Опер любит розы и одиночество

– Да так, – неопределенно хмыкнул Линчук, – на дороге нашел.

– Что-то я не встречала на дорогах отварную картошку. Еще теплая. Везет же тебе, – сказала я и подумала, что, слава богу, у меня не паранойя. Мои подозрения подтвердились. Снабдить ментов продуктами глубокой ночью могут только местные бандиты.

– Плохо ищешь, – констатировал Линчук, по-хозяйски оглядывая стол, вдруг забыл что-нибудь важное. – Ешь давай, картошку и зелень Иннокентий Игнатьевич принес. Он в дежурной части сидит и тебя ждет. Переживает из-за Игоря.

– Господи, вот не спится старому хрычу! – невольно вырвалось у меня. Аппетит сразу пропал, и я с грустью посмотрела на стол. Есть вообще расхотелось. В целом и в частности еда мне разонравилась. Лучше бы Миша с бандитами договорился. Дедовская стряпня встала поперек горла.

– Ты доживи до его лет, тогда и будешь решать, когда тебе спать, а когда волноваться, – Линчук подвинул мне чашку с чаем. – Курицу доедай, жалко выкидывать. До завтра испортится.

В его голосе зазвенело мужское начало. У моих коллег часто прорезается командирский тон. Едва кто-нибудь из них повышает на меня голос, как я тут же ехидно осведомляюсь: «Что, мужское начало проснулось?» Но в этот раз мне не до споров и дискуссий, и уж точно не до ехидства.

– Слушаюсь, товарищ начальник! – я послушно доела кусок курицы. Сразу захотелось жить, думать и действовать.

– Прикалываешься? – спросил Линчук. Миша тоже параноик. Он вечно всех подозревает в измене Родине, ни больше ни меньше.

– Нет-нет, что ты? Позови деда, а сам смени следака, пусть перекусит. И Игоря накормить надо, а то у него все силы ушли на истерику, – крикнула я вдогонку Линчуку.

Следователь, измученный процессуальными сомнениями, молча уничтожал остатки курицы, в это время Иннокентий Игнатьевич терзал меня своими коварными вопросами.

– Ему ведь плохо? Плохо, да? Нет, нам надо отпустить Игоря, – огорошил он меня, усаживаясь на колченогий стул.

– С чего бы это? – спросила я.

– Вдруг он не виноват, зачем безвинного человека в тюрьме держать. – Иннокентий Игнатьевич заметно нервничал, его руки тряслись, и он все складывал их на коленях, стараясь унять дрожь в теле.

– Иннокентий Игнатьевич, – прикрикнула я на него, – вы, видимо, решили, что мы тут в игрушки играем? Захотели – человека в тюрьму, точнее, в изолятор временного содержания, поместили? Расхотели-пожалели – отпустили? Вы когда жалобы свои катаете, о чем думаете? Вы же министру внутренних дел жалуетесь! Это же вам не начальник ЖЭКа! Вот перед вами следователь, он целую ночь тут обретается, а ему с утра на службу. А медаль не дадут за бессонную ночь. Он что, сам себе враг? Нет, он себе не враг, – сказала я совершенно спокойным голосом.

– А у меня сердце болит, – сказал Иннокентий Игнатьевич.

– Зато у меня оно из асфальта. Вот нисколько не болит. Ни капельки. Можно подумать, у меня совсем нет сердца. Сижу тут, чай пью, курицу ем, картошечку вашу отварную. А что, плохо ли? Очень романтично! Идите уже, Иннокентий Игнатьевич, отдыхайте и не мешайте нам работать, идите-идите, вам поспать надо. Придет время, мы во всем разберемся и дадим вам ответ. В письменном виде, с подписью министра и с государственной печатью.

Гордый старик молча ушел, оставив после себя ощущение всеобщей разобщенности. Мы никогда не поймем друг друга. Каждый бьется с жизнью в одиночку, а жизнь – кирпичная стена. Бьемся-бьемся лбами в стену, а сами вдребезги. А вот стенам хоть бы хны.

– Как он? – спросила я у сосредоточенно жующего следователя. – Игорь как себя ведет?

– Молчит. Иногда кричит, что не виноват. Его подруга говорит, что на момент наезда его не было в городе, он в Питере болтался, – следователь шумно отхлебнул остывший чай. От смачного хлебка у меня заскребло под ложечкой. «Он всегда так прихлебывает, у него привычка такая, а его жена все терпит, не то, что я, слышать не могу, как прихлебывают!», – мысленно разозлилась я. Есть такое неврологическое нарушение, называется мизофония. Это когда человека раздражает, как другой человек пьет чай, ест суп, и не дай бог, при этом чавкнет или случайно начнет сербать. Совсем недавно мизофонию перевели в разряд психиатрических заболеваний. Вот и думай тут, как замуж выходить. Муж как начнет сербать при тебе щи. И все! Полный швах!

– Кто это может подтвердить?

– Только он. Больше никто. Но Игорь замкнулся, ни с кем не хочет говорить.

– Тогда идите домой, выспитесь, а с утра приступим, – невозможно выдержать его шумное прихлебывание, видимо, нервы у меня совсем расшатались. – Идите-идите уже…

«И нам с Мишей надо выспаться», – это я уже мысленно и решительно поднялась со стула.

Лишь на исходе третьих суток Игорь заговорил. Оставалось лишь удивляться его вполне связной речи. Отец Игоря, внимательно наблюдавший за допросом, хранил ледяное молчание. Во избежание лишних жалоб я решила работать с Игорем в присутствии его отца и адвоката. В коридоре сидел нахохлившийся Иннокентий Игнатьевич. Он давно простил Игорю все его прегрешения и сейчас «болел» за него, испытывая угрызения совести. Дед уже жаждал освобождения ненавистного ему прежде парня. Игоря не было в городе в момент ДТП. Его брат подтвердил алиби. Отец дал показания под протокол, что в гараже автобазы никогда не было «Волги» с номером, начинающимся с числа 40. Свидетели отреклись от своих показаний. Никто из них не был на трассе в ту ночь. Они не видели, что в «Волге» находился Игорь. Удача вновь ловко увернулась от меня, отмахнувшись, как от назойливой мухи.

– Дед, – по-свойски обратилась я к Иннокентию Игнатьевичу, боясь перепутать его отчество, – дед, извини, но больше мы ничего сделать не можем. Как видишь, и у нас бывает непруха.

– Да, да, я все понимаю! – Иннокентий Игнатьевич быстро-быстро заморгал глазами, и по морщинистым щекам покатились слезы. – Я понимаю. Гришу не вернешь. И я не хочу, чтобы другие безвинные люди пострадали.

– Да этому Игорю только на пользу испытания, меньше истерить будет, – отмахнулась я, – и люди перестанут травить его слухами. Вся семья страдала от сплетен и надуманных обвинений. Теперь он чист перед народом. Кто теперь сможет сказать, что Игорь виноват? Никто! Хоть в этом наша работа оказалась полезной. Дед, успокойся. Ну, сходи в церковь, помолись. Только не трави мне душу. Это ведь трасса! Кто угодно мог мчаться на бешеной скорости. Сейчас время ушло, установить виновника аварии невозможно. Надо смириться.

– Дочка, да как смириться-то? Спать не могу, есть не могу. Жить не могу. – Иннокентий Игнатьевич закрыл лицо руками.

– Надо жить, дед, надо. Не греши перед богом. Еще жалобы писать будешь?

– Нет, дочка, больше не буду. И министру своему скажи, что больше ни строчки не напишу.

– А-а, – засмеялась я, взглянув на Линчука, – министр высоко и далеко, до него нам не дотянуться. Он в Москве. Иннокентий Игнатьевич, если совсем невмоготу будет, пишите, куда хотите, хоть президенту. Вот вам мой телефон, звоните или сразу приезжайте в управление. Только не мучайте себя. И меня заодно. Вы и так сделали все, что могли. И мы тоже.

В машине мы молчали и тихо ненавидели друг друга. Линчук попытался уснуть, удобно устроившись на заднем сиденье. Я занялась делом, принявшись подсчитывать свои грехи. Подсчитала и ужаснулась. Как много у меня грехов. Вокруг меня пустыня. Рядом никого. Придется выстраивать другую схему житейских взаимоотношений, но что-либо менять в себе не хочется. Мне лень, но надо. После принятия глобального решения я крепко уснула. И ничего-то мне не приснилось.

4

Стол Юрия Григорьевича пугал своей пустотой, наверное, начальник на утреннем оперативном совещании. Я уселась за компьютер и долго возилась с какими-то бумагами. Наконец-то включила монитор и увидела неоконченный доклад, застывший ровно на середине, как желейная масса. Странно, но в мое отсутствие он совсем не увеличился в объеме. Буквы сливались в сплошную строку с мерцающими точками. Голова зазвенела от пустоты, совсем, как начальнический стол.

– Гюзель Аркадьевна, хочу сообщить, что вам объявлено взыскание! – громогласно заявил Юрий Григорьевич, влетая в кабинет. – Почему не позвонили, не доложили о результатах? Я готов выслушать ваши объяснения.

Объяснять было нечего. Задание я не выполнила. Субординацию нарушила. Доклад не сделала. Я уткнулась в монитор, соображая, как бы половчее выкрутиться из ситуации. Рапорт о проделанной работе лежал у Юрия Григорьевича на столе. Он несколько раз прочитал его и негромко сказал: «Жаль, что вы ничего не сделали. Я был уверен, что справитесь».

«Почему он так хочет выслужиться? Победная реляция перед министром для него так важна? Ведь дело выеденного яйца не стоит», – думала я, злясь на себя, Юрия Григорьевича и на весь мир вдогонку.

– На трассе произошло обычное ДТП. Товарищ полковник, почему вы так уверены, что гибель Сухинина имеет криминальную окраску?

– Это вы мне должны объяснить! Вы. Мне. А не я вам. Каким образом записка попала в руки деду? Вы не выполнили задание! Срочно распечатайте докладную записку.

– Она еще не готова, – сказала я.

Вместо слов из меня вылетел какой-то шелест. Или лепет. Да. Детский лепет. Стыдно. Господи, как стыдно. Голова почти упала вниз от позора. О, как я хочу на пенсию!

– Меня это не интересует. Через полчаса я должен отнести доклад на ознакомление к генералу.

– Я не успею. У меня не получается. – Вместо нормальных слов из меня вылезает занудное нытье.

– Доклад должен быть у меня на столе через полчаса! – Юрий Григорьевич погрузился в работу. В кабинете наступила мертвая тишина, прерываемая монотонным гуденьем монитора. Я беззвучно выругалась и принялась за работу. Наш отдел размещается в огромном кабинете с картой во всю стену. На карте четко прорисовываются районы Санкт-Петербурга с названиями самых маленьких улочек и переулков, и Ленинградской области со всеми мелкими ручейками и речушками. Нигде и никогда раньше я не встречала такой огромной карты. Карта весело перемигивается огоньками разноцветных лампочек в период стабильной оперативной обстановки в нашем городе. Когда какая-нибудь лампочка начинает звенеть и моргать, это означает, что в городе или области орудуют преступники. Срочно требуется квалифицированная помощь. Тогда в управлении начинается трам-тарарам. Сотрудники бегут на выход, к машинам, с автоматами наперевес. Людям нужна наша помощь!

Я с силой стучала по клавишам, не вникая в текст. За полчаса мне нужно подготовить доклад. Обычно я изобретаю подобный за две недели. В этом деле требуется сноровка, выдержка, талант и уникальные способности. Особыми талантами я не страдаю, уникальные способности отсутствуют, да и с выдержкой не дотягиваю до стандарта. Одна сноровка осталась. Я злилась на Юрия Григорьевича. Хоть бы одно слово похвалы или утешения сказал! Нет, похвалу я еще не заработала. А насчет утешения… Кто готов утешить подполковника в юбке и с пистолетом? Есть желающие? Понятно, желающих нет.

Пустой доклад. Ничего в нем нет. Только сухие факты. Григорий Сухинин, 33 лет от роду, не женатый, работающий водителем на крупной фирме «Петромебель», сбит неустановленной машиной на трассе Новгород – Москва – Санкт-Петербург. В Петербурге проживал на съемной квартире на улице Кирочной, бывшей Салтыкова-Щедрина, один, друзей не было. Записано со слов любящего деда, Иннокентия Игнатьевича, 82 лет от роду. Хорошая компания, Иннокентий Игнатьевич и я, подполковник Юмашева, вернувшаяся из командировки с пустыми руками. Еще на столе начальника отдела лежала расписка Иннокентия Игнатьевича, что он удовлетворен работой комиссии и больше не будет жаловаться в высшие инстанции. А я-то думала, что обрадую Юрия Григорьевича, но он что-то совсем расстроился. Мои пальцы стремительно летали по клавиатуре. Я робко выглянула из-за монитора. Юрий Григорьевич что-то сосредоточенно писал, высунув кончик языка. Еще одна вредная привычка. Мужчина пятидесяти лет от роду не имеет права писать с высунутым языком. «Тоже мне, полковник, – фыркнула я, продолжая летать пальцами по клавишам. – Вам нужен доклад, товарищ полковник? Вы его получите ровно через полчаса! Их есть у меня».

Вскоре я положила распечатанный доклад на стол Юрия Григорьевича, после чего долго сидела в подсобке, тупо глядя на чашку с горячим чаем, и судорожно соображая, как бы улизнуть с работы пораньше, но потом подумала, что нет смысла сбегать. Идти мне некуда, ну не дома же сидеть. Что я буду делать дома? На кухне торчать. Открывать-закрывать дверцу холодильника. Это издержки одинокой жизни. Даже чаю не хочется. Кстати вспомнились странные знаки на записке: изум, руб, топ. А если это не изюм, рубль и уж точно не топ-модель? Надо посмотреть в словаре все слова, начинающие с изум… Да. Есть. Это, конечно, изумруд! Тогда «топ» – это топаз, что ли? «Руб» – рубин? Да. Точно. Рубин, топаз и изумруд. А что такое «калиф»? Таких камней нет в природе, есть только калифы на час. Да ладно, разберусь. Надо доказать полковнику свою лояльность. Только доказывать надо молча, без лишних слов и истерики. Откуда у водителя мебельной фирмы могла взяться записка с сокращенными названиями драгоценных камней? Интуиция у полковника железная. Юрий Григорьевич с самого начала был уверен, что это вовсе не ДТП, а кровавая криминальная разборка. Приемник оглушал краткими сводками новостей. Я прислушалась: «21 января в “Ленэкспо” открывается выставка: “Петербург – салон роскоши”». Интересно, там что, бриллианты валяются прямо под ногами? Оказывается, в нашем городе существует место с рассыпанными по земле сокровищами, а я сижу в подсобке и тихо давлюсь остывшим чаем. Лучше отбыть на выставку роскоши, чем отгадывать кроссворды со словарем в руках. Все брошу и поеду искать салон роскоши, как ищут землю обетованную. Может быть, узнаю секрет записки, найденной в кармане мертвого водителя. Далеко ходить не надо. Это не за тридевять земель, и не в тридевятом царстве. Всего лишь прогуляться в «Ленэкспо». Ехать недалеко. Зато разгадаю ребус с диковинными камнями. Докладная записка прошла первый тест.

Я выглянула из подсобки, в кабинете было пусто. Начальник ушел на доклад. Как бы удачно смыться из управления, чтобы не встретить никого из заинтересованных лиц. Не забыть бы предупредить дежурного, а то объявят во всероссийский розыск. Я закуталась в пальто, надвинула на глаза берет (чтобы не так стыдно было), и мелкими шажками побрела к выходу, считая по дороге этажи: пятый – пусто, четвертый – пусто, третий – пусто, второй – нет, не пронесло. Навстречу мне приближался Юрий Григорьевич. Что-то полковник слишком быстро управился. Либо мой доклад слишком хорош, либо настроение у генерала никудышное. Я спряталась за стену лифта, сгорая от стыда. Совсем как в школе, точно так же я сгорала от смущения, сбегая с последних уроков. Полковник промчался мимо меня, мимо лифта (он никогда не ездит на лифте, полагая, что быстрее домчится на своих двоих), оставив после себя ощущение нескончаемой работы. В его присутствии мне кажется, если я выйду хотя бы на полчаса из управления, жизнь в городе мгновенно прекратится, сразу начнутся беспорядки, несанкционированные митинги и забастовки, вылазки нацболов, иноагентов, антиглобалистов, скинхедов, перестрелки и всякие другие безобразия. Когда уже выйду из здания, то ощущение пропадает, потому что понимаю – мое отсутствие или присутствие ничего не решает. Все мы – всего лишь винтики в системе. Я благополучно миновала второй и первый этаж, прошла дежурный пост – и одновременно победила чувство стыда за свое позорное бегство. Через пять минут вышла на Суворовский проспект. Если сесть на проходящую маршрутку, то уже через сорок минут, если нет пробок в городе, можно оказаться в «Ленэкспо», и тогда прощай-прощай уныние и тоска. На выставке заявлен загадочный салон роскоши, а это – другой угол зрения, иное мироощущение. Сколько людей, столько мнений. Я вижу в городе сплошные неудобства: грязь, гололед, жижу и копоть, разрушающиеся здания, подвалы, залитые водой, а кто-то другой, с тем самым иным мироощущением, повсюду видит роскошь, рассыпанные на земле бриллианты и небо в алмазах. Откуда берется оно – это иное мироощущение? Ниоткуда. Все люди притворяются. Иного мироощущения нет. Они придумывают себе забавы и салоны роскоши, чтобы не так тошно жить было на белом свете. С этими мыслями я шагнула в вестибюль выставочного павильона. Мне сразу преградили дорогу два охранника в кожаных тужурках и сторожиха в толстом ватнике.

– Ваш билет! – властно потребовали они в три голоса. От наглого многоголосья заложило в ушах.

– А зачем вам билет? В салон роскоши бесплатно должны пускать, – наивно предположила я, но оказалась не права, предположение обошлось мне ровно в тысячу рублей. Теперь-то я знаю, сколько стоит пропуск в рай.

5

В восьмом павильоне витали ароматы дорогих духов, сверкали драгоценные камни, пламенея мистическими языками пещерных огней. В выставочном зале красовалась продукция всех ювелирных салонов России. «Так вот почему «салон роскоши!» – ахнула я, подбегая то к одному вернисажу, то к другому. Вокруг: шик, блеск, красота. Терпеть не могу украшения, но собранные в одном месте, драгоценные камни имеют свойство притягивать к себе взоры даже завзятых пессимистов. «Русские самоцветы», «Российские рубины», «Салон роскоши»: яркие и блестящие названия манили к себе, зазывали, обещая другую, незнакомую и райскую жизнь. Торгующие предприятия устраивали розыгрыши и лотереи. В толпу жаждущих получить хоть что-то задарма вписалась и я, имевшая в кошельке несколько сторублевок, как раз на маршрутное такси до дома. «Вдруг я что-нибудь выиграю», – наивно подумала я, загоревшаяся вдруг желанием выиграть сразу миллион. Как в сказке: «Хочу быть столбовою дворянкой!» Небрежным жестом взяла анкету и заполнила какие-то цифры.

– Барышня! – окликнули сзади. Я оглянулась, рядом со мной никого, чуть поодаль дама в норковом манто. Ей давно перевалило за определенное количество лет, судя по толстому слою макияжа на фарфоровом лице.

– Барышня! Это я вам, – меня схватил за руку администратор, – вы выиграли. Держите! – он торжественно вручил мне какой-то журнал.

– Что это? – я отдернула руку. Вообще-то, я не игрок по природе и не верю в добрые выигрыши. Если приходится участвовать в чужих играх, стараюсь играть по правилам, но своим правилам, не навязанным. Журнал упал на пол. Выставка «Российские рубины». Огромные буквы золочено сияли на обложке журнала.

– Это ваш выигрыш, панорама нашей выставки. – Администратор, юркий, больше похожий на молодого угря, чем на административного работника, поднял журнал с полу и сунул его мне под руку.

– Буклет, что ли? – Я прижала журнал к боку, но он все норовил выскользнуть из-под мышки.

– Если хотите, пусть будет буклет, – гордо произнес администратор, извиваясь надо мной угрем.

«Совсем как пиявка», – подумала я и повела носом. Привычка у меня такая, все на нюх определяю.

– Вам крупно повезло, – добавил администратор-пиявка.

– Вы бы лучше мне какой-нибудь бриллиант подарили. А то буклет какой-то, зачем он мне? – Я повозила рукавом, пытаясь закрепить журнал.

– В следующий раз, если вы примете участие в розыгрыше, вы получите вот это, – администратор метнулся к прилавку и достал роскошную книгу в темной суперобложке с золотыми буквами «Российские рубины».

– Следующего раза не будет! – крикнула я и шагнула к выходу. В раю хорошо, а на работе лучше. Перед глазами возникла гневная физиономия Юрия Григорьевича. Он уже обыскал все здание управления и наверняка принялся за другие маршруты и координаты. Если не приеду вовремя, полковник поднимет всех по тревоге. Ничего, изучу каталог выставки на рабочем месте. Так будет спокойнее и мне, и начальству!

6

До управления доехала благополучно, к моему служебному счастью, пробок не было. Прошмыгнула тенью мимо дежурного, заклиная, хоть бы ничего не заметил. Тени исчезают вовремя. И на этажах никого. И в управлении пусто. Будто все вымерли мне на радость. Я угрем проскользнула за монитор, уселась и обрадовалась, словно целый век здесь сижу. А где же Юрий Григорьевич? Стол начальника желтел пустым полем, вообще-то, он никогда не оставляет документы на столе. С лейтенантских лет полковник соблюдает режим секретности. Все в сейфе, все под замком, под гербовой печатью. Карта уныло завывала и моргала красноватой лампочкой, словно у нас Новый год, а у нас совсем не Новый год. Завыванье лампочки означает, что в городе кого-то грохнули, завалили, замочили, то есть убили человека, насильственно лишив его жизни. «Самое ценное у человека – это его жизнь», – подумала я, с трудом дотягиваясь до кнопки.

Если кнопку отключить вовремя, карта перестанет выть, если упустишь время, лампочка заморгается еще на неделю, чередуя подмигиванье с элементами завыванья. Кажется, на сей раз время безнадежно упущено. Теперь целую неделю придется жить в состоянии непреходящей тревоги.

По всей видимости, Юрий Григорьевич выехал на происшествие, вернется злой и нервный. Надо заранее провести аутотренинг по сохранению самообладания. Что бы такого сделать? Ах, да… Необходимо исправить докладную записку, изобразив бурную деятельность. А как же каталог? Ничего страшного, подождет. Каталог салона роскоши придется изучать вечером. Может быть, придут на ум новые идеи по поводу странной записки Гриши Сухинина.

– Гюзель Аркадьевна, где вы так долго прохлаждались? Я вас обыскался, – полковник материализовался в кабинете, словно джинн из бутылки. Я и не заметила, как он входил в кабинет. Невиданная энергия у полковника, он даже стены умеет раздвигать.

– А вы где были, Юрий Григорьевич? Я сижу тут, вся в работе, упахалась вся, вспотела аж, – я сделала робкую попытку отразить натиск старшего начальствующего состава. Попытка, кажется, удалась.

– Где я был? – вопросом на вопрос отвечает полковник и как-то странно посмотрел на меня, охватывая взглядом мой живот, грудь, всю целиком.

Я сжалась в комок, пытаясь уйти от настырного, ощупывающего взгляда. Очень странный взгляд. До сих пор полковник не был замечен в психических отклонениях, по крайней мере, до этой минуты.

– Я был в одной квартире. Там женщину убили. Астенического телосложения. Возраст такой же, как у вас. У нее распорот живот, вот отсюда и до сюда, – Юрий Григорьевич провел рукой по кителю, демонстрируя разрез у женщины, – и знаете, Гюзель Аркадьевна, что я заметил?

– Что, Юрий Григорьевич, вы заметили? – мне захотелось отвернуться. Спрятаться бы где-нибудь! Иногда я бываю слишком слабонервной. Я не люблю физиологические подробности. А ведь многие уверены, что у меня вместо сердца кусок асфальта.

– У нее в животе толстый слой жира, очень толстый, – Юрий Григорьевич внимательно вглядывается в меня, видимо, хочет испытать на прочность. Полковник решил проверить, как чувствуют себя дамочки, когда им демонстрируют действия убийцы-маньяка?

– Убийство на сексуальной почве? – прищуриваюсь я, исподволь передразнивая полковника. Никого не должно интересовать, что у меня внутри: тонкости, чувства, эмоции, пласты жира… Главное, никогда не показывать виду, что ты не можешь выносить всякие человеческие мерзости.

– А у вас в голове только один мотив – сексуальный! – Юрий Григорьевич махнул рукой и потерял ко мне всякий интерес.

Он подпрыгнул и дотянулся до кнопки. Лампочка погасла и включилась снова. Теперь она светится ровным нежно-розовым цветом, совсем как в новогоднюю ночь. Не понимаю, почему эта кнопка так высоко, наверное, чтобы только я одна не могла до нее дотянуться.

– Кто эта женщина? – Мне не нравится, как я разговариваю с начальством.

Очень хочется вернуть старые добрые дни. Как хорошо нам работалось до Тихвинской командировки.

– Клава. – Юрий Григорьевич задумчиво уставился в телевизор. «Наверное, переваривает увиденное. Все мужчины – маньяки!», – со злостью подумала я.

– Почему – Клава? – спросила я.

Мой голос натянулся, как струна, готовая лопнуть. Имя Клава для меня – вечный прикол. Клава она всегда Клава. В любой ситуации. Я не имею в виду Клаудиа Шиффер. И Клаудиа Кардинале.

– Клавдия Михайловна Николаева. Женщину так звали. Одинокая женщина, сорок лет, любовников не имела, в браке не состояла, детей тоже нет. Судя по всему, убийцу она знала, впустила в квартиру, отключила сигнализацию. Они выпивали, на столе две рюмки, пустая бутылка из-под джина. Клавдия лежала на кровати, видимо, уже уснула, в это время ей располосовали брюшную полость.

– А кто? Если мужа нет, любовников нет. Кому понадобилось разрезать на части одинокую женщину? – любопытно было бы узнать, почему женщину убили.

– В квартире все вещи целы, ценности, деньги, много денег, аппаратура, шубы, все на месте, – полковник настойчиво изучал ведущую модной телепрограммы. Он явно рассматривает тонкости женского телосложения. Нет, чтобы обсудить со мной все детали преступления.