Опер любит розы и одиночество

8

Юрий Григорьевич занимался серьезным делом, приводя в порядок содержимое стола. Это был не простой стол, тонкая столешница и две мини-тумбочки, нет, это целый столище, четыре огромные тумбы с папками и несекретными документами. В нем есть небольшая конторка. Стол хранит в себе много разных тайн. Впрочем, непосвященному доступ к ним закрыт, и чтобы разобраться в тайниках стола, надо отслужить в органах лет тридцать, не меньше. Недавно у меня возникли подозрения, что Юрий Григорьевич служит в полиции уже больше ста лет, но тщательно скрывает свой стаж. Мои восемнадцать служебных лет не идут в сравнение со ста полковничьими годами. Он постоянно подначивает меня моим якобы юным возрастом, намекая, что молодежь мало что смыслит в оперативной работе.

На столе возвышались горы бумаг. Каждую страничку Юрий Григорьевич любовно оглаживал, скреплял, подшивая в огромные кожаные папки. Да и этот стол незыблемо высится в кабинете еще со сталинских незабвенных времен. Когда мне скучно и тошно, я представляю, сколько народу пересидело за этим столом на высоких должностях, а потом и валялось под ним.

– Что, вернулись с позором, Гюзель Аркадьевна? – Юрий Григорьевич хитро улыбнулся и тут же спрятал улыбку. Сразу видно, боится, что рассержусь. Полковник все знает. Из корпорации генералу по телефону настучали. Успели. Полный швах, а стыдно-то как!

– Откуда знаете? Про позор-то, – я устало плюхнулась на стул, впрочем, припрятывая взгляд и не снимая дубленки.

– А генералу уже позвонили. У него скоро инфаркт будет по вашей милости. То вы по «тревоге» не прибыли, то вас с мебельной фабрики прогнали.

– Почему прогнали? Просто не пустили, – мне даже плакать не хочется, до чего тошно.

От самодовольной улыбки Юрия Григорьевича вдруг захотелось совершить какой-нибудь противоправный поступок, но я сдержалась. Если он хоть одно обидное слово произнесет, тогда прорвусь на «Петромебель» с автоматчиками. Прямо хоть сейчас, сию минуту! Полковник нахмурился и замолчал, а я тихонько переместилась за компьютер. С автоматчиками беда, они не пойдут за мной. Эти парни только по приказу генерала. Ладно, отсижусь как-нибудь. Как назло, Виктор Владимирович отсутствует, а жаль. В экстремальных ситуациях он мне помогает, действуя, как люфт или громоотвод. Варит в собственной кофеварке крепкий кофе, угощает шоколадными конфетами, иногда даже коньячку в кофе накапает, но это под хорошее настроение. Кстати, отличное лекарство для асфальтового сердца. Ничего хорошего из моего порыва не вышло. И нечего вздыхать. Получился полный швах. Ничего, переживу. Не впервые. А сейчас меня работа ждет.

Я включила компьютер. На мониторе засветились буквы: «Анализ оперативной обстановки показывает, что…» Каждый день одно и то же: анализ оперативной обстановки что-нибудь показывает. От огорчения мои пальцы начали летать по клавиатуре, давая свободу мыслям и отдых разбушевавшимся эмоциям. Надо заниматься своим делом. Нечего лезть в чужие игры. Надо быть, как все, скромно и тихо сидеть за компьютером, анализируя сложную оперативную обстановку. В конце концов, в каждой работе можно найти изюминку. Повеселевшие пальцы удвоили скорость, клавиши бойко перестукивались, но на какое-то мгновенье я остановилась, руки замерли над клавиатурой. Я подняла голову и обнаружила, что Юрий Григорьевич сидит у моего стола, загадочно улыбаясь, в довольно несвойственной ему позе. Он положил ногу на ногу и постукивает пальцами по столу в такт моим манипуляциям. Чем больше я живу на свете, тем больше меня удивляет этот мир.

