Опер любит розы и одиночество

– Откуда вы знаете, что все на месте? – спросила я.

Я задвигала губами и наморщила лоб. Мне так легче думается.

– Подруга у нее есть, Коровкина Людмила Борисовна, она заявила, что вещи и ценности на месте. Вот какие дела происходят на свете, Гюзель Аркадьевна, пока вы прохлаждаетесь неизвестно где. – Юрий Григорьевич оторвался наконец-таки от телевизора и повернулся ко мне. Под его взглядом стало нестерпимо стыдно за подростковое поведение, и действительно, не солидно, не по-взрослому я себя веду. Вместо того чтобы заниматься делом, сижу тут, копаюсь в собственных комплексах.

– Несолидно, несерьезно вы себя ведете, Гюзель Аркадьевна. Стыдно и больно за ваше поведение, – подхватил Юрий Григорьевич мои тайные мысли.

– Я больше не буду, – тонким голоском пробормотала я. Лучше бы ничего не говорила. Иногда молчание полезно для здоровья.

– Я ухожу на оперативное совещание, можете идти домой, уже восемь вечера. Завтра без опозданий! – Он повысил голос на две октавы, а я дала себе слово никогда не опаздывать, чтобы не опускать голову и не краснеть от упреков начальства.

Как всегда, я забыла зайти в магазин, а дома пустой холодильник. Я нащупала в сумке посторонний предмет, покопавшись в темноте в недрах дамского хранилища ценностей, вытащила ключи и таинственный предмет. «Господи, это же каталог с выставки, ладно, дома посмотрю», – обрадовалась я. Моя диета будет сопровождаться чтением панорамы «Российских рубинов».

Кухня блистала девственной чистотой. Если кухня сверкает стерильностью, значит, у хозяйки давно закончились съестные припасы. Не дай бог, если заблудший мужчина посетит этот очаг, поживиться ему будет нечем, полки пустые, банки звенят, как барабаны, пустой холодильник надрывается от безысходности. Привычка открывать пустой холодильник сидит во мне крепко, никак не могу отучить себя заглядывать в него время от времени. Будто в мое отсутствие в нем могло что-нибудь появиться. Я села в кресло и закрыла глаза. Чего бы я сейчас съела? Индейку? Гуся? Баранину в собственном соку? Эх, хорошо бы молоденькой баранинки с жареной картошечкой, да присыпать все зеленью… И все это запить свежим грейпфрутовым соком, холодненьким, ядрененьким. А потом, насытившись, лениво достать из вазы спелую медовую грушу и скушать на десерт, обливаясь спелым соком. Я глянула в пустую вазу, никаких груш в ней не было, даже дохлого мандарина не завалялось. Желудок бастовал и требовал жертвоприношения в виде жареного мяса, свежего салата или какой-нибудь другой снеди. «Надо что-то придумать», – я с трудом поднялась с кресла, еще раз открыла холодильник и увидела в углу что-то завернутое в вощеную бумагу. В ней обнаружился кусок сырокопченой колбасы, найти пакет с сухарями не составило труда, и вот на плите варится кофе, вкусно булькая и распространяя вокруг неповторимый запах обжитого дома с домовитой хозяйкой во главе. «Домовитая хозяйка» уселась в кресло и открыла выставочный каталог. Невозможно оторвать глаз от такой роскоши. Дизайн буклета продуман до мелочей. Особенно поражало воображение название буклета. «Российские рубины». Везде на черном шелке сверкали кроваво-красные камни, крупные, мелкие, средние, с острыми гранями, округлые и самородки. Откусывая колбасу мелкими кусочками, я бросала в рот мелкие сухари, запивая все это богатство крепчайшим кофе.

Я потянулась за чашкой, журнал вывернулся из рук, и моему взгляду открылась последняя страница. На ней красовались буквы: «Р. р.», то есть те самые российские рубины. «Руб» – рубин. Оказывается, таинственная шифрограмма «Р. р.» означает акционерное общество по обработке драгоценных камней. И лишь один старый дед – Иннокентий Игнатьевич обратил на записку внимание, а я не догадалась. А ведь это так просто! Я отодвинула тарелку с колбасой и сухарями, бог с ней, с едой, тут не до излишеств.

Это не журнал. Это послание дьявола по почте. Просто знамение какое-то. Высший знак. Случайно такие знаки в руки не даются. Их вручают только уникальным личностям вроде подполковника Гюзель Аркадьевны Юмашевой. Сначала я взяла в руки словарь, потом каталог. Полковник прав, стоит отбросить лень в сторону и взять в руки словарь, как обычное ДТП превращается в криминальную разборку. На последней странице крупным шрифтом перечислялись фамилии организаторов выставки в «Ленэкспо»: старший менеджер – Крупин Анатолий Давыдовыч, менеджер – Клавдия Михайловна Николаева. Рядом располагались их фотографии, смеющиеся лица ни в чем не заподозренных людей. Второй раз за день мне эта Клава попадается, сегодня я уже слышала это имя. Жуткий холод поднялся со дна моей души и тяжелым осадком осел во рту, рот наполнился тягучей горечью, словно я выпила что-то ядовитое. Перед моими глазами возникло видение: Юрий Григорьевич смотрит на мой живот изучающим взглядом и говорит: «У вас астеническое телосложение, значит, в животе у вас толстый слой жира, как у Клавдии Михайловны Николаевой. Кто-то располосовал ей живот и грудь, одним ударом. Она одна жила, мужа и любовников не имела, детей у нее нет».

Так вот откуда в моей памяти появилась Николаева Клавдия Михайловна! Ее убили одним ударом, полоснув острым ножом от горла до лобка. Жуть! Сколько силы надо иметь, чтобы расправиться подобным образом с одинокой женщиной? Гриша Сухинин оставил после себя записку с мелкими буквами, почти зашифрованными. Шифр оказался смертельным. Эти два человека чем-то связаны, какой-то таинственной нитью. И об этом знаю одна я. Если бы я не сбежала от брюзжащего Юрия Григорьевича, расследованием убийства Николаевой занимался бы потихоньку отдел Володи Королева и не то, что я, вообще никто и никогда не узнал бы о таинственной ниточке, приведшей меня к разгадке аббревиатуры «Р. р.». Чем могут быть связаны простой водитель с «Петромебели» и успешный администратор выставки «Российские рубины»? Да ничем. Разве что Гриша мог быть любовником Клавдии Михайловны. Судя по фотографии, бабочка она была хоть куда, лет сорока с лишним, ближе к пятидесяти. Самый подходящий возраст для романа с тридцатитрехлетним Сухининым. Итак, у меня появилась первая версия: Григорий Сухинин – любовник Клавы Николаевой. Оба убиты насильственной смертью. Знаю-знаю, нельзя выстраивать версии, не узнав досконально подробности дела. Жаль, что я закинула записку в сейф, была бы она под рукой, можно было поломать голову за чашкой кофе всю ночь напролет. С другой стороны, хорошо, что записка в сейфе, пусть лежит себе, свой срок вылеживает, я хоть нормально высплюсь. Только что вернулась из командировки, не успела отдохнуть, и тут, нате вам, такие сногсшибательные находки. «Надо позвонить Юрию Григорьевичу», – решила я, но тут же остановила себя. Представляю, как он рявкнет в трубку: «Срочно приезжайте!» Тогда придется ехать в управление. Иногда мне кажется, что он вообще не покидает здание управления, я прихожу – он уже на службе, ухожу – он еще на совещании. Где ест и спит начальник отдела и как все терпит его бедная жена, одному богу известно. Лучше переждать до утра, хорошенько выспаться и уж завтра на свежую голову придумать что-нибудь креативное. Лишь утром я поняла, что надо было звонить начальнику вечером, я все равно не выспалась, проворочавшись всю ночь в постели с боку на бок. В голову лезли дикие идеи. К примеру, Клавдия Николаева заказывает убийство Григория Сухинина. Сын директора автобазы выполняет заказ и потом удачно косит под шизофреника. Вместе с Сухининым Клавдия Николаева зашивает российские рубины в стулья «Петромебели» – и они рассылают драгоценные камни по всему свету, включая Америку. Неужели в Америке кому-нибудь нужны российские стулья? Может, кому-то и нужны. Кто-нибудь их даже покупает. В Сиэтле на распродаже я лично видела новенький мотоцикл советского производства. Мотоцикл новенький, блестящий, в упаковке, видимо, долгие годы пролежал на американских складах, а потом его выставили на продажу. Древний мотоцикл вошел в моду, дождавшись своего часа. Стулья с дорогими каменьями тоже продаются на аукционах. Я фыркнула от смеха и продолжала таращиться в белеющий в темноте потолок. Неожиданно в Питере наступила весна, после сильных морозов с крыш капало, из водосточных труб с грохотом вылетали глыбы льда, прерывая сон мирных граждан. Сильный грохот снял напряжение. Я попыталась трезво оценить ситуацию.

В нашем управлении раскрытием убийств занимается отдел Владимира Королева. Его епархия находится на четвертом этаже управления, и он никого не допускает в этот Виев круг, и в прямом, и в переносном смыслах. Отдел, возглавляемый Юрием Григорьевичем, занимается контролем расследования уголовных дел, ну там: сроки, законность и прочая, и прочая. Королев ни за что не допустит меня к расследованию. Он костьми ляжет поперек дороги. Я ни за что не получу официального разрешения. Если начну расследовать тайно, тогда во что превратится моя прекрасная жизнь? Я отлично знаю, во что она превратится: расцветет яркими красками интриг и соблазнов, приключений и опасностей, риска и жажды жизни. На этой счастливой ноте я уснула, и во сне меня преследовали кроваво-красные рубины, переливающиеся на черном блестящем шелке. Камни росли, увеличивались в объеме, угрожая погрести меня под своей тяжестью. Громада камней все росла и росла, а я убегала от нее, но в какой-то момент поняла, что мне не удастся убежать от опасности, я задыхалась, кричала, но крик мой никто не слышал, ноги становились ватными, а камни продолжали обрушиваться сверху. Уже они падают рядом, прямо на меня, на голову, больно бьют по лицу. Я закричала, собрав последние силы, и проснулась в состоянии ужаса, вся в испарине, с бешено бьющимся сердцем, задыхающаяся. Еще долго лежала в предутреннем рассвете, стараясь совладать с неровным дыханьем, с бешено колотящимся сердцем. В комнате стояла мертвая тишина. Из окна не доносилось ни звука, даже льдины в трубах не грохотали, наверное, слегка примерзли за ночь. Успокоение не приходило, я набралась мужества и вышла из комнаты. По утрам я выхожу в жизнь, как на тропу войны. Жизнь для меня – это поле битвы. Весь день меня не отпускает ощущение, что я перемотана незримыми пулеметными лентами, в незримых сапогах у меня по паре ножей, за поясом с двух сторон кольт и стечкин.

На кухне допила остывший кофе, посмотрела на журнал «Российские рубины», валявшийся на полу, и рассмеялась. Смеялась долго, смачно, с удовольствием, смещая ночные страхи в бурное веселье. От хохота даже схватилась за живот и тут же замолчала. Я вспомнила, что у женщин астенического телосложения на животе толстый слой жира.

«Ну и черт с ним, с жиром! – вслух произнесла я, успокаиваясь. – Без жира у нас замерзнуть можно. Климат в стране суровый».

Страхи исчезли. Я прислушалась к себе. Настроение вроде ничего, бодрое. Я люблю просыпаться жизнерадостной. Сам черт мне тогда не страшен. Даже если он посылает мне послания по небесному Интернету в виде глянцевых буклетов. Я бросила в рот два сухарика, быстро собралась и поехала на работу на маршрутке. Моя машина в автосервисе уже месяц. Все мои деньги вбуханы в автолюбимицу. Она там наряжается, а я голодаю, питаюсь сухарями и езжу на муниципальном транспорте. Ничего, потерплю. Все равно приеду раньше Юрия Григорьевича, чему он весьма удивится. И вполне возможно, похвалит. А доброе слово и кошке приятно!

7

Сегодня на столе Юрия Григорьевича уютно светилась лампа под широким зеленым абажуром. Он всегда включает эту лампу ранним утром, что означает – полковник уже в действии. Полковник – перпетуум мобиле нашего управления. Включенная лампа, стол с разбросанными документами – все ясно, в ГУМВД аврал. Значит, покой нам только снится. Все будут носиться как угорелые, с полубезумными глазами, отдавая бесчисленные указания направо и налево. Я спокойно открыла сейф и угрюмо пошевелила находившимися там предметами. Первым делом осмотрела пистолет, свежесмазанный, чистенький, он сразу пошел мне в руки, как котенок. Наверное, чувствует, что настал его час. Затем вытащила записку Сухинина и принялась разгадывать кроссворд. Совершенно ясно, что «топ» – это не топ-модель, а топаз, «руб» – не рубль, а рубин, «изум» – не изюм, а изумруд, Кл. М. Н. – Клавдия Михайловна Николаева, а вот что такое 0,005 г калиф, так и не отгадала. Не дали возможности отгадать, мозг – организм животрепещущий, ему необходимо сосредоточиться. А как тут сосредоточишься, если в кабинет влетает достаточно крупный мужчина пятидесяти лет и басом кричит: «Гюзель Аркадьевна, вы опять опоздали!»

– Какая наглость! – невольно вырвалось у меня. Вольно или невольно, но свою честь надо отстаивать. Принцип дорогого стоит, а я не поступаюсь принципами.

– А почему вы не прибыли по «тревоге»? – полковник не обратил внимания на мой защитный выпад и продолжал орать, швырнув на стол очередную порцию документов. Я проследила взглядом за полетом бумаг и у меня сразу заныли зубы.

– А что, у нас «тревога» была? – Я напрягла память и вспомнила, что вчера отключила телефон, чтобы спокойно поразмышлять, а нам категорически запрещено отключать телефоны в нерабочее время. Нам по рангу не положено.

– «Тревога» не была! «Тревога» и сейчас в действии! И ее никто не отменял! – все возгласы на повышенных тонах, и с нервом. – Почему вы опоздали?

– Телефон вечером отключила, а включить забыла, – так вот почему меня мучили сны ужасов, потому что я изолировала себя от внешнего мира.

Теперь оправдывайся перед ним. Да все без толку, для оправданий время ушло. А ведь на работу летела на всех парах, думала, что моим находкам обрадуются, но здесь меня явно не поняли. Пришлось презрительно фыркнуть и быстренько усесться за объяснительную записку. Надо срочно изобразить мученицу и страдалицу. Прошлись по моей тощей спине граблями, прошлись, да, с удовольствием. Вампиры! Что бы такое написать? А-а, знаю, что: «Дорогие начальники, память у меня девичья, бывает, что телефон забываю включить». Я вошла в образ страдалицы и, скорбно поджав губы, протянула полковнику изготовленную на скорую руку объяснительную записку. Берите, ешьте меня, разбивайте грабли о мою спину, хоть масло пахтайте, но лучше отстаньте. По-хорошему.

– Положите на стол, – сказал Юрий Григорьевич. По его бурчанью я поняла, что нет мне прощения во веки веков. Ему попало от генерала за мое опоздание. Вот ведь как бывает, человек спешит на службу, а в его отсутствие косточки несчастного сотрудника нещадно перемывают, в клочья раздирая его честную фамилию. Я представила, как полковник отстаивает мою честь перед генералом, и поморщилась. В душе полнейший дискомфорт. Наверное, сказал, что была в командировке, сейчас задерживаюсь, дело молодое, но скоро явлюсь пред светлые очи. Меня даже передернуло от отвращения. Полковник у нас хороший. Вечно на всех кричит, но всегда за нас заступается. Что ж, теперь я сама покорность. Ни слова поперек, только вдоль. Надо доложить Юрию Григорьевичу результаты моего ночного бдения, пусть мужчина порадуется.

– Товарищ полковник, – я умильно улыбнулась, лучше вовремя подлизаться, – вчера я была на выставке «Петербург – салон роскоши». Выиграла в лотерею каталог выставки «Российские рубины».

– Плачет по вашу душу дисциплинарное взыскание, – проворчал Юрий Григорьевич чуть теплее, он немного оттаял, – мало того, что по «тревоге» не прибыли вовремя, так вы еще в рабочее время по выставкам ползаете.

Если не обращать внимания на различные инсинуации вроде этого мерзкого «ползаете», тогда наши отношения могут войти в прежнее русло, чего я и добивалась.

– Вечером отключила телефон, чтобы отдохнуть и почитать журнал, и смотрите, что я нашла! – воскликнула я, подсовывая каталог и записи прямо под нос Юрию Григорьевичу.

– Гюзель Аркадьевна! Неужели у вас получилось? А почему вы не написали рапорт? Никакой штабной культуры, забыли, как оформляется документ? – В интонации полковника завибрировали веселые нотки.

Это хорошо. Полковник сейчас начнет вспоминать боевую молодость. Я развеселилась. Юрий Григорьевич уже простил меня. У нас снова мирные, дружеские, товарищеские отношения. Мужчина победил женщину. Его версия подтвердилась, а я не верила до последней минуты. Теперь все будет хорошо. В первую очередь надо доложить информацию генералу. После этого мы сможем начать расследование, но прежде известив об этом начинании отдел Королева. Без него не обойтись. Иначе мы породим внутриведомственную войну, а этого нельзя допустить. Расследование производится в рамках уголовного дела, все процессуальные действия санкционируются прокурором, и в итоге мы сможем найти убийцу даже в стоге сена. Разумеется, если этот самый стог сена ассоциировать с современным безумным миром, а убийцу с иголкой. Наш третий член компании, заместитель начальника отдела, тоже полковник, улыбаясь, иронически посматривает в нашу сторону. Виктор Владимирович никогда не вмешивается в наши ссоры, полагая, что мы достаточно мудры, чтобы договориться без вмешательства третейского судьи. Обычно он тихо сидит в своем закутке, выглядывая оттуда, когда наши перепалки с Юрием Григорьевичем достигают апогея.

– С чего начнете расследование, Гюзель Аркадьевна? – Полковник будто прирос к моему плечу. Он явно сгорает от нетерпения в ожидании, когда я закончу описания моих похождений по «Ленэкспо» и Тихвинской автобазе. А мне надо связать в одно кружево ДТП в Тихвине и убийство Клавдии Николаевой. Он уже изготовился схватить незаконченный рапорт, чтобы помчаться к генералу. Я терпеть не могу, когда кто-нибудь торчит за моей спиной во время работы. У меня сразу начинают плавиться мозги, и для того, чтобы благополучно дописать рапорт, мне надо сильно напрягаться.

– С «Петромебели». Отдам вам рапорт и поеду. С вашего разрешения, товарищ полковник?

– Не разрешаю. Не имею полномочий. Потерпите немного, сейчас вам выпишут разрешение, – сказал Юрий Григорьевич. Он не сказал, промурлыкал. Потом схватил рапорт, прочитал и снова подсунул мне под руку, – подписи вашей не хватает. Подпишитесь.

– Самое главное забыла, – я размашисто расписалась, не забыв указать звание.

– Получили бальзам, Гюзель Аркадьевна? Бальзам от одиночества, – ухмыльнулся Юрий Григорьевич и дематериализовался вместе с моим рапортом. Последние слова долетели до моих ушей уже из коридора. Рапорт о моей неявке на «тревогу» сиротливо валялся на столе, забытый и попранный.

– Бальзам для одинокой женщины, – строго поправил Виктор Владимирович.

– Какая разница! – воскликнула я, натягивая полушубок.

Дубленый полушубок – моя дамская гордость. В нем не холодно в суровый мороз, и не жарко в оттепель. Иногда я подумываю, а не начать ли компанию дефиле дубленых полушубков в июльскую жару? Уж очень мне идет полушубочек. Почему я решила начать набег с «Петромебели»? Не знаю почему, и никто не знает. Даже умудренный тридцатилетним служебным стажем Юрий Григорьевич. Справедливости ради могу сказать, что нормальный оперативник начал бы с «Ленэкспо», ведь именно там работала Клавдия Михайловна Николаева. По факту ее убийства возбуждено уголовное дело, к которому «Петромебель» ровным счетом не имеет никакого отношения, но я выбрала «Петромебель», Сухинин там работал, и его гибель была первой в очереди убийств. Почему смерть Николаевой оказалась второй по очередности? Это я узнаю, соединив две ниточки в один клубочек. В перестройку корпорация умело подобрала под себя мелкие предприятия, с годами превратившись в мощный оплот капитализма, и чтобы туда проникнуть, нужны такие же мощные пропуски. Особый мандат мне может вручить только генерал, но я не могу долго ждать. «Сама пробьюсь, – подумала я и заглянула в сейф. Во мне боролось смутное желание нацепить заплечную кобуру, чтобы увереннее себя чувствовать под защитой верного Макарова. – Ха! С пистолетом и дурак пробьется».

Я решительно захлопнула сейф и пришлепнула кусок пластилина, опечатав его гербовой печатью. Так спокойнее будет. Все секреты под защитой государственной печати. Да что там секреты, в сейфе вся моя жизнь! Я сделала ручкой изумленному Виктору Владимировичу и исчезла из помещения.

Однажды я внимательно присмотрелась к довольно тучному Юрию Григорьевичу и окинула себя оценивающим взором. Если такой крупный дядька способен исчезать из кабинета, подобно джинну из бутылки, тогда мне, женщине стройной, как кипарис, сам бог велел. Несомненно, я смогу перенять это колдовское свойство и использовать его как выдастся случай, но испарялась я исключительно на глазах Виктора Владимировича, а при Юрии Григорьевиче особо не рисковала, чтобы не нарушить субординацию. Кому понравится, что его уникальные качества украли, да еще так нагло и беззастенчиво.

На улице свирепствовала оттепель. Огромные лужи заливали проезжую часть. По Суворовскому проспекту спешила плотная вереница машин. Потоки воды лавиной вздымались наверх и с шумом обрушивались на прохожих. Я выскочила на дорогу и яростно замахала обеими руками, не обращая внимания на постового с автоматом. Вскоре я уже мчалась в сторону головного здания «Петромебели».

Ждать официального разрешения не было ни сил, ни мужества. Для получения служебной машины и оперативников для прикрытия уйдет много времени. Слишком долгие сборы, а я не могу и не умею ждать. Пока судьба гонит меня, подгоняя пинками во все места, надо мчаться. Придет время, и я отосплюсь, отсижусь на аналитической службе, а сейчас надо стремиться в неизвестность. В голове не было ни одного разумного вопроса, надеюсь, он появится, ведь если у Иннокентия Игнатьевича есть чутье, почему ему не быть у меня? Мне положено по должности иметь нюх и стойку. И я решила положиться на удачу и интуицию.

При виде вальяжного здания «Петромебели» я спохватилась, а как туда проникнуть? Охрана торчит на всех углах только что отремонтированного дома, сияющего роскошью и богатством. Вокруг скромно притулились дома похуже. Особняк «Петромебели» надменно возвышается над ними, как здоровый и мускулистый человек среди калек и убогих. Дорогу мне преградил верзила в черной куртке с желтыми нашивками на плечах. «На бендеровца похож!» – я брезгливо отпрянула от верзилы. Не знаю, как выглядели настоящие бендеровцы, но они определенно не носили черные куртки с желтыми нашивками.

– Кто вам нужен? – спросил охранник, слегка присмирев от моего храброго вида.

– Кто-нибудь из руководства предприятия. У меня к ним есть вопросы. – Я говорила резко и отрывисто, чтобы верзила не успел задуматься над смыслом, пока он обдумает проблему, река времени утечет далеко-далеко.

– Для того чтобы вас приняло руководство корпорации, необходимо договариваться за неделю до встречи. У нас есть пресс-секретарь, я могу дать ее телефон.

«Можно представить, – подумала я, – эту пресс-службу в российском варианте. Ноги от ушей, мозги на коленках. Вопросы задавать можно, а вот с ответами может получиться неувязочка.

– Мне нужен директор, либо его заместители по кадровой политике, – я ловко ввернула фразу «по кадровой политике», желая поразить верзилу в самое сердце. Сердце оказалось хрупким и нежным, как у пятилетнего ребенка.

– Я свяжусь с начальником безопасности, – охранник подошел к телефонному аппарату, висевшему у двери. Он долго ждал, пока ему ответят. – Олег Иваныч, тут женщина подошла, требует, чтобы ее пропустили к руководству корпорации. Женщина, как ваша фамилия?

– Подполковник Юмашева, я из ГУМВД. – Мне пришлось пригнуть голову, чтобы слышать ответы Олега Иваныча.

– Она подполковник из ГУМВД, фамилия Юмашева. Нет, она не говорит, какие вопросы у нее есть, – верзила явно заробел, выслушивая гневный рокот черной пластмассовой трубки.

Я не смогла разобрать слова из трубки, но поняла, что они не сулят ничего хорошего. Верзила осторожно, не дыша, держал трубку подальше от уха, чтобы гневные слова не задевали его нервную систему. Я не могла придумать другого объяснения, почему он так осторожно, двумя пальцами держит пластмассовый передатчик человеческих эмоций. Так же осторожно он повесил трубку, долго цеплял ее на аппарат, потом повернулся ко мне и негромко пробурчал: «Вас не могут принять. Для встречи с руководством корпорации необходимо подготовить вопросы, прислать их по почте, после этого вам позвонят. Все телефоны есть в городском справочнике. На сайте тоже есть».

Я застыла. У меня началась внутренняя паника. Юрий Григорьевич, наверное, кроет меня сейчас матерными словами. Он уже вернулся от генерала и не знает, куда я подевалась. Сейчас будет звонить и ругаться. Я бездумно брела по улице, стиснув зубы, с закушенной губой. Мчаться, бежать и стремиться больше никуда не хотелось. Отбили пташке крылья. Я наивная надеялась, что магия аббревиатуры ГУМВД сработает. Со мной немедленно захотят побеседовать все члены директората корпорации: заместители, пресс-секретари и прочая шушера, но кроме «бендеровца» в черной куртке никого не удалось увидеть. Где справедливость, как дальше работать? Я медленно брела по льдистому тротуару, осторожно ступая по вытаявшему снегу, выискивая сухие кусочки асфальта, искренне надеясь, что мои ноги останутся целыми и невредимыми, и я не попаду во всероссийскую статистику искалеченных и изувеченных в результате аномально-ненормальных морозов.