычным ворчанием, но сегодня в её голосе чувствовалось что-то другое. Может, нетерпение.

— Сегодня ярмарка. Завтрак и обед сделаем, а потом все, кроме дежурных, свободны. — Она покосилась на меня. — Принц велел, чтобы ты тоже шла. Нечего тут отлынивать от развлечений.

Я удивилась его настойчивости, но спорить не стала. Работа закипела — чистила овощи, месила тесто, помогала разливать суп. Руки двигались сами, на автомате, а мысли были где-то далеко — там, где вчерашний вечер, его взгляд, его пальцы, убирающие прядь с моего лица.

К полудню всё было готово. Герда махнула рукой:

— Можешь идти. Мы закончим подачу обеда и тоже пойдём. Но к ужину вернись.

Я сняла передник, повесила его на крючок и вышла.

В дверях меня ждал Мелантир — в длинном тёмно-синем сюртуке, подбитом мехом. Волосы он сегодня не собирал в хвост, они падали на плечи густыми каштановыми прядями, в которых ещё угадывался медный отлив. Без привычной строгости он казался почти уязвимым. Молодым. Почти человеком.

— Готова? — спросил он.

— Да, — ответила я и добавила, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти отстранённо: — Ты, я смотрю, решил устроить мне настоящую экскурсию. Оранжерея, фонтан, теперь ярмарка. Не слишком ли много стараний для простой смертной?

Он улыбнулся — но в глазах мелькнуло что-то неуловимое.

— Мне не трудно. И потом, ты же не просто смертная. Ты — гостья.

— Гостья, которую отправили на кухню, — напомнила я.

— Временно, — парировал он. — А сейчас идём.

Он протянул руку, и я замешкалась лишь на секунду, прежде чем принять её. Ладонь его была сухой и тёплой, и даже через плотную ткань перчатки я чувствовала этот жар.

Мы вышли за ворота цитадели.

***

Город преобразился. Вдоль улиц выстроились дополнительные прилавки — деревянные, резные, украшенные медными подвесками, которые позвякивали на ветру. Повсюду висели гирлянды со слабым мерцанием, и я поняла: это не магия — просто маленькие стеклянные шары, внутри которых что-то горело ровным, спокойным светом. Воздух пах жареным мясом, пряностями — корицей, гвоздикой, чем-то ещё, неуловимым, — и мокрым камнем.

— Ярмарка раз в год, — пояснил Мелантир, беря меня под руку. — Торговцы со всех земель съезжаются.

Снег кружился, оседая на волосах и плечах, и я с удивлением заметила, что он не тает на его сюртуке — словно сам воздух отступал перед принцем.

— И сколько ты столетий водишь сюда девушек с оброка? — спросила я с лёгкой насмешкой, хотя внутри всё сжалось.

Меня мучило любопытство. В «Писании первых» говорилось, что ложно-бессмертные могут жить до тысяч лет, но определить возраст по их лицу было невозможно. Мелантир мог быть и двадцатилетним, и двухсотлетним — его кожа оставалась гладкой, только в уголках глаз залегали едва заметные морщинки, да взгляд был слишком старым.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Ты первая, кого я пригласил.

Я не нашлась с ответом и сделала вид, что засмотрелась на толпу. Но он, видимо, заметил моё любопытство — или запах моего интереса, как он сам выразился той ночью у ручья.

— Хочешь узнать, сколько мне лет? — спросил он, усмехнувшись. — Четыреста шестьдесят семь. Если считать по вашему летосчислению.

Я поперхнулась.

Четыреста шестьдесят семь! Я ожидала чего-то подобного — разумом понимала, что он древний, — но всё равно стало не по себе. На миг я представила, сколько он повидал, сколько раз оброк приходил и уходил. Сколько девушек до меня стояли на этом же месте, смотрели на те же статуи, вдыхали тот же воздух.

— А твоя сестра? — спросила я осторожно.

— Почти восемьсот. — Он говорил спокойно, будто речь шла о погоде. — Она была уже взрослой, когда я только родился.

— И сколько оброков ты помнишь? — не унималась я.

Мелантир на мгновение задумался, но ответил не сразу. В его глазах мелькнуло что-то далёкое, почти печальное — такая глубокая, древняя усталость, что мне стало не по себе.

— Много, — сказал он наконец. — Но я не водил их сам. Только наблюдал. С тех пор, как мне исполнилось двести, наверное.

Я быстро прикинула. Двести лет назад. Если оброк раз в десять лет, то получалось около двадцати раз. Но он сказал «много», а не «двадцать». Значит, он начал наблюдать раньше? Или просто округлил? Или оброк не всегда был таким редким?

— А последние годы? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал безразлично.

Он покосился на меня — долгим, изучающим взглядом. Но ничего не сказал. Только сжал мою руку чуть крепче и повёл дальше.

Я поняла, что расспрашивать бесполезно.

Мы шли дальше, и я снова заметила статуи — те самые, что видела в первый день, когда мы только вошли в город. Тогда они показались мне просто памятниками, грубыми, но величественными. Теперь же, когда мы не торопились, я разглядела их лица. У одних — гнев, застывший на века. У других — ужас, застывший в тот самый момент, когда смерть пришла за ними. У третьих — отчаяние, такое глубокое, что его можно было потрогать.

У подножия каждого изваяния лежали медные венки — потускневшие от времени, но всё ещё блестящие на сгибах. Словно кто-то до сих пор приходил сюда и клал их.

— Ты говорил тогда, что ваши предки отдали свои силы, чтобы создать барьер, — сказала я. — Это они?

Мелантир проследил за моим взглядом и помрачнел. Его лицо стало чужим — замкнутым, непроницаемым.

— Это те, кто не ушёл в землю, — ответил он тихо. — Их не поглотила смерть. Боги оставили их здесь. Не мёртвые и не живые. Застывшие.

— За что? — вырвалось у меня.

Он помолчал. Ветер трепал его волосы, и в этом молчании было что-то тяжёлое, древнее, едва ли не запретное.

— Они хотели жить, — сказал он наконец. — Но людям становилось тесно рядом с нами. Мы начали Первую войну. Проиграли. — Его голос звучал ровно, без боли, без горечи — будто он читал книгу, написанную кем-то другим. — Барьер — это плата за мир. А эти — он махнул рукой в сторону статуй, — это плата за гордыню. Они не хотели уступать. Теперь стоят.

— А силы? — спросила я. — У них их тоже нет?

— Теперь нет. — Он усмехнулся — но безрадостно, одними уголками губ. — Боги забрали всё. Оставили только оболочку.

Я хотела спросить ещё — о чём? О том, чувствуют ли они боль? Слышат ли нас? Но он взял меня за локоть и повёл дальше, мягко, но настойчиво.

— Не смотри на них так, Лирия. Они не враги. Они просто проигравшие. Как и мы все тогда.

— А сейчас? — я не отступала. — Сейчас вы не хотите расширять земли?

Он остановился, посмотрел на меня странно — так, будто я спросила, дышит ли рыба под водой.

— Сейчас мы хотим выжить.

И, не дожидаясь ответа, указал на ближайший прилавок:

— Смотри, это померанец. Из южных долин. Попробуй.

Я поняла: разговор закрыт.

Фрукт оказался ярко-оранжевым, с плотной, чуть шершавой коркой. Мелантир разрезал его ножом — лезвие вошло в мякоть с мягким хрустом, и по воздуху разлился сладкий, чуть горьковатый запах, такой густой, что у меня закружилась голова.

— У нас такие растут в теплицах, — пояснил он, протягивая мне дольку. — Но на ярмарку привозят из предгорий. Ешь с кожурой. Тонкая.

Я откусила. Вкус был необычным — терпким, солнечным, таким, от которого во рту становилось жарко, а на языке оставалось лёгкое покалывание.

— Никогда такого не пробовала, — призналась я, облизывая пальцы, и тут же пожалела о своей неловкости.

Но он только улыбнулся.

— В Равенсте не растут, — кивнул он. — Как и многое другое.

Мы пошли дальше. Я увидела прилавок с вышитыми платками — яркие, с геометрическими узорами, похожими на те, что носили в горах на юге. Мелантир купил один, с красным орнаментом, и, не глядя, сунул мне в руки.

— Это зачем? — спросила я, рассматривая плотную ткань.

— Чтобы ты не мёрзла. — Он уже отвернулся к следующей лавке, где гном в расшитом жилете предлагал глиняные свистульки в виде птиц и зверей. — И чтобы помнила, что не только работа.

Я хотела возразить — сказать, что не просила, что не нужно, что я не привыкла к подаркам. Но слова застряли в горле. Платок пах дымом и почему-то мёдом.

В толпе я вдруг заметила знакомое лицо — Герда! Повариха шла под руку с коренастым мужчиной в кожаной безрукавке, с такой же седой, как у неё, бородой. Я чуть не окликнула её, но в последний момент замерла: Герда смеялась. Я никогда не видела, чтобы Герда смеялась. На кухне она только хмурилась или ворчала, а её голос был таким же острым, как её ножи.

— Это её муж, — сказал Мелантир, перехватив мой взгляд. — Кузнец. Он работает в нижнем городе. Они приходят на ярмарку каждый год.

— Она выглядит счастливой, — заметила я.

— Все выглядят счастливыми на ярмарке. — Он пожал плечами, но в его голосе не было цинизма. Только констатация факта. — Даже те, кто несёт оброк.

Я промолчала.

Герда, заметив меня, кивнула и помахала рукой. Я помахала в ответ. Муж рядом с ней что-то сказал, и она рассмеялась снова — громко, заливисто, от всей души. Я вдруг подумала о Равенсте, о последней ночи перед Рахмой, когда мы с Элеонор танцевали на площади. Тогда я тоже смеялась — хотя знала, что завтра уйду навсегда.

— Ты грустишь, — сказал Мелантир.

Я тяжело вздохнула. Не стала скрывать очевидного.

— Да. Просто накатили воспоминания.

— О ком-то особенном? — поддел он с лёгкой улыбкой, но глаза его чуть прищурились.

Я слабо улыбнулась — той улыбкой, которая не трогает глаз.

— У меня тоже есть старшая сестра, как и у тебя. — Я отвела взгляд в сторону, уставилась на мелькание красных и золотых лент. — Вспоминаю, как прощалась с ней наспех. Мы танцевали и ели пироги. И она улыбалась. Впервые за много лет. Она не знала, что видит меня в последний раз.

Горло сдавило. Тоска по сестре ощущалась почти физически — как ожог, как глубокая рана, которая никогда не заживёт.

Сочувствие отразилось на его лице — но такое сдержанное, почти неловкое, будто он не привык показывать эмоции.