Опер любит розы и одиночество

Вообще-то, свой путь выбирала самостоятельно, всегда считала, что должна пройти долгую дорогу вкупе с жизненными испытаниями. «Пройти-то прошла. Зато из-за моей глупости чуть человека не убили!» – воскликнула я вслух и тут же услышала в ответ: «Да, Гюзель Аркадьевна, из-за вас человека убили!»

Полковник снова материализовался в кабинете, как старик Хоттабыч. Виктор Владимирович, как все нормальные люди, вошел в кабинет, открыл и закрыл за собой дверь, а Юрий Григорьевич не просто вошел, он еще и прочитал мои грешные мысли.

– Почему из-за меня? – вытаращилась я.

– Вы вчера ездили в «Петромебель»? – Юрий Григорьевич дождевой тучей навис над моей грядкой. «Грядкой» я называю свой стол и никому не позволяю переставлять его без моего ведома.

– Вы же знаете, что ездила, – ответила я. Сижу, никого не трогаю. Вот с какой стати он ко мне прицепился?

– Мы с Виктором Владимировичем были на месте происшествия, – Юрий Григорьевич повернулся к карте, увидев, что лампочка мерцает ровным светом и не зуммерит, снова повернулся ко мне, – убит начальник безопасности «Петромебели».

– Не может быть! – прошептала я, вспомнив, что верзила-бендеровец разговаривал по внутреннему телефону с неким Олегом Иванычем, а я даже пыталась подслушать разговор.

– Может! Срочно идите в убойный отдел и объясняйтесь. Я не хочу из-за вас в дураках ходить.

– Они, что, допрашивать меня будут? Я же в глаза не видела этого Олега Иваныча! – просипела я.

Внезапное нападение превратило мой голос в дискант. Юрий Григорьевич махнул рукой, дескать, идите, идите уже в убойный отдел, только не визжите.

– Гуль, сходите в убойный, объясните им, зачем вы приезжали в «Петромебель», – нормальным голосом посоветовал Виктор Владимирович.

Ему не хочется присутствовать при служебной перепалке. Потом отвечай на три вечных вопроса: кто был виноват, что надо делать, где лучше пересидеть ссору.

– Виктор Владимирович, к кому мне подойти в убойном? – я нарочно обратилась с вопросом к Виктору Владимировичу, чтобы задеть своим невниманием Юрия Григорьевича, но его не трогают мои охлажденные чувства. Абсолютно. Он тихо переговаривается с Виктором, нетерпеливо поглядывая на меня, видно, сгорая от нетерпения, когда же я уйду.

– Подойди к Королеву, он ждет тебя, – Виктор Владимирович прерывает беседу с полковником и сочувственно смотрит на меня, что не положено по уставу, заодно напутствует взглядом, мол, не тушуйся, все нормально. Я схватила рабочую тетрадь и побежала по коридору в убойный отдел. От одной мысли, что меня ждет кровожадный Королев, всегда готовый выпить из меня литра два крови, у меня прервалось дыханье и кровь в жилах застыла.

– Привет, Королев! – Я расхрабрилась, нарочито демонстрируя своим видом, что настроение у меня отличное, задор боевой и, вообще, моя совесть чиста. – Допрашивать будешь?

– Обойдусь, – проворчал Королев, доставая какие-то листы, исписанные мелким почерком. – Скажи, ты видела Олега Ивановича?

– Нет, не видела, но он дал указание не пропускать меня в здание, и никакие уговоры не помогли. – Я устроилась поудобнее, готовясь к долгой беседе. Побеседовать о серьезном деле с самим Королевым – это вам не на подиумах блистать. Это гораздо круче! На подиумах-то любая сможет.

– Зачем ты пошла в «Петромебель»? – Королев уставился на меня пустыми глазами, но меня не проведешь. Я знаю – это у него прием такой. Типа – фишка. Смотрит на человека и будто бы не видит его, а сам все нутро наружу вытаскивает. Королев лет двадцать с мокрушниками возится. С допроса на допрос. Они ему как родные.

– Не знаю. Сама толком не знаю. Сухинин работал у них водителем. Ты уже запросил уголовное дело из Тихвина?

– Запросил, завтра привезут, – он отмахнулся от меня, как от назойливой мухи, – значит, ты не видела Олега Иваныча?

– Нет, не видела, а что? – Я положила ногу на ногу, собираясь закурить. Сигарета в одной руке, зажигалка в другой, одна нога повисла в воздухе. Я раздумываю, как бы поэлегантнее произвести впечатление. В кои-то веки меня принимают в убойном отделе на равных, а не как женщину-сотрудницу.

– Свободна! – рявкнул Королев. – Можешь срочно испаряться в свой штаб.

– Сволочь ты, Королев! – сказала я, а как красиво все задумывалось. Роковая женщина с откинутой рукой. Вся в изломах. Ах, не срослось, картина осталась недописанной. Пришлось сматывать удочки. Я мигом испарилась из убойного отдела, искренне радуясь, что вовремя разглядела уникальное качество в полковнике. Теперь я тоже, как старик Хоттабыч, но в юбке и рангом пониже.

12

В застывшей напряженной тишине веяло свежим ароматом кофе. В кабинете поменялась аура. Наступил час умственного труда, по всей видимости, чрезвычайно напряженного. Юрий Григорьевич и Виктор Владимирович углубились в работу. Они не сопят, и даже не дышат. Сидят тихо. В воздухе тихо шелестит бумага, навевая мысли об архивных крысах. Я мышкой проскользнула за компьютер и тупым взглядом уставилась в монитор. Задумалась. Надо проникнуть на «Петромебель»! И я сделаю это, чего бы мне это не стоило!

– Юрий Григорьевич, можно задать вопрос? – Я робко присела на стул, стоявший рядом с глыбой-столом.

– Спрашивайте, Гюзель Аркадьевна, – милостиво разрешил Юрий Григорьевич.

– Пожалуйста, добудьте мне разрешение у генерала на доступ в «Петромебель», – я заискивающе заглянула ему в глаза, – вы же обещали!

– А я уже получил разрешение, – сказал с улыбкой полковник, – я же знаю, что для вас это бальзам. Пока вы любезничали с Королевым, – в этом месте я не преминула хмыкнуть, знали бы вы, как мы с Королевым любезничаем, – я убедил генерала в целесообразности такой встречи, сначала мы хотели договориться о встрече на комбинате, но потом решили вызвать всех прямо в управление. Генерал вам доверяет, Гюзель Аркадьевна. Бальзам, просто бальзам для вашей души!

– Что – «бальзам»? – с недоумением спросила я.

– Бальзам – в смысле бальзама, – Юрий Григорьевич оторвался от бумаг и засмеялся, разглядывая меня. – Завтра все руководство «Петромебели» будет в вашем распоряжении. Прямо здесь, с доставкой на дом. Благодарите генерала, он не любит, когда сотрудников обижают. Не пущают там, стращают. И так дальше. Если бы вас вчера пропустили в здание, убийства бы не произошло.

– И вы будете присутствовать при встрече, Юрий Григорьевич?

– Зачем? Вы сами справитесь. – Юрий Григорьевич уже потерял ко мне интерес.

– Но я, это, я боюсь, – пробормотала я, борясь с противоречивыми чувствами. Мне хотелось добиться справедливости, но и страшновато было. Вдруг я не справлюсь? Тогда ославлюсь на все управление. Вот Королеву радости-то будет! Вообще-то, я никого и никогда не боялась. И в управлении это знают.

– А вы не бойтесь, – Юрий Григорьевич отпил глоток из чашки и добавил: – Пейте свой кофе, а то что-то вы у нас бледная. Вы хоть знаете, кто генеральный директор на «Петромебели»?

– Да, знаю, Дмитрий Николаевич Шерстобитов, у него есть два учредителя – Шацман Григорий Исакович и Шерегес Александр Иваныч. Шерстобитову сорок пять лет, Шерегесу около сорока, Шацману далеко за пятьдесят. Все они в одной упряжке почти десять лет. Корпорацию создавали собственными руками, на пустом месте, точнее, на месте социалистической собственности. Энное количество лет назад социалистическая собственность являлась бесхозной, как они считали, быстренько подобрали себе комбинат. По вкусу. Много лет укрупнялись, создавали империю, в переводе на общедоступный язык – корпорацию. Почему директор корпорации – Шерстобитов? Потому что у него самая русская фамилия, в российском бизнесе принято назначать директорами людей с русской фамилией. Я их называю «Три Ша», или «Школа шпионов в штатском». На ТВ была прикольная передача с таким названием, – от кофе у меня окончательно прояснилось в голове, нет, все-таки я не чайная женщина, скорее, кофейная дамочка.

– Красиво рассуждаете. – усмехнулся Юрий Григорьевич. – До завтра вас хватит? Не растеряете способность мыслить?

– Не растеряю, – расхрабрилась я. Как бы не пришлось доказывать полковнику уровень моего профессионализма.

«Анализ оперативной обстановки показывает, что за 12 месяцев прошлого года…»

«Как быстро мчится время, – думала я, мелькая пальцами по клавиатуре, – мне надо его опередить, обогнать. И я сделаю это. Ведь я быстро бегаю. Надо срочно изучить материалы уголовного дела по факту убийства Телегина Олега Ивановича. Это жизненно необходимый процесс, как есть, спать и дышать. Лишь бы убойный отдел мне не помешал! Плохо, что Юрий Григорьевич не помогает мне, но он считает, что я сама должна вникать во все подробности. Полковник вообще никогда ни мне, ни Виктору Владимировичу не объясняет, что и как мы должны делать. Сами работайте, сами думайте, служба есть служба. У нас работа творческая. Это вам не армия! – любит добавлять Юрий Григорьевич, отправляя нас на сложные задания.

На голове Телегина медики-эксперты обнаружили ушиб, свидетельствующий о том, что Телегин был мертв к тому времени, когда его переехал автомобиль. В сущности, этой информации было достаточно. Все остальное сделают специалисты из убойного отдела. Они рассчитают по минутам и секундам, когда и как был нанесен удар и каким образом Телегин оказался на проезжей части.

Я понимаю Юрия Григорьевича. Я всегда его понимаю, даже когда злюсь на него. Сильно-сильно злюсь. Полковник хочет доказать управлению уголовного розыска, что в штабе, святая святых управления, тоже работают специалисты, и не менее великие, чем в убойном отделе. Ради торжества справедливости полковник разрешил мне провести независимое расследование, естественно, с обязательным обменом информацией с убойщиками. Моя задача по этой причине, с одной стороны – облегченная, с другой стороны – усложненная. Всегда сложно кому-то и что-то доказывать. Юрий Григорьевич и сам мог бы разобраться в этом деле, но он считает, что при правильном направлении талантов и способностей сотрудника задачу легче решить в короткие сроки. От этого будет только польза родному управлению. Это раз. Польза населению – это два. Население ли на первом месте, управление ли на втором, никто толком определить не может, но лучше, чтобы обе стороны остались довольны. Надо хорошенько продумать, как принять высокопоставленных гостей из мебельной корпорации. Можно отправить Линчука на вход, чтобы встретил их, или самой сбегать вниз, главное, оказать гостям почет и уважение. Ни то, ни другое никуда не годится. Я чертыхнулась. В голове ни одной умной мысли, а время неумолимо бежит. Оно просто утекает. Надо срочно что-то придумать. Лучше буду ждать звонка, когда гости позвонят, тогда попрошу постового милиционера пропустить, пусть сами ищут дорогу в наш кабинет, авось не заблудятся. Если разобраться, подпольный миллионер из них один: Шацман Григорий Исакович. Он всегда сидел на деньгах, даже при советской власти. Шерегес вылез на перестройке, в молодости учился на инженера, даже работал одно время на заводе, потом неожиданно завладел бывшей социалистической собственностью, но на паях, разумеется. Шерстобитов – темная лошадка, чем он только не занимался, и фарцовкой, и скупкой ваучеров. Кстати, приоритет в создании мебельной корпорации принадлежит именно ему. Это он умудрился скупить все приватизационные чеки у мебельных рабочих. Благодаря его сметке комбинат попал в руки этой троице. О взаимоотношениях партнеров в городе не осведомлены вроде, но до сих пор они ладили друг с другом, не ссорились, по крайней мере, публично. Все женаты, благополучные семьянины, домовитые и обремененные многочисленными родственниками. Вот, пожалуй, и все, что я сумела узнать о завтрашних гостях. Они не знают, что я готовилась к встрече. Хорошо, что Юрий Григорьевич убедил генерала в необходимости рандеву четырех заинтересованных лиц. Ему пришлось приложить максимум усилий, чтобы зазвать «Три Ша» в управление. Хорошо бы съездить в паспортный стол и снять копии фотографий, но это уж абсолютно никчемное занятие. Они ведь не преступники, а всего-навсего простые российские миллиардеры. В сети ни одной фотографии. «Три Ша» – великие конспираторы. Представляю их лица, когда они услышат вопрос: «Почему в вашей корпорации убиты два работника безопасности?» Они ответят: «А мы не знаем, кто их убил. Мы честно платим налоги на содержание правоохранительных органов, вот и ищите преступников. Сами-сами ищите! Все сами». Воображаемые вопросы и ответы вызвали у меня улыбку. Смешно, конечно! На этом наша беседа и закончится. Славненько как.

В эту ночь я спала спокойно. После последней заварушки пистолет надежно спрятан в сейфе. Я здорово рассердилась на него, полагая, что он оказал мне дурную услугу. «Без тебя обойдусь», – буркнула я, закрывая маленький ящичек в сейфе на секретный ключ. В ящичке хранятся самые сокровенные вещи: пистолет, остатки от зарплаты (мои попытки экономии всегда заканчивались бездарно), секретное предписание и другие мелочи, имеющие для меня весомую значимость. Не дай бог, если кто-нибудь увидит эти ценности! У грозного оперативника в сейфе некие дамские секретики на самый экстренный случай: помада в золоченой упаковке (а я не пользуюсь косметикой принципиально), лак для ногтей, тушь для ресниц, ну и другие, точно такие же «ценности».

Единственная мысль не давала мне долго уснуть, но я так и не смогла разобраться с ней и мирно уснула. Мир тесен для людей, они всегда воюют, отвоевывая себе пространство, прогрызая друг у друга глотки, но почему к ним примкнули мертвые? Мертвые тоже сталкиваются в этом мире, толкаются и дерутся, как принято у живых, видимо, им стало тесно в скорбном обиталище. Почему записка, найденная на трупе Сухинина, оказалась путеводной ниточкой к Клавдии Николаевой и Олегу Телегину? При жизни не могли договориться друг с другом и теперь встречаются у меня. Трупы зациклились на мне, а почему они выбрали именно меня? Незаметно я задремала. Ровно в семь вскочила как угорелая. День предстоял трудный.

13

Я закончила очередную докладную записку и посмотрела на часы. Скоро двенадцать, а господа предприниматели обещали прийти в первой половине дня. Юрий Григорьевич благополучно и своевременно отбыл в дальний регион, забрав с собой Виктора Владимировича. Всегда так. Оставили меня одну, бросили на произвол судьбы. Я распечатала доклад и положила на край стола, чуточку посидела и полюбовалась на результат непосильного труда, потом выровняла бумажные края, постучав по ним лакированным ногтем. Люблю порядок в делах. В этот момент в кабинет вошел важный господин, настороженно оглядываясь, за ним прошли еще двое. Они молча склонились в полупоклоне, изображая дружеское приветствие. Все трое улыбались резиновыми полуулыбками. Я никогда их раньше не видела, но моментально определила, что низенький, слегка ссохшийся человечек – Шацман Григорий Исакович, высокий стройный красавец, накаченный, мускулистый, с бритой головой – Шерегес Александр Иванович, среднего роста, с пышной шевелюрой, стройный и подвижный – Шерстобитов Дмитрий Николаевич. Они улыбались так, словно мы были знакомы лет двадцать и вообще никогда не расставались со студенческой скамьи. Скамья Шацмана, правда, скрипела под ним в годы моего младенческого детства. По кабинету распространился запах дорогой одежды и другой, неизвестной мне жизни. Эта жизнь отличалась от моей, суровой и сложной, она была просто другой, наполненной запахом наживы, больших денег, кредитов и, разумеется, заказных убийств. От господ исходил авантюрный аромат опасности, тревожащей мое чувственное воображение. Я прикрыла глаза и скомандовала себе: «Пустые мысли вон! Работа и орднунг!» Аутотренинг сработал. Я приветливо улыбнулась желейной улыбкой и сказала: «Думала, что позвоните снизу, я бы за вами сотрудника прислала (наглая ложь, никого я присылать не собиралась)». Я смотрела на визитеров и думала, что у нас разные улыбки. У них резиновые, у меня желейная. На этом свете все улыбаются по-разному. Гости выражали дружелюбие в одной манере, все трое улыбались одинаково.

– Мы у вашего генерала задержались, – сухо ответил Шацман. – Подъехали к десяти. Скоро полдень. Нам пора в офис. У нас назначены встречи, – говорил он резко и отрывисто, словно лаял, но лаял вполне вежливо и бесстрастно, как дорогая и породистая собака.

– Вот оно как, – пробормотала я, срочно проводя мысленную передислокацию (господа ходили к генералу за моральной поддержкой, надо учесть при разговоре), – присаживайтесь. Я вас долго не задержу.

– Мы спешим, – брезгливо оглядывая стулья и стол Юрия Григорьевича, сохранившиеся с незапамятных времен, присоединился к беседе Шерстобитов. Он все-таки выбрал самый подходящий стул и робко присел на самый краешек.

– Я понимаю вас, – я покачала головой, выражая искреннее сочувствие, и уставилась на Шацмана и Шерегеса. Оба стояли посередине кабинета, напряженные, скрученные в тