Опер любит розы и одиночество

Галия Мавлютова

Опер любит розы и одиночество

Памяти полковника Дресвянникова Юрия Гавриловича посвящается

Серия «Леди-детектив»

© Мавлютова Г.С., 2025

© ООО «Издательство «Вече», оформление, 2025

Опер любит розы и одиночество

1

Уютно гудевший вентилятор нагрел кабинет до состояния парной бани. Я с силой выдернула вилку из розетки, даже вентилятор мне достался какой-то ненормальный, только жару поддаёт. Без него холодно, с ним жарко, ох уж эти бесконечные единство и борьба противоположностей. Стало тихо, но зябко. Я передернула плечами. Почему я всегда мерзну? Впрочем, в этом сезоне все мерзнут – зима выдалась на редкость сырая и морозная. «Если кто-нибудь скажет мне о глобальном потеплении климата, то я за себя не ручаюсь», – сказала я вслух и углубилась в изучение докладной записки, над которой корпела уже неделю. Больше всего на свете ненавижу писать доклады, но поневоле приходится заниматься этим чрезвычайно интеллектуальным трудом. Недавно меня повысили – назначили на должность в штабе управления. Еще месяц назад я носилась по городу с пистолетом в поисках преступников всех мастей. Не одна, разумеется, а с группой товарищей-оперативников. Зато теперь сижу и горбачусь без сна и отдыха. Подготовить доклад на совещание – проблема не из легких. Начальник управления освещает состояние оперативной обстановки в городе и области в правительстве, где его должны покритиковать оппоненты, но чуть-чуть, поэтому они слушают речь начальника в половину уха, улавливая лишь обрывки слов, и в конце выступления выдают начальнику «на орехи». Зато на полную катушку. После разгромного совещания наступает очередь моего непосредственного начальника, ему тоже достается своя порция «орехов». И так дальше – по инстанциям, еще несколько ступенек, и очередь плавно доходит до моей шеи. Она идет на десерт, как лакомое блюдо. На подготовку доклада у меня уйдет почти две недели. Он снится мне по ночам, брезжит передо мной за обедом и ужином, мелькая перед глазами мелкими отвратительными буковками в виде таежных мошек. За завтраком мне уже ничего не мерещится. Я продолжаю пребывать в сонном состоянии и досматриваю остатки снов, как будто нахожусь в любимом кинотеатре. Студеный ветер свирепо постучался в огромное окно, напоминая о морозе и простудных заболеваниях. В городе свирепствует эпидемия гриппа. Жители города переживают сезонную депрессию. Всем холодно и зябко, лишь одной мне тепло и уютно. Вентилятор и настольная лампа согревают меня, в теплом кабинете можно забыть о страждущих и мерзнущих. Монитор компьютера мерцает голубоватым светом, ласково напоминая о каторжной работе. Внутри нарастает тревога. А вдруг не успею?

– Гюзель Аркадьевна, хватит дурью маяться, собирайтесь в командировку! – в кабинет на всех парах влетел начальник отдела. Вечно он какой-то встрепанный. Никак не могу привыкнуть. Он вообще иногда бывает буйным, но в целом он хороший, просто немного заполошный. От него напрямую зависит бесперебойная работа управления. Заполошный начальник олицетворяет собой сложный механизм управленческой работы Главка: генерал – начальник отдела – подчиненные. У него много подчиненных. В их числе есть я, самая необходимая сотрудница, как мне кажется. Даже моё рабочее место в кабинете начальника отдела, чтобы легче было нагружать докладами и служебками. После бурного монолога начальника наступает звенящая тишина, угрожающая перерасти в забастовку моей тоскующей души. От шока я сначала немею, затем алею, бурею, краснею, хотя знаю, что красочная перелицовка не украшает милую и кроткую женщину, каковой я себя вижу в глубине души. Начальник явно побаивается моего гнева. После тирады он сделал вид, что углубился в изучение важных документов, совсем не смотрит в мою сторону. Я раздулась от злости, как помидор из старой итальянской сказки, но быстро сконцентрировалась, задержав дыхание, затем выпустила воздух короткими глотками и заодно подобрала живот, то есть совершила некий ритуал, способный привести любого человека в спокойное и уравновешенное состояние. Пульс забился ровнее, сердце больше не бухало по ушам, волосы разгладились сами собой. Еще один тонкий мазок: нарисовать бы на разъяренном лице подобие улыбки и лишь после этого попробовать взять штурмом начальнический стол.