– Гюзель Аркадьевна, вы успокоились? – Сразу видно, что у начальника появилась новая идея, судя по его довольной улыбке.

– В общем-то, да. Обидно, знаете ли, – я сделала попытку продолжить работу, но полковник сделал знак, дескать, не надо, остановись, мгновенье. Я покорно замерла.

– Я позвонил в убойный отдел и договорился с Королевым, что мы будем работать вместе. Обмен информацией и взаимное сотрудничество. В убойном согласились, но как только услышали, что это будет Юмашева, схватились за голову. Так что могу тебя огорчить, большой радости от сотрудничества с тобой никто не проявил.

Юрий Григорьевич редко называет меня на «ты». Это бывает в двух случаях: когда он слишком зол на меня или когда хочет реализовать новую идею с моей помощью. Пришлось cтиснуть зубы, чтобы пережить обиду. Надо бы изобразить жертвенную готовность, это иногда помогает.

– Ты, как всегда, торопишься и делаешь ошибки, но я не хочу тебя останавливать. Чем больше ты набьешь шишек, тем больше наживешь опыта. Скажи, пожалуйста, ты изучила результаты медицинского исследования трупа Сухинина? Провела почерковедческую экспертизу? Надо было сравнить почерк Сухинина с этой запиской. Ведь ничего не сделала! – полковник торжествующе посмотрел на меня. – С чего ты начала работу в Тихвине? С деда! А надо было начать с изучения материалов уголовного дела. Что там может найти гаишник? Ничего. Он, наверное, и не читал результаты медицинского исследования, – Юрий Григорьевич встал и быстрыми шагами начал измерять расстояние от окна до моего стола. – Ты всегда работаешь на эмоциях. Это правильно, без этого не обойтись в нашей работе, но нельзя забывать, что интуиция, чувства, эмоции – не главное. Главное в нашей работе что? Разум и логика! – полковник погрозил мне пальцем. – Почему ты помчалась на «Петромебель»? Я мог бы остановить тебя, но не сделал этого. Думаю, пусть проветрится, помучается, может, толк и выйдет.

– Одна бестолочь останется, – я пыталась шутить. Назидательный тон в голосе начальника действует на меня как стимулятор.

– Может быть, вы и правы, Гюзель Аркадьевна. – Юрий Григорьевич перешел на обычный вежливо-безразличный вариант беседы. – Я думаю, вам нужно начать с проведения экспертизы. Если записка написана рукой Сухинина, тогда можно подумать о направлениях поиска.

– А результаты медицинской экспертизы запрашивать?

– Разумеется! – чуть не закричал полковник, но сдержался. – Без лишних вопросов нужно было это сделать.

– Но это очень долго, – строптиво возразила я.

– А кто виноват, что вы прохлаждались в командировке с Линчуком. Кушали чебуреки и пельмени, – стул под Юрием Григорьевичем угрожающе заскрипел.

Полковник уже сидел за своим столом, продолжая вычищать хлам из ящиков. Сейчас он мне напоминал комиссара милиции из старых фильмов.

– Картошку мы с Линчуком ели, отварную, но в мундире, – проворчала я, злясь на весь белый свет.

Злиться надо было на самое себя, понадеялась на гибэдэдэшного инспектора, думала, он изучит дело и найдет погрешности. А оно ему надо? Почему я сама не посмотрела дело? Понадеялась на специалиста, лучше меня разберется, он же специалист. Думала лишь о том, чтобы Иннокентий Игнатьевич больше жалобами не швырялся. Вот и получила по темечку. Теперь нужно что-то сделать, чтобы исправить положение. Первым делом запросить результаты экспертизы, во-вторых, найти еще какое-нибудь письмо, написанное Гришей собственноручно, и отправить в экспертно-криминалистическое управление. На все это уйдет месяца два-три. При учете моей неуемной энергии срок можно сократить до месяца.

Я глянула на календарь, через месяц будет двадцать шестое февраля, к этому времени надо успеть сделать максимум полезной работы: вернуть утраченный авторитет и найти убийцу. Что еще для счастья нужно? Это же бальзам для одинокой дамской души.

9

Иннокентия Игнатьевича долго уговаривать не пришлось. На следующий день он приехал в Петербург. Ровно в десять часов утра он уже мучил постового милиционера, требуя, чтобы тот немедленно отыскал Гюзель Аркадьевну Юмашеву. Дежурный нашел меня на совещании, долго препирался с инспектором, сопровождавшим секретное собрание, наконец, выудил меня из душного помещения. Когда я с трудом пробралась сквозь ноги сотрудников и ряды кресел, дежурный приказал срочно разобраться с бушующим дедом. Я спустилась к главному входу и издалека увидела Иннокентия Игнатьевича. Он громко пререкался с молоденьким постовым, с грозным видом наступая на безусого парнишку в форме.

– Иннокентий Игнатьевич, здравствуйте. Не ругайтесь с сотрудником, он при исполнении. Постовой выполняет свой долг. Идемте в переговорную, – я схватила старика за рукав ветхого пальто и увлекла за собой в комнату для посетителей. – Привезли письма? Отдайте мне, я вам все верну после экспертизы. Слово даю! – я прижала обе руки к сердцу, чтобы выглядеть убедительнее.

– Гюзель Аркадьевна, кроме этих писем у меня ничего не осталось от Гриши, – старик чуть не заплакал, прижимая конверты к груди.

– Когда он их написал? – я разбирала старые затертые конверты.

– Из армии еще писал.

Как мне было жаль старика, глаза слезятся, нос мокрый. Жуть. До чего унизительна старость!

– Как это – из армии? А свежих разве нет? – От огорчения все конверты выпали из моих рук, рассыпавшись веером по полу.

– Нееет, свежих нет. А зачем? Он ко мне сам приезжал из Питера, – старик бросился поднимать бесценные письма.

– Гриша что-нибудь рассказывал вам о своих знакомых? Может, у него любовница была? Или подруга? Он же молодой мужчина! – спросила я, слегка шарахнувшись от разъяренного старика. – У него были женщины? Не один же он жил.

– Один! Сухинины не болтаются почем зря, – жестко отрезал Иннокентий Игнатьевич, резко взмахнув рукой. Жест явно означал, что более бестолковой женщины, чем Гюзель Аркадьевна, он в жизни не встречал. – Сухинины женятся раз и навсегда, а просто так не болтаются, – строго добавил он, подтверждая моральную устойчивость семейного клана Сухининых.

– Ну, хорошо, Иннокентий Игнатьевич, договоримся так, если у меня будут новости, я вам сразу позвоню.

– Договорились, – буркнул старик и поковылял к выходу.

Ссутулившаяся спина, некогда прямая, шаткая походка, весь горестный вид деда говорил о нестабильности в этом мире. «Его внуку еще бы жить да жить, а вот, получите, старик живой, хоть и еле ноги волочит, а молодого парня нет, – подумала я, но тут же резко оборвала себя. – Опять не о том думаешь, о нестабильности, о разрушенных ценностях, вместо того чтобы действовать по плану».

А план мой был до гениальности прост. Я решила всю трудную и монотонную работу свалить на оперативников убойного отдела. У них больше сорока сотрудников. Пусть изучают дело. Они могут затребовать уголовное дело из Тихвина и исследовать полностью медицинскую часть. Если найдут несоответствия в деле, то в связи с вновь открывшимися обстоятельствами также могут потребовать эксгумации тела Сухинина. Чем не гениальная идея?

10

Испокон веку опера из убойного отдела упорно игнорировали меня, вообще они органически меня не переваривают за нестандартные выходки. У них несварение желудка при звуках моего имени. Им трудно и сложно, а я вечно путаюсь у них под ногами. Вот они и злятся. При встречах со мной в управлении оперативники изображают бурную радость, мгновенно затухающую при моем исчезновении. А когда я появляюсь на четвертом этаже, оперов начинает тошнить и мутить. Если в епархии убойного отдела промелькнула моя тень, значит, у меня появились новые сногсшибательные идеи, что в корне меняет наши сложные взаимоотношения. Особенно дергается один из сотрудников, самый главный из них – начальник отдела Владимир Федорович Королев. Он нервно крутит головой, словно пытается кого-то увидеть за моей спиной. Там никого нет, это я точно знаю. Сзади белая ровная стена и высматривать в ней нечего, но Королев все равно тупо пялится в эту стену, делая вид, что вникает в суть моего изложения.

– Королев, ты не слушаешь меня? Я же дело говорю! – Я припустила петуха в голосе от возмущения. По коридору гулко разнеслось эхо.

– Слушаю, слушаю вас, товарищ штабная крыса. – Королев перевел взгляд со стены на меня.

Я замаскировала ненавидящий взгляд за очками, гневно сверкнула стеклами, но тут же отлипла от стены, напирая всем телом на Королева.

– Сам такой, клерк от уголовного розыска. Сидишь тут, штаны просиживаешь, уголовные дела изучаешь. Даже в командировки не ездишь. Я сама дело запрошу. Да пошел ты, сам знаешь куда! – и мои каблучки звучно отстучали внутриведомственный скандал.

– Куда ты, Гюльчатай? Я же пошутил, – крикнул Королев мне вдогонку.

Каблучки немедленно прекратили бойкий стук, словно раздумывали, дальше скандалить или пойти все-таки на мировую?

– Ладно, давай мировую! – Я стараюсь говорить веско, передразнивая Королева. – Ты запрашиваешь дело, вникаешь в результаты медицинского исследования, а потом вместе смотрим, что делать. Идет?

– Это будем посмотреть. – Королев играет словами, словно боится потерять мужское достоинство. По-моему, все мужчины нашего управления с утра до ночи озабочены угрозой утраты того самого уникального достоинства. Да на месте оно, на месте.

– Ладно, будем так будем, посмотреть так посмотреть. Идет! – каблучки уверенно застучали по направлению к лифту. Главное, осуществить гениальную идею, а там, там – будем посмотреть! Цитирую Королева. Теперь осталось съездить к экспертам. Беру с собой записку и письма Сухинина, ну, не почтой же отправлять. Идентифицировать почерк довольно сложно, для этого подозреваемый обязан быть живым. Он должен написать много-много букв под диктовку оперативника или следователя. Григорий Сухинин давно на кладбище. Писать диктант некому. К тому же Сухинин – не подозреваемый, а потерпевший. Понятно, что без прописанных под диктовку букв никакой стоящей экспертизы не получится. Записка с мелкими закорючками и письма, написанные больше десяти лет назад, – вот и все, что у меня было в руках. Я везла вещдоки в отдельном пакете, слишком мало для эксперта, но я знаю одного уникального эксперта, ему все по плечу. Это Миша Белкин. Хороший парень. Если его ласково попросить, он что-нибудь наскребет, даже из письма двадцатилетней давности. За эти годы Белкин давно мог стать начальником экспертного управления. За мягкосердечность его все любят, но в должности не повышают, словно на должности начальника интеллигентность не обязательна.

– Миша, ты меня любишь? – Я наспех строю кокетливую улыбку и бросаюсь навстречу Белкину.

У меня есть огромный недостаток – я никогда не звоню заранее, чтобы договориться о встрече. Единственное, что умудряюсь сделать, – изучаю график работы специалистов. Люблю внезапность, она кого хочешь заставит чудеса творить.

– Очень! – Белкин при встречах со мной смущается и предательски краснеет. Миша не ожидал меня увидеть. Покраснение лица означает, что сработал принцип внезапности.

– Миша, говорят, ты женился, – я действую методом шоковой терапии с разбегу. С налету. Принцип внезапности должен согнать смущение с румяного Мишиного лица. Он, несмотря на возраст и стаж, по-прежнему румян и свеж, а все потому, что не курит.

– Да женился, женился я, – смущенно пробормотал Белкин и опустил голову.

Он покраснел еще больше, словно женитьба сотрудника органов приравнивается к совершению должностного преступления.

– Мишка, ты краснеешь, как красная девица. Тебе сколько лет? – Я засмеялась, а ведь приехала с серьезными намерениями. Серьезнее не бывает.

– Столько же, сколько и тебе, – пробормотал вконец смутившийся Белкин, – а ты какая была, такая и осталась.

– А ты хочешь, чтобы я превратилась в седую и косматую старуху?

Надо срочно осваивать пространство. Мне уже понятно, что придется помучиться с экспертизой. Пока объясню в чем дело, часа полтора пройдет. Надо быстрее приводить его в чувство, а как? Применить метод шоковой терапии на практике? Нужно озадачить его какой-нибудь трудноразрешимой задачей, тогда он сразу войдет в рабочее состояние.

– Не хочу, оставайся такой же, – милостиво разрешил Белкин и приобрел обычное настроение.

– Миша, у меня к тебе дело государственной важности, – я старалась говорить шепотом, чтобы придать нашей беседе некую интимность. – Надо сличить почерки и установить, кто написал вот эту вещь, – я бережно достала из конверта замусоленное руками и временем единственное вещественное доказательство. – Это письма десятилетней давности, это записка, найденная на теле того же человека.

– А где направление? – Белкин вытаращил на меня по-детски наивные глаза. Дружба дружбой, а служба службой.

– Миша, ну до чего ты душный! Вот тебе запрос, вот тебе направление. Генерал сам подписал, не поленился. Учти, это поручение самого генерала! Работай, Миша, работай, – я уселась в низенькое креслице возле Белкина и прикрыла глаза. Надо немного потерпеть, пока он присмотрится.

– А что с ним случилось? С трупом, а не с генералом, – Белкин, нацепив лупу, принялся колдовать над письмами.

– Наезд на трассе неустановленным лицом. Есть подозрения, что наезд совершен не случайно. Работай, Белкин.

– А у кого такие подозрения? У тебя одной, что ли? – Белкин он и в Африке Белкин. Не смог удержаться от иронии. Всем известна моя привычка всех и вся подозревать. Что тут поделаешь, почти все опера заражены манией преследования. Это профессиональное заболевание.

– Белкин, ты ошибаешься. Подозревает мой начальник, а с начальством, как ты знаешь, не поспоришь. Работай, Белкин, работай!

Белкин засопел над своим столом. Маленького роста, кругленький, упитанный, с розовыми щечками, Миша всегда напоминал мне поросенка Хрюшу. Так же по-детски наивно задает вопросы и таращит глаза, но за круглыми глазками прячется творческое вдохновение и талант. Я тихо сидела, не шевелясь, в своем креслице, боясь нарушить творческий процесс. «Пусть он поколдует, мешать не буду, – подумала я, стараясь не вникать, что надо будет сделать, если Белкин сможет установить почерк? Если вдруг окажется, что письмо и записка написаны рукой Сухинина? Черт с ним! – шумно выдохнула я вслух. – Будет проблема, буду решать. Зачем ломать голову, если проблемы пока нет».

Я свернулась клубочком и уснула. Сны меня не беспокоили, наверное, мистические явления боятся экспертов и не заглядывают в их края.

– Проснись, замерзнешь, – я очнулась от легкого тычка в спину. Белкин, улыбаясь, накрывал на стол. – Пока ты спала, я уже в магазин сбегал.

– Да ты что! А я ничего не слышала, спала, как ребенок, без сновидений. Зачем ты в магазин бегал? Это я должна тебя угощать, – настала моя очередь краснеть.

Если уж обратился с просьбой к старому товарищу, непременно сбегай в магазин, чтобы угостить коллегу на славу. Так положено по уставу, естественно, неписаному. Автор закона неизвестен. Бездарные потомки утратили славное имя летописца добрых традиций. Белкин, покрываясь румянцем, робко сказал: «Гулька, я же мужчина, за встречу должен проставиться». Я почти умерла от любопытства, но побаивалась спросить о результатах исследования. Если спрошу, нарушу устав того самого автора, имя которого осталось неизвестным. В кабинет неслышно подтянулись сотрудники экспертного управления. Бесплотными тенями, тихо и незаметно, они окружали стол, заставленный едой, пока не оккупировали его окончательно. Белкин возмущенно заорал: «Не трогайте, это не для вас, это для Гульки!» – и куда только румянец подевался. Он еще и орать мастер. Пришлось взять бразды правления в свои руки.

– Коллеги, приступим, а то сейчас Шашунов унюхает своим экспертным носом запах алкоголя и примчится, чтобы разогнать нашу шайку-лейку. Он с экспертов начинал?

– Да, да, – загалдели эксперты, дружно наваливаясь на маринованные огурчики. Сейчас они не боялись никого, ни Шашунова, ни генерала. Что есть начальственный гнев по сравнению с маринованными огурчиками? Сейчас все сметут, надо успеть перекусить, в конце концов, Белкин для меня старался. Я раздвинула каменные спины экспертов и принялась за угощение, ничуть не смущаясь, что поглощение пищи происходит в разгар рабочего дня, в экспертно-криминалистическом управлении среди ведомственных сослуживцев.

– Гуль, покажи пушку, – вдруг пристал Коля Удалец, да, да, у него такая фамилия. Коля Удалец, эксперт, капитан. После неудачи на «Петромебели» я везде бегаю с пистолетом, он придает мне уверенность. Я отцепляю пистолет и даю подержать Удальцу, затем оттаскиваю Белкина в угол и многозначительно спрашиваю: «Миша, ну что? Чей почерк, Сухинина?»

– Нет, это не его почерк. – Белкин поморщил гладкий лоб. Ему не хочется огорчать меня. Почерк в записке неидентичен почерку Сухинина…

– Да ты что! – все мои версии летят к чертям собачьим.

Наверное, это к лучшему. Вдруг раздался сильный хлопок. Я сжалась, с ужасом понимая, что это не хлопок, а выстрел из пистолета «Макаров». Белкин в углу, я спиной к застолью. Страшно обернуться, боюсь, что это новый труп. Веселье стихло. В кабинете наступила мертвая тишина. Мы с Белкиным мумифицировались в углу от страха, но тут в кабинет ворвался сам Шашунов. Он подлетел к столу, затем оглядел бешеным взором всех присутствующих, неожиданно скакнул в угол и резко дернул меня за плечо. Все это эксперты рассказали мне чуть позже, в самом конце приключения. В тот момент я ничего не видела, думала, Шашунов меня побьет. Или убьет. Или обматерит. Но не случилось ни того, ни другого, ни третьего. Когда Шашунов понял, что все живы и здоровы, то уселся за стол и налил себе рюмку коньяка, залпом выпил и ушел. Все это он проделал в молчании. Мы быстро убрали остатки пиршества со стола, вылили остатки злополучного коньяка в раковину. После этого все шумно расхохотались.

– Ты, Удалец, балда, у меня же всегда патрон в патроннике. Ствол нужен для защиты, а не для нападения, это тебе не игрушка, – я поправила кобуру и усмехнулась. – Вот если бы ты замочил кого-нибудь, не ходить бы мне никогда в полковниках.

– А ты, что, полкана получила? – загалдели эксперты.

Очередное звание – тема для нас животрепещущая и болезненная.

– Нет, но собираюсь! – гордо изрекла я, размышляя, будет Шашунов шум поднимать или сделает вид, что ничего не заметил. Наверное, сделает вид, что ничего не произошло. Иначе ему несдобровать, генерал у нас вспыльчивый. Всем известен его шумный характер. Мне достанется на орехи, но и Шашунову отломится еще больше, чем мне. Шум, гам, служебное расследование, взыскания, выговоры и всякие там служебные несоответствия.

– Сегодня кто у вас дежурит от руководства? – на всякий случай поинтересовалась я.

– Шашунов! – хором выдохнули эксперты, поглядывая в раковину и вдыхая ароматный запах.

Сожаление от содеянного в результате психологического шока охватило всю компанию. Зачем вылили коньяк в раковину? Ненормальные же люди, да где это видано? Примерно такого содержания вопросы запечатлелись на их лицах.

– Белкин, официальное заключение пришлешь по почте, – я помахала на прощание ручкой, издала боевой клич команчей и исчезла из поля зрения ЭКУ, словно это была не я, а кто-то другой.

Как это могло случиться? А если бы застрелили кого-нибудь нечаянно? Господи, неужели пронесло стороной? Экая неприятность. Всем неприятностям неприятность! Бедный Шашунов, при встречах со мной он и без этого случая покрывался трупными пятнами от страха, теперь будет избегать меня за километр. На этой мысли я споткнулась. Даже не заметила, как добралась до пункта назначения. Я стояла перед дубовой дверью. Она тяжелая и огромная. И это дверь нашего управления.

11

«Совесть – категория этическая», – любил говаривать один из моих бывших начальников, давая понять сотрудникам, что можно обойтись и без оной. Лично меня совесть мучает постоянно, совсем как сейчас. Как только представлю последствия неразумного поступка, тут же совесть просыпается и начинает грызть меня, как глист-солитер. Вообще-то, я не знаю, как грызет внутренности глист-солитер, но моя совесть представляет осязаемую субстанцию. Она грызет, сосет, заставляет страдать, короче, постоянно мучает меня. В такие периоды моей жизни я становлюсь на редкость сговорчивой и покладистой. Заглядываю начальникам в глаза, вспоминая, сколько раз им попадало из-за меня, бегаю, как оглашенная, стараясь безупречно выполнить самые ответственные поручения. Коридоры управления раздвигаются, коллеги уступают мне дорогу, едва завидев издали. Канцелярия управления оглашается моими возгласами каждые полчаса, а она находится на первом этаже, а я на пятом. И так весь день, вместе с совестью-солитером ношусь, пока не вы́бегаю все мои муки. К вечеру становится ясно, что день прожит не зря, мною сделан блок работы примерно на месяц вперед, начальники уже гордятся мной, и тогда совесть уползает в свою нору, а где она там прячется до поры до времени, даже и не знаю. Бывает, конечно, желание найти то загадочное место, отыскать мучительницу-совесть и взять ее в свои руки, чтобы не она мной управляла, а я ею.

Даже за свой рабочий стол присаживаюсь скромно, не как обычно, по-хозяйски, а бочком, словно не заработала себе рабочее место. Вот и сейчас включила компьютер и заплясала пальцами по клавиатуре. Если подготовлю аналитическую справку к вечеру, есть надежда, что совесть заползет в свою норку. Юрия Григорьевича в кабинете нет, Виктор Владимирович тоже отсутствует. Я открыла шкаф, точно, шинелей нет, оба на выезде. Ах, да, очередное убийство. Лампочка на карте с монотонным подвываньем излучает сигналы бедствия: «SOS», спасите наши души. Жаль, жаль, ведь чаще всего мы выезжаем, когда спасать уже некого. Я ловко подпрыгнула и нажала на кнопку. На этот раз сработало. Лампочка перестала вопить. Смешно, но Виктор Владимирович и Юрий Григорьевич могут спокойно работать при этой лампочке, не замечая, что она воет уже несколько дней. Я же не могу слышать никаких сигналов бедствия, мне хочется, чтобы жизнь всех радовала и приносила одно лишь счастье. Так уж я устроена. У меня восприимчивая душа. Люди с подобным мироощущением пытаются отдалиться от людей, а я восемнадцать лет нахожусь на службе в органах в самой гуще кипучей жизни. Всегда среди людей, и службы мне все эти годы доставались самые трудные. Так уж получилось.