Опер любит розы и одиночество

Я решила не звонить Коровкиной. Ведь только перепугаю женщину. Она разволнуется, перенервничает. Лучше нагряну-ка я неожиданно. Я ведь и за скорую помощь сойду. Если давление поднимется – опущу. Сердце разболится – вылечу. Нет, внезапность – самый лучший метод. Мы посидим с Коровкиной и потолкуем. Никто нам не сможет помешать. Поеду вечером. Сейчас надо отыскать Славу Резника и озадачить его поручением. Слава Резник не только уникальная личность, он еще и хороший товарищ, отличный сотрудник и классный оперативник. Наконец, просто красивый парень!

Когда-то я предложила Резнику создать программу по другому принципу, нежели те, которыми мы пользовались. Долго ему втолковывала, зачем мне нужна новая программа, пока Слава не принес первую распечатку. В Славиной программе номера телефонов, адреса, фамилии, имена, клички, словечки из преступного жаргона перемешались в солянку, и машина выдала уникальный результат. Через пять минут с зависаниями она грубо выплевывала небольшую объективку на любую интересующую нас фамилию или адрес. Резник вбивал в программу все, что прочитывал и изучал в течение недели. Его стол был завален газетами и журналами, Слава перелистывал глянцевые страницы, выискивая интересную информацию, трудясь в гордом одиночестве, и он был уверен, что его интеллектуальный труд требует вдумчивости и сосредоточенности.

Я встретила его в столовой. Слава стоял в глубоком раздумье у стойки бара и разглядывал содержимое буфета. Содержимое не радовало выбором. Резник уныло водил очками по полупустым полкам, видимо, считая, что все самое вкусное уже съели или он проглядел.

– Резник, именно вы мне нужны! – я переключила его внимание с тарелок на меня.

Слава – интеллигентный молодой мужчина. Окончил два высших учебных заведения. И бесчисленное количество разных курсов. Мне неловко обращаться к нему на «ты».

– Слушаю вас, Гюзель Аркадьевна, – он обрадовался и забыл про обед.

– Давайте по кофейку выпьем, я угощаю, – я вытащила огромный кошелек, больше похожий на портмоне или рюкзачок. Кошелек настолько пузат и толст, что служит мне косметичкой, которую я обычно таскаю с собой на «всякий пожарный случай». Деньгами в нем не пахнет, зато он благоухает парфюмерией и духами.

– Нет, что вы, Гюзель Аркадьевна, это я вас угощаю, – Резник галантен, как никогда. Он вежливо кивает буфетчице, и мы получаем по две огромных чашки черного кофе.

Я знаю, что мне и моим друзьям буфетчица не жалеет живительных зерен и сыплет кофе по самую макушку. Кофе получается крепким и вкусным. Коллеги завистливо косятся на нас, не все удостаиваются особых привилегий. Буфетчица питает ко мне особые симпатии: жарит котлетки, яичницу, чтобы я, не дай бог, не испортила желудок казенной пищей. Симпатию буфетчицы, и все сопряженные с этой симпатией привилегии и дары, я принимаю с видом жрицы древнеегипетского храма. Отчего же не принять, коли они сами сыплются.

– Слава, съездите в одну мебельную корпорацию. Нужно взять список работников в отделе кадров. Я уже договорилась, там все готово к вашему приезду. Почему обращаюсь к вам? У вас есть гениальное качество – вы сумеете отыскать в корпорации массу нужных нам документов. Дело интересное, его расследуют убойщики во главе с прокуратурой, а я вписалась потому, что дед потерпевшего накатал жалобу министру. Теперь дело на контроле у министра, и по инструкции наш отдел должен отсмотреть процесс расследования вплоть до его окончания. Слава, вы понимаете, что нужно сделать?

– Понимаю, Гюзель Аркадьевна, – Резник отпил глоток кофе. Он не прихлебнул, не причмокнул, и даже не присвистнул, отпил глоток вполне интеллигентно, не фырча и не отдуваясь, и даже не булькая горлом. Слава Резник получил хорошее домашнее воспитание. «Ему бы в дипломатах служить, а не в городском управлении внутренних дел», – невольно подумала я, глядя на Славины губы, на них не осталось даже пятнышка от черного, как уголь, напитка. – Вы хотите раскрыть преступление и отчитаться перед министром, разумеется, лично. – Резник посмотрел на меня ясными глазами из-под сползших на переносицу очков. Я даже ойкнула, вот вам и хваленая интеллигентность. Теперь я понимаю, почему Слава Резник – не дипломат, а сотрудник органов внутренних дел.

– Слава, все доклады и отчеты далеко впереди. Пока на горизонте ничего не видно. Сплошной туман. – Неожиданно я прикрикнула, чем сильно испугала буфетчицу. Она перегнулась из-за стойки, рассматривая нас с Резником. Женщине стало интересно, что это сотрудники ругаются за чашкой кофе, словно молодожены после медового месяца. – Любое преступление должно быть раскрыто, – спокойно продолжила я, с улыбкой кивнув буфетчице. У нас все в порядке. Женщина порадовалась нашему с Резником мирному сосуществованию и исчезла за стойкой бара. – А кто раскроет, тому и хвала будет. Резник, вы поедете в корпорацию? – Я резко отодвинула пустую чашку. Кофе выпит, было вкусно, пора приниматься за дело.

– Когда ехать? – Резник поправил сползшие очки и вскочил из-за стола. Как всегда подтянут, как всегда готов к труду и обороне. «Нет, пожалуй, ему не служить в министерстве иностранных дел, он наш, до мозга костей! – я невольно загляделась на Резника. – Побольше бы таких сотрудников. С таким и в разведку пойти не страшно».

– Как это когда? – вслух переспросила я. – Сейчас! К вечеру жду с информацией.

14

Минут сорок я томилась в электричке метрополитена. Душный, прогорклый воздух проник в легкие и сморил меня. Я задремала, поэтому так и не додумала основную, тревожащую меня мысль: почему преуспевающие женщины живут на Ленинском проспекте? Отчего бы им, красивым и благополучным, не селиться ближе к нашему управлению, так всем спокойнее, и нам, сотрудникам, удобнее. Жили бы мы рядом, и виделись чаще, может быть, и неприятностей случалось бы меньше, ведь рукой же подать.

Когда передо мной вырос роскошный дом по другую сторону от универсама «Аякс», я мгновенно изменила точку зрения. Пусть, пусть все преуспевающие женщины живут в таких домах, здесь, наверное, не протекает крыша, не заливает горячей водой подвалы, не бегают взбесившиеся крысы, не гаснет в самое неподходящее время электрическое освещение. Здесь люди не дерутся, не убивают друг друга, не скандалят, а живут и благоденствуют, как в «Городе Солнца». Фантастический рай, сказка, островок благополучия в разрушающемся городе. Красивым и преуспевающим сам бог назначил место проживания. Фата Моргана! Я помучила кнопку домофона, но он упрямо безмолвствовал. Неожиданно дверь подъезда отворилась, и на улицу выбежал мальчик с догом, бережно обогнув собаку-гору, я шустро шмыгнула в открытую дверь. Лифт бесшумно пролетел несколько этажей, я вышла на восьмом. Лестничная площадка сверкала чистотой и опрятностью. Кругом все сияет. Порядок, чистота и благонравность. Приятно выйти на восьмом этаже многонаселенного дома и полюбоваться пышными растениями, чувствуешь себя, как в оранжерее. Я присела на корточки и приготовилась ждать, предварительно посмотрев на часы. Интересно, вовремя придет сегодня Людмила Борисовна или припозднится? Дверцы лифта бесшумно открылись, и на площадку ступила высокая нога в длинном ботфорте, затем появился второй ботфорт, вслед за ним блеснул яркий голубой плащ, сияющий перламутром, и за ним образовалась буйная грива пышных волос. Лицо незнакомки закрывали волосы и грим, сначала я даже не смогла разглядеть толком Людмилу Борисовну. Ее фотография валялась в моей сумочке. В метро я долго изучала симпатичную внешность, надеясь, что теперь-то узнаю ее из тысячи случайных лиц, но нет, эту Людмилу Борисовну никогда бы не опознала, слишком ярок был плащ, высоки ботфорты и пышны кудри.

– Людмила Борисовна? – я поднялась с корточек. Ноги предательски затекли, и при подъеме громко хрустнули суставы в обеих коленках. Я покраснела, слишком громко хрустнуло, как-то яростно.

– Что вам угодно? – надменно откликнулся перламутровый плащ.

Мне показалось, что разговаривает со мной плащ, как существо одушевленное. Женщины нет. Есть плащ, ботфорты и грива пышных волос.

– Я подполковник Юмашева. Мне надо с вами побеседовать. Вот мои документы, – я развернула удостоверение и поднесла к глазам Людмилы Борисовны.

Она даже не удосужилась посмотреть, небрежно отмахнувшись от меня и удостоверения. Ровно пять минут на площадке стоял дикий крик.

– Я найду на вас управу! Я на вас жалобу напишу! Я в суд подам! Я собаку натравлю! Я адвокату позвоню! Я бандитов найму! Я в прокуратуру пойду! Да, да, я пойду в прокуратуру. Там будем разбираться, – особенно ей понравилась идея с прокуратурой. Если вначале Коровкина визжала, как резаная, то в конце монолога твердила, как заговоренная: «Будем разбираться в прокуратуре!» Пришлось ждать, пока она замолчит. Когда сталкиваешься с визжащей женщиной, надо молча смотреть на нее и ждать, ждать, ждать, пока она не выдохнется. Ни в коем случае не прерывайте, не успокаивайте – все бесполезно. Устанет, проорется, сама замолчит. Даже вопросы начнет задавать. Я многозначительно молчала, внимательно рассматривая внешний облик подруги убиенной Николаевой. Ботфорты – вещь шикарная. Высокие, почти до пояса, они делали фигуру Людмилы Борисовны тонкой и длинной, словно вся она состояла из одних лишь ног. В действительности же Коровкина представляла собой обычную женщину, среднего роста, плотненькая, про таких говорят – крепко сбитая, но плащ и ботфорты сделали ее фотомоделью средних лет, длинноногой и длинной, худой и стройной. Вот какие чудеса вытворяют необычные вещи с обычными людьми. Коровкина замолчала, не зная, что ей делать – молчать дальше или все-таки открыть дверь. Ключи нервно бренчали на тонкой цепочке, и Коровкина то заматывала цепочкой тонкую руку, то широко размахивала, описывая круг тяжелой связкой. Когда связка ключей описала круг у моего лица, я спросила:

– Может, поговорим?

– О чем? – устало отозвалась Коровкина. Возраст тяжелыми складками лег на ее лицо. Усталость, накопившаяся за день, вылезла из-под макияжа, резко обозначив носогубные морщины, височные, лобные. Веки набрякли, глаза налились влажностью, и по щеке покатилась слеза. Один глаз сочился влагой, второй сухо рассматривал меня. В первый раз вижу, чтобы у женщины плакал один глаз, а второй нагло глядел, как ни в чем не бывало. Какая она страшная стала! Один глаз – женский – плачет, а второй – бандитский – беззастенчиво и внимательно изучает мое лицо. Времена настали! Женщины стали двойственны в своем естестве. Результат феминизации налицо.

– О вашей подруге – Клавдии Николаевой. Я понимаю, – я легонько тронула ее за рукав перламутрового плаща, но моя рука соскользнула с прорезиненной ткани, – вам надоели расспросы. Но человека убили, и этот человек был вам близок. Надо пожалеть ее.

– Лучше пожалейте ее память. У вас нет никакой жалости, не прикидывайтесь. – Коровкина отвернулась от меня и начала возиться с замком. Я почувствовала облегчение, дождалась, дверь передо мной все-таки распахнется, и подумала, и впрямь, жаль мне Николаеву или нет? Может быть, я прикидываюсь и просто хочу выслужиться? Или хочу заработать премию, или авторитет, как у Юрия Григорьевича и Виктора Владимировича, и одновременно у генерала, которого я никогда не вижу, а только выполняю его приказы? Нет, покойную Клавдию Михайловну мне искренне жаль. Как жаль все потерпевших. Жил-жил человек, в данном случае жила себе красивая женщина, обеспеченная, не последняя в этом городе, и вдруг жизнь оборвалась. Она убита, зверски убита, располосована ножом на две части, как свинья на скотобойне.

– Я всех женщин жалею, себя, вас, Клавдию, – проворчала я, входя следом за Коровкиной в уютную прихожую. Прихожая напоминала грот с журчащей водой. Диковинные растения свисали чуть ли не с потолка, освещенные подсветкой, на стенах развешаны фантастические картинки. Коровкина раздвинула картины, и моему взору открылся шкаф с длинным и тучным рядом разнообразной одежды. Тут, наверное, только рыцарских доспехов не было. Кажется, Коровкина запаслась нарядами на все маскарадные случаи. Чего тут только нет! Длинные манто, шифоновые декольтированные платья с пышными юбками, шубы, костюмы, кардиганы, пиджаки, блузоны и брюки. Впрочем, джинсов я не заметила, дамочка явно не любит рядиться в массовую одежду, работает под индивидуальность.

У каждого своя шизофрения. Все сходят с ума по-своему. Кому что. Кто-то пьет, кто-то курит, кто-то любовниками балуется, а эта увлеклась маскарадами. Каждый день выходит из дома, облаченная в новый образ, как бы укутанная в таинственный мех. В Петербурге такие дамочки не редкость. С этими мыслями я прошла на кухню, где Людмила Борисовна открыв дверь холодильника, раздумывала, чем могут поживиться две женщины, измотанные тяжелым трудовым днем. Заглядывать в чужой холодильник неприлично, и я загадала, если у нее холодильник полон, как подвал у Лукулла, значит, это редкий экземпляр женской особи. По моему разумению, у такой дамочки еды в доме вообще не бывает, слишком она роскошна и изящна, чтобы опускаться до кастрюлек. Но холодильник смущал своими габаритами. Пространство кухни, занятое белоснежным монстром, напоминало небольшой полигон. Я сделала вид, что хочу увидеть вечерний Питер из окна шестнадцатиэтажного небоскреба. Прошла мимо созерцающей хозяйство Людмилы Борисовны и ахнула. Холодильник снизу доверху был набит всевозможными продуктами. Чего там только не было! Совсем как в платяном шкафу в коридоре: там маскарад, здесь изобилие. Вот какой должна быть женщина: не только красивой, но и хозяйственной.

– Людмила Борисовна, я недолго вас отвлеку. Не хлопочите. Присядьте, пожалуйста, – мне захотелось домой, зайти в свою кухню, открыть свой родной холодильник, пусть даже и пустой. Побывать в чужом доме, как заглянуть в тайники незнакомой души. Раскрытая тайна может приятно удивить, но может и напугать.

– Сейчас, – буркнула Коровкина, – на стол накрою.

Старается женщина. Не желает ударить в грязь лицом. Всю сознательную жизнь строила этот карточный домик, желая удивить весь мир. Но «весь мир» в моем лице не удивлялся. Не хочет удивляться. Сопротивляется. И это нежелание больно ранит коровкинское самолюбие. Плохо быть проницательной.

– Тогда достаньте колбасу, огурцы, батон и рюмки, Людмила Борисовна. Больше ничего не нужно. Я с собой коньяк привезла. Выпьем, посидим, поплачем. Помянем Клавдию Михайловну.

Коровкина с удивлением посмотрела на меня, на минутку отпрянув от шикарного холодильника. Ей хотелось поразить мое воображение шикарным застольем, изысканными деликатесами. А вместо этого гостья предлагает закусить чуть ли не картошкой с селедкой.

– Да, да. Людмила Борисовна, мы не станем чревоугодничать. У нас мало времени, завтра обеим на работу. Давайте самое простое и незатейливое, что-нибудь подходящее для нашего странного знакомства.

Я сама достала рюмки, открыла бутылку, делая вид, что не замечаю стройного ряда бутылок, выстроившихся на самом виду в стенном буфете. Все-то у нее длинными рядами – одежда, питание, напитки. Наверное, и любовников она выстраивает длинными шеренгами и колоннами. Коровкина расставила тарелки, но не послушалась меня и устроила стол по-своему. Фрукты, овощи, холодная говядина, креветки, соусы и сыр, ломти белого хлеба, вино и сок украсили бы любые поминки.

– Давай помянем Клавдию, – предложила я, незаметно перейдя на «ты». В нашей профессии случаются подобные метаморфозы: только что ругались на лестничной площадке, как две базарные торговки, а через полчаса уже сидят на кухне и распивают коньяк.

– Чокаться нельзя.

– Нельзя. Давайте. – Коровкина сделала вид, что не заметила плавного перехода на братание по женскому образцу. Мы молча выпили и принялись за говядину. Молчание угрожающе затягивалось. Я не выдержала первой.

– Людмила, ты ведь любила Клавдию? Просто как подругу, я не имею в виду всякие гадости, вроде «розовой» любви.

– Очень любила. Очень! У нас ведь никого нет на всем белом свете. Мы с ней две сиротинушки казанские. Ни мужей, ни любовников, ни детей, ни родителей.

– А куда вы всех подевали? – наивно спросила я. И тут же спохватилась. – У меня тоже никого нет, и я могу перечислять в том же порядке.

– Да долго рассказывать, к делу не относится, – Коровкина небрежно отмахнулась от моего вопроса. Как раз к моему делу все относится: и друзья, и мужья, и дети, и любовники, и, естественно, их отсутствие.

– А ты, расскажи, расскажи, – я лениво покусывала кусочки сыра, – время пока есть.

Если женщина начнет рассказывать о нелегкой судьбе, это означает одно: Гюзель Аркадьевна сделала правильный шахматный ход, навестив Коровкину на дому. Без предупреждения.

– Мы же с Клавой детдомовские, – начала Коровкина свой грустный рассказ. – Когда окончили школу, нас всех направили учиться в профессиональный колледж по целевой программе. Может, слышали про разные программы для детдомовских?

Снова предательски задрожал подбородок. Я крепко обхватила предателя кулаком и заставила себя слушать. Другого человека трудно слушать. Всегда слышишь только себя.

– Нам повезло, два места случайно, как потом выяснилось, спустили из художественного колледжа с ювелирным уклоном, и они достались нам с Клавой. Мы с Клавкой обрадовались, что мы теперь вылезем из нищеты. В колледже учились в основном дети профессиональных ювелиров. Остальные девчонки пошли учиться на маляров, штукатуров, бетонщиц и каменщиц. И только мы с Клавой на ювелиров. Нам все завидовали. А мы, конечно же, сразу задрали носики, мы крутые, мы продвинутые. Но продвинутыми мы оказались только для своих, детдомовских, а в колледже были чужими, безродными, никому не нужными.

Мой кулак снова начал дрожать вместе с подбородком, а все из-за коньяка. Пить надо меньше. Я присовокупила второй кулак, изо всех сил сжав подбородок, лишь бы не дрожал.

– Нам пришлось выдирать у этой жизни свое место, ведь мы не жили, не учились, мы отвоевывали наше светлое будущее. За каждый кусочек пространства воевали. Бились за место под солнцем. Учились лучше всех, никогда не опаздывали, учителей слушались, заглядывали им в глаза, постоянно напоминая своим видом, что мы – сироты. А кто сироту обидит, того бог накажет.

Теперь у меня задрожал не только подбородок, но и кулаки, а локти нервно заерзали по столу, подрагивая от волнения.

– После колледжа мы устроились на «Самоцветы», там и работали вплоть до того, пока не поняли, что надо устраиваться как-нибудь по-другому. Понимаешь, мы делали всю черную работу. На нас ездили все кому не лень. Потом получили по комнате, и нам снова казалось, что жизнь уже сделана, есть работа, жилье, внешностью бог не обидел, не красавицы, но и не дурнушки. Но женихи нас стороной обходили, мол, сироты, без роду без племени, кто на таких женится? Но мы не тужили, все ждали своего часа. Так и жили, а вскоре Клава ушла на вольные хлеба, захотела свое дело открыть. Торговала на рынках, ночью мастерила безделушки, глаза слепила у муфельной печки, а днем простаивала на толчках, пятачках, у метро, на остановках. Пошли первые деньги. Ты же понимаешь, что такое первые большие деньги?

Я молча кивнула. Многих сгубили первые большие деньги. Это великое испытание для человека.

– Однажды ее отловили на рынке и посадили. Она торговала своими же поделками, смастерила заколки, гребенки, брошки из бросового материала, из пластмассы, и пошла на рынок. Там ее и взяли, с этими брошками и заколками. Пришили статью, и пошла моя Клавка на зону, на целых пять лет. Дали ей по всей строгости, не пожалели, что сирота. Я ходила на суд, хоть и боялась, что на заводе узнают. Там сразу от Клавки отвернулись, мало того, что в предпринимательницы подалась, так еще и в тюрьму угодила. Судья – женщина грузная, дебелая, грубая, все басом разговаривала, и слышать не захотела, что Клавка не виноватая, дескать, здесь я чиню закон. Все в соответствии с уголовным кодексом. Да на меня все посматривала, дескать, смотри, и до тебя доберусь.

Мне стало холодно и жарко одновременно. Представила, каково было Клавдии пред лицом грозной судьи, до зубов вооруженной уголовным кодексом.

– Клава хорошо себя вела в колонии, делала всякие украшения для жены начальника колонии, для сотрудников, для их жен, детей, так и попала в число передовых. Клава – она талант! – восхищенно прошептала Коровкина. – Она из ничего могла сделать такое украшение, жена президента не отказалась бы надеть, не то что жена начальника колонии. Сбавили ей срок, вышла моя Клава через два с половиной года. Выйти-то вышла, а здесь жизнь другая, комнату отобрали соседи, работы нет, знакомых нет, друзья отвернулись.

– А ты? – не утерпела я, вертясь от волнения, как ежик. – Ты же не отвернулась?

– Я-то? Я как была, так и осталась. Клава – мне как родная. Как родная была, – Людмила Борисовна уткнулась в ладони. Она медленно покачала головой, словно прогоняла боль. И тихо продолжила: – Клава у меня жила первые месяцы. Сначала не верила, что на свободе, потом заболела. Прямо напасть какая-то. Я лечила ее народными средствами, травами, в баню водила, водочку подогревала. Горячая водка – она размягчает больную душу. – Коровкина потерла сухие глаза.

Я слушала и никак не могла сопоставить двух женщин – нахальную Коровкину на лестничной площадке в ботфортах и перламутровом плаще и Коровкину настоящую, с сухими и блестящими глазами, плачущую без слез, обычную русскую бабу, натерпевшуюся в этой жизни всего.

– Неожиданно Клава выздоровела. Как-то прихожу домой, а она пляшет, поет, скачет, меня обнимает, целует. Спрашиваю, что с тобой? Она смеется и молчит. Потом призналась – новость хорошую узнала, вот и повеселела.

– Какую новость? – насторожилась я, подавшись всем телом вперед, чуть не опрокинув при этом стол.

– Судья, что дала ей срок, кончила плохо. Ее сын стал наркоманом, и не простым, а сбытчиком, продавал наркотики таким же, как он сам. Когда его осудили, не посмотрели, что мать – судья со стажем. Вкатили ему пятнадцать лет, а судья после приговора получила инфаркт, потом инсульт, но осталась жива. Вот Клава и обрадовалась, говорит, бог ее наказал, пусть помучается на этом свете, как я мучилась. После этого известия дело пошло на поправку. Клава выправилась, похорошела, покрасивела, забыла наконец-то о своей беде. Начала помаленьку мастерить свои поделки, материал покупала на рынках, деньги у меня брала, но обещала вернуть.

– Вернула? Не забыла? – опять вылезла я с вопросами.

– Вернула, все с лихвой вернула. Все это, – Коровкина обвела рукой вокруг, – благодаря Клавдии. Она меня в люди вывела. Она же умница, все придумает, как сделать, как продать, как организовать. Организовала фирму, небольшую, потом укрупнилась. К ней стали липнуть бандиты, сначала она боролась, потом сдалась, но не до конца. Однажды не выдержала и бросила свою фирму. Бросила свой кусок бандитам, как кость собаке. Ей предложили место на «Российских рубинах» организатором выставок, и она решила, что ей легче добиться успеха на большом предприятии, чем воевать на маленьком участке. И меня пристроила на высокую должность. Без Клавы меня бы не повысили на работе. Все благодаря ее хлопотам.

– А ты знаешь этих бандитов? – я отодвинула стул и положила ногу на ногу. Так легче контролировать «бесконтрольные» эмоции. Подбородок больше не дрожал, руки спокойно лежали на коленях.

– Да знаю я их, – прошипела Коровкина, – век бы не знать.

– С этого места поподробнее, Люда, – я закурила и, немного подумав, разлила оставшийся коньяк в рюмки. Неплохо бы кофейку выпить, но не хочется прерывать рассказ на самом интересном месте.

– Гюзель Аркадьевна, можно я вам завтра все расскажу? Вы так неожиданно заявились, разговорили меня, в душу залезли, честно говоря, мне даже не по себе. Плохо мне. Я подумаю, поразмышляю, сложу в одну коробочку, а завтра все расскажу. Только вам, больше никому не доверю Клавины дела. Вам верю! Ко мне приходили всякие, но я всех отшила.

– А бандиты приходили?

– И они были, все побывали у меня. Клава им покоя не дает. Завтра, все завтра, – замахала руками Коровкина, – кофе попьем?

– Попьем! – обрадовалась я. – А ты ничего не скроешь от меня?

– Все расскажу, все, я верю, что вы найдете убийцу. Ой, я не могу… – и Коровкина разрыдалась. Она как-то расползалась от слез, растеклась вся, размазывала черные полосы по лицу, вытирала глаза шелковым шейным шарфиком. Неожиданная метаморфоза повергла меня в ступор. Разве возможно столь молниеносное перевоплощение? Она держалась, как натянутая струна, пока говорила. А замолчала – и сразу поплыла. Кажется, волнение достигло предела, сейчас может случиться истерика.

А вот что творится со мной? Коньяк предательски расползся по всему телу, язык выделывал замысловатые кренделя. Да что там язык, все тело дрожало волнующей зыбью, ноги стали ватными и непослушными, мысли путались. Мне показалось, еще немного, и со мной случится обморок. Только этого не хватало!

– А где ты ее похоронила? – спросила я, стараясь держаться стойким оловянным солдатиком.