– Кто это тут дурью мается? Как это – в командировку? В какую еще командировку? На улице минус тридцать градусов, – моему гневу не было предела. Обычно я злюсь искренне и, как мне кажется, достаточно элегантно. Кажется мне одной, хочу заметить.

– Ничего, Гюзель Аркадьевна, – не отрываясь от изучения документов, ласково ответил начальник, – и в морозы люди работают. Не всем же в тепле сидеть.

Такой подлости я от него не ожидала. «В тепле сидеть» – надо же такое сказать! Но неожиданно я успокоилась, и не только снаружи, но и внутренне. Вдруг ушла тревога. Хоть за докладами сидеть не буду. Развеюсь в поездке. Надо ехать! И что это я так разволновалась?

– Да ладно, можете засылать хоть на Северный полюс, – я села за компьютер и задумалась. Ничего не попишешь. Командировка так командировка. Может быть, без меня кто-нибудь доделает докладную записку? Иногда полезно проветриться. Иначе можно заживо сгнить в служебном кресле, а внезапность командировки омолаживает. Так мне хочется думать и верить, иначе как успокоиться?

– Ну, зачем же так сразу и на Северный полюс? Сначала поедете в Тихвин, Гюзель Аркадьевна. – Юрий Григорьевич встал из-за стола и подошел ко мне. На его лице заиграла хитроватая ухмылка: «Еще ничего не знаешь, а уже бурлишь». «Бурлишь» – любимое слово полковника, он использует его по делу и без дела. В руках полковника надорванный конверт, усеянный штемпельными оттисками. В углу конверта приклеена нашлепка: «секретно по исполнении». «Прочитайте письмо и отправляйтесь в канцелярию, выпишите командировочные. И ко мне на подпись. Сначала сам подпишу, потом у генерала».

– Сначала – что? Прочитать письмо? Или в канцелярию? – Я искусно изобразила тупость, согревая себя надеждой, что тупых в командировки не отправляют.

– Как хотите, – махнул рукой Юрий Григорьевич и подошел к карте Ленинградской области. Поелозил пальцем, нашел место назначения, провел прямую линию от Тихвина до Петербурга и тихонько присвистнул, искоса поглядывая на мою реакцию. Я застыла с конвертом в руках, злясь на аномально-морозную погоду, на свою нескончаемую службу, на одинокую незадавшуюся жизнь и на многое другое. Вдруг мой подбородок предательски задрожал. Он всегда так дрожит, когда я вспоминаю о собственной неустроенной судьбе. Я зажала дрожащий подбородок кулаком и попыталась прочитать расплывшиеся чернильные строчки: «Товарищ уважаемый министр внутренних дел!» Ну, как всегда! Очередная жалоба министру, спущенная на тормозах в наше управление. Кроме меня больше некому разбираться с жалобщиком. В такую даль загоняют. Почем зря!

– Юрий Григорьевич, надоели мне эти жалобы и заявления наших граждан! Отправьте в Тихвин кого-нибудь другого. У нас укомплектованный штат сотрудников, все выездные. Беременных и нетрудоспособных в наличии не имеется. Все живы и здоровы, активны и креативны, – выпалила я в надежде, что крохотной слезинке, притаившейся в уголке правого глаза, не удастся сформироваться в каплю, и я ничем не выдам своего отвратительного настроения, но слеза упрямо набухла и капнула прямо на подполковничий китель, заблистав ярко и притягательно. Не слеза – драгоценный камень. Бриллиант. Любимый друг девушек.

– Не пристало боевому офицеру слезы лить, – укоризненно заметил начальник, полюбовавшись дивной игрой света на капле, – положите письмо на стол. Все равно не сможете прочитать. Я вам объясню, в чем дело. Летом в Тихвине, на центральной магистрали неустановленная машина сбила молодого мужчину. Мужчина приезжал в гости к своему деду. Дед утверждает, что внука убили умышленно. Написал министру и приложил к письму вот эту записку. Ее нашли в кармане погибшего. Почему-то записка оказалась на руках у деда, а не в уголовном деле. Надо разобраться с этим. Факт зарегистрирован, как дорожно-транспортное происшествие. Возбудили, конечно же, «глухарь». А дед забрасывает министерство жалобами, всех достает, мол, почему не можете разыскать убийцу единственного внука. Последняя жалоба с запиской попала на стол к министру. Вот она…

Юрий Григорьевич вытащил из конверта затертую записку с оборванными краями. «Человек давно упокоился, а какая-то записка, затасканная бумажка все еще блуждает по министерским столам», – подумала я, осторожно цепляя бумажку за оборванные края. Как бы не заразиться чем-нибудь. Каким-нибудь свиным гриппом.

– Что там? – В такие минуты я забываю о своей незадавшейся жизни, о грядущей старости и об отсутствии смысла в жизни. – Можно, я прочитаю?

– Читать тут нечего, одни закорючки, тайная шифропись какая-то. Но дед уверен, что это разгадка смерти его любимого внука. Кстати, у деда больше нет никаких родственников, – начальник ткнул пальцем в записку.

Я заметила, что один ноготь на пальце обгрызен. Вот это новость – полковник грызет тайком ногти. Что-то раньше я не замечала у него вредных привычек!

– Погибший был единственным родственником? – зачем-то спросила я, хотя и так все было ясно. – Потому-то он и уверен, что внука убили. – На затертой бумажке ясно прочитывались тайные знаки:

«Р. р.»

топ 700 г

руб 000

изум 500 г

Кл. М. Н. 0,005 г калиф

– Что это? – Я недоуменно посмотрела на Юрия Григорьевича. Полковник с нарочитой готовностью заулыбался.

– Вот и узнайте, что это такое. Кроме вас, Гюзель Аркадьевна, в управлении никто не сможет этого сделать.

«Кроме вас, Гюзель Аркадьевна! В управлении никто!» Красиво сказано, но для красного словца, чтобы я не бесилась и у меня предательски не дрожал подбородок, ну и вообще, чтобы вспомнила, где я нахожусь, зачем и с какой целью. А почему полковник решил, что совершено преднамеренное убийство? Почему он хитрит и щурится, как Ленин в Мавзолее? Изначально взял сторону обиженного деда. Такой вот полковник. Настоящий! Юрий Григорьевич жалеет всех униженных и оскорбленных. А на месте выяснится, что незадачливый внук попал под машину в пьяном виде. На периферийных дорогах подвыпивших давят почем зря. Все. Задавать вопросы нельзя. Приказ есть приказ! Его необходимо выполнить, и лучше молча, без лишних вопросов.

– Мне необходимо сопровождение! – громко заявила я.

– Какое хотите? – начальник ласково, но с ехидцей посмотрел на меня, при этом покорно кивнув головой. Дескать, бери хоть роту, а если сможешь, то хоть целый взвод.

– Может, Линчука? – вопросила я в пустоту.

Вопрос остался без ответа. Юрий Григорьевич потерял ко мне всякий интерес. Бунт подавлен в зародыше, всякое сопротивление погасло, не разгоревшись. Ладно, справлюсь. Сама. Вот зачем мне в командировке Миша Линчук? Разумеется, Миша – опытный сотрудник, больше пятнадцати лет в уголовном розыске и, самое главное, абсолютно меня не раздражает. И не только меня, он устраивает всех. Со всеми ладит, дружит, ни с кем не ссорится.

– Михаил! – я вышла в соседний кабинет, где не щадя сил трудились на ниве аналитической работы сотрудники отдела из числа средненачальствующего состава. Линчук выскочил из-за компьютера и хитро улыбнулся. Он всегда мне радуется, никогда не злится и все приказы выполняет с полуслова. Иногда с полувзгляда.

– Михаил, мы едем в Тихвин! – Я взглянула в глаза Линчуку, пытаясь рассмотреть в них хоть какое-то непослушание или нежелание. Ну, хоть малюсенькое раздражение. Уж тогда я оттянусь по полной программе. Но нет, ни черта не вышло. Миша остался верен себе.

– В Тихвин так в Тихвин! Когда? – Линчук с готовностью собрал документы со стола. Хоть сейчас готов отбыть в далекие края. Выучка у него такая. Всем бы так. Миша никогда не оставляет на столе никаких документов, ничего лишнего, все хранит в сейфе под пломбированной печатью.

– А сейчас и поедем. Оформим командировку и айда. Машины дадут в ГИБДД со всеми прибамбасами. Помчимся по трассе, как пять генералов в одном составе. Все посты нам отсалютуют.

– Ты как ребенок, – мягко укорил меня Линчук, – тебе бы все в игрушки играть.

Несмотря на субординацию, Линчук обращается ко мне на «ты», подчеркивая этим нашу корпоративность. Мы ведь с ним из одной службы.

– Почему игрушки? Солидно поедем, как великие люди. По дороге объясню, в чем там дело.

– Слушаюсь! – отчеканил Линчук, широко улыбаясь.

Чему он так радуется? А-а, понятно, для семейного мужчины лишних три-четыре дня вне семьи, что на Канары слетать.

Перед поездкой много хлопот, но, главное, не раздражаться. В канцелярии расписалась за секретный конверт с загадочной запиской. В финансовом управлении получила командировочные. Порадовалась нечаянно привалившим деньгам. Потом позвонила в ГИБДД и в Тихвин, внутренне сожалея, что не успею заехать домой, а так хочется переодеться. «Ничего, как-нибудь обойдусь», – поморщилась я и отправилась на инструктаж к начальнику отдела.

– Товарищ полковник, все документы оформлены, командировочные получены, машины у подъезда. На Шпалерной стоят. Линчук ждет внизу. Инструкции будут?

– Гюзель Аркадьевна, а какие еще инструкции нужны? – удивленно поднял брови Юрий Григорьевич, а глаза по-прежнему уткнулись в шифрограмму.

– Ну, там всякие указания, – смущенно пробормотала я, – предостережения, полномочия…

– Все необходимые полномочия вы имеете. У вас командировочное удостоверение, предписание Штаба, сопровождение в лице капитана Линчука и двух офицеров ГИБДД. Вам, что, недостаточно охраны?

– Юрий Григорьевич, да объясните мне, что надо делать! – взмолилась я.

Субординацию придумали для того, чтобы ее нарушать, но не слишком часто. Иногда разрешается. Никак не могу понять, зачем и с какой целью меня отправляют в Тихвин в трескучий мороз.

– Надо успокоить деда, найти убийцу, и не забудьте полюбоваться Тихвином, там даже светофоры есть, – Юрий Григорьевич отодвинул бумаги в сторону и посмотрел на меня. Он вроде шутит, а сам злится. Глаза сердитые. Сейчас испепелит взглядом. Дождалась! В недобрых глазах полковника сакраментальный вопрос – что тут непонятного?

– Дед пишет, что у него есть факты. Фактов у него, разумеется, нет, но у него есть интуиция. В нашем деле случается, когда родственники потерпевших кожей чувствуют правду. Проверьте все досконально, весь Тихвин на уши поставьте, но убийцу найдите. Министр лично расписался на жалобе, взял под свой контроль расследование «глухого» уголовного дела. Вам мало полномочий? Уезжайте уже, Гюзель Аркадьевна. У вас две машины и три сотрудника. Они ждут. Без результатов не возвращайтесь. Командировка будет продлена до окончания расследования.

Сейчас лучше исчезнуть, а то хуже будет. Я быстро сбежала вниз, внутренне сожалея, что не успею заехать домой. Сумку бы собрать, а-а, ладно, так поеду. Обойдусь без дамских принадлежностей. В командировке будет нелегко, к тому же она у меня бессрочная и бесполезная. Эта поездка – напрасная трата времени. Факт гибели потерпевшего зарегистрирован как дорожно-транспортное происшествие. Я имею право проверить обоснованность возбуждения уголовного дела, посмотреть документы, акты, протоколы, поговорить по душам с дедом погибшего. И все. На все остальные действия у меня нет полномочий. Дальше – не моя компетенция.

2

Юрий Григорьевич не зря загадочно улыбался. В глубине души он мне сочувствует, совсем недавно я ушла от мужа, окончательно поставив точку в деле обустройства личной жизни. Остаток своих дней я решила посвятить карьере, довольно неумело выстраиваемой в течение многих лет из-за той самой женской неустроенности. Начальник вкладывал двойной смысл в мое откомандирование. Во-первых, придется ненадолго забыть о женских горестях. Во-вторых, вдруг удастся раскрыть преступление века, и тогда успех станет бальзамом для одинокого дамского сердца. И Юрий Григорьевич не в накладе, ему почет и уважение со стороны начальника управления – раскрыто еще одно преступление по министерскому приказу. Вот и весь секрет полковничьей настойчивости. И все при деле. Я не тоскую за монитором, дед погибшего радуется открывшейся истине, все преступники в камере. Исполняется державный гимн, гордо реют стяги. Уже в машине я вспомнила слова Юрия Григорьевича, сказанные мне вслед: «Гюзель Аркадьевна, ключ к разгадке в этой записке. Дед – он не просто дед, он любил своего внука, и у него чутье».

– Чутье любящего сердца? – не оборачиваясь, крикнула я, как будто камнем бросила. Снова мой вопрос остался без ответа. Одностороннее общение подобно дороге в один конец. Это путь в никуда. Мы уселись в разогретые машины: я во главе колонны, Михаил оккупировал вторую машину. Я решила не тратить драгоценные силы на пустые разговоры. Надо внимательно прочитать письмо со штемпельными оттисками и набросать план действий. Для составления планов я всегда использовала одиночество и закрытую дверь. Сначала прочитала письмо, а вот с планом вышла неувязочка. Никакого плана я не составила, так как не было смысла в его составлении. И без того все просто и ясно, а простота вытекала из самого письма. Молодой парень приехал в Тихвин на выходные, пошел на дискотеку, и на перекрестке его сбила случайная машина, мгновенно скрывшаяся с места происшествия. Обычное дорожно-транспортное происшествие, почти рядовое, повлекшее за собой смерть потерпевшего. Исчезнувшую машину уже не найти. Слишком много времени прошло. У меня внутри обнаружилась паника. Ааа! Я не справлюсь с заданием. Я ославлюсь на все управление. Уже хотела пересесть в машину к Линчуку, чтобы услышать ободряющие слова, но помешало ложное представление о гордости, лишь забрезжит маленькая проблемка, сразу хочется броситься за выручкой к мужчинам. Пора бы уже расстаться с этой порочной практикой. Я вытащила затертую до дыр записку с непонятными закорючками и попыталась разгадать тайный шифр, но через полчаса у меня разболелась голова, пришлось засунуть записку в конверт. Из-за трудной дороги началась мигрень. Органически не переношу запах переработанного бензина. Водитель молча смотрел на дорогу, не проявляя ко мне никакого интереса. Мне пришлось снова вытащить папку с бумагами. Я смотрела в замысловатые знаки тяжелым взглядом, но ничего не понимала. Смысл ускользал. Слово «изум» ассоциировалось с изюмом, «топ» – с топ-моделью, «руб» – с рублем, «калиф» – с калифом на час, а таинственное «Р. р.» – с масонской организацией. Вполне возможно, что Тихвин напичкан членами тайной масонской ложи, но вряд ли их там мочат почем зря. В конце концов, я забилась в уголок салона и преспокойно уснула, а проснулась от сердитого тычка Линчука и ворвавшегося в нагретую машину студеного воздуха: «Вставай, приехали». Михаил весело ощерился. Я представила свою заспанную физиономию и поморщилась. Плохо, когда подчиненные видят тебя в неприглядном виде. Поправила растрепавшиеся волосы и вылезла из машины, стараясь выглядеть бодрой и элегантной. Не получилось. Линчук подпрыгивал на одном месте, приобретая утраченный тонус: «Мы с тобой похожи на лису Алису и кота Базилио. Ты хромая, я кривой».

– И слепой одновременно. Кот Базилио имел табличку с надписью: «слепой», как Паниковский, – процедила я, стараясь выдержать начальственный тон, а заодно и строевую выправку.

Все-таки я – старшая в бригаде по расследованию загадочного происшествия.

– Михаил, ты идешь со мной в УМВД, а вы, капитан, едете в ГИБДД и поднимаете из архива уголовное дело. Оно приостановлено, поэтому отыщите следователя, который возбуждал дело, – я посмотрела на хмурые лица офицеров, у них явно отсутствовало желание копаться в стародавнем деле, но оба молча поежились и покорно уселись в машины, а мы с Линчуком захромали по направлению к зданию местного управления внутренних дел. И впрямь, кот Базилио и лиса Алиса. Только без табличек и надписей.

– Миша, начнем с деда. Он уже ждет. Его предупредили, что мы выехали из Питера на проверку жалобы. С дедом буду говорить я, а ты молчишь, а потом подключишься по мере необходимости. Ясно? – хриплым голосом сказала я. Разумеется, мне казалось, что слова вылетают из меня чеканно и звонко, но это всего лишь внутренние ощущения, не более того.

– Рот пластырем заклею и суровыми нитками зашью. Можешь говорить, сколько хочешь, – обрадовался Линчук.

В районном управлении сложно отыскать парадные комнаты. Я дохромала до двери с надписью «уголовный розыск», вошла в первый попавшийся кабинет и оккупировала себе место у окна: «Вот простужусь и умру всем назло!» – как в детстве подумала я. Молоденький парнишка, влетевший за мной следом, возмущенно крикнул: «Это мой стол!»

– Твой стол у тебя дома! Здесь все государственное. С сегодняшнего дня это мое место! – веско и значительно сказала я.

Парень выскочил за дверь, где-то далеко послышались громкие голоса, потом все стихло.

– Это местный опер. Зачем ты его выгнала? – мягко упрекнул меня Линчук.

Он уже присел на маленький кожаный диванчик и зорко присматривался к новой обстановке. Еще раз недовольно взглянул на меня, затем поднялся, нашел чайник и кипятильник, потряс пустыми пачками из-под чая и сахара, проверяя, не осталось ли там чего-нибудь.

– Хозяйственный ты мужчина, Линчук, завидую я твоей жене, – сказала я. – А за опера не переживай. Ему полезно знать свое место. Молодой ещё права качать.

Я закуталась в дубленку и позвонила дежурному по прямому телефону: «Это Юмашева. Где ваш жалобщик? Приведите его ко мне».

Пока Линчук возился с чайником, обходясь с замызганной посудой, как китайский специалист по чайной церемонии, я обзавелась записями. Выписала в блокнот фамилию заявителя и долго качала головой, раздумывая, как лучше записать: полное имя или сокращенное. Имя звучало гордо: Иннокентий Игнатьевич. В глубине души я надеялась, что все-таки удастся убедить Иннокентия Игнатьевича в бесплодности его никому не нужных жалоб, но с таким именем рождаются упрямые люди. Они редко отказываются от своих навязчивых идей. Вдруг дверь кабинета резко распахнулась. Твердым шагом прямо ко мне промаршировал старик: высокий, жилистый, несгибаемый, как жердь. Иннокентий Игнатьевич не выглядел выжившим из ума. Прямой взгляд серых глаз, слегка прикрытый кустистыми бровями, гармонировал с твердой поступью и прямой осанкой.

– Присаживайтесь, Иннокентий Варфоломеевич, – засуетилась я, выскакивая из-за ободранного стола. Не знаю почему, но я часто путаю имена и отчества, причем самые простые и незамысловатые, а про сложные и говорить нечего. Наверное, от страха путаю, может, от волнения. В моей профессии недопустимый недостаток, но что поделаешь, в тот миг, когда я произношу чужое имя, оно мне кажется пустым звуком.

– Игнатьевич! – прогремел старик.

– Что-что? – я затрясла головой, сбрасывая трубный глас с ушей.

– Игнатьевич я, Иннокентий Игнатьевич! – протрубил старик, гневно сверкая очами из-под нависших бровей.

– Да, да. Я поняла, спасибо, Иннокентий Игнатьевич, объясните мне, почему вы пишете жалобы? Уже очень много написали. Неужели вам не надоело тратить нервы и здоровье? А деньги на конверты и марки? Посчитайте, сколько денег на ветер брошено. Конечно, наша почта в бедственном положении, но не до такой же степени, чтобы наши заслуженные пенсионеры таскали туда свою пенсию, – обратилась я к Иннокентию Игнатьевичу.

– Моего внука убили! – произнес Иннокентий Игнатьевич и посмотрел на меня.

При этом вид у него был торжественный, как клятву произнес. Меня мигом зазнобило. Да уж, тут шутками и прибаутками не отделаешься. Сзади послышался короткий смешок Линчука. Я бросила взгляд в угол кабинета, но Михаил внимательно рассматривал чайник, будто хотел высмотреть в нем что-то невиданное. Вдруг он золотой, этот чайник? Я перевела взгляд на старика:

– Иннокентий Игнатьевич, почему вы решили, что вашего внука убили?

– Потому что я так считаю. – Иннокентий Игнатьевич порылся у себя в карманах и вытащил из-за пазухи какую-то засаленную бумажку. – Это характеристика с места работы.

– Ваша? – мне было непонятно, почему характеристика с места работы может служить фактическим доказательством заказного убийства.

– Внука, характеристика на моего внука, Григория Сухинина. Прочитайте ее, – приказал старик и протянул мне бумажку.

Я пробежала глазами машинописный текст, прикрыв глаза очками, не дай бог, старик догадается, что я о нем думаю. Линчук сразу понял, что дело выеденного яйца не стоит, и отнесся к командировке, как к увеселительному приключению. Он тихо бренькнул чашками и испуганно посмотрел на меня. Я согласна с Мишей. Наше дело – полный швах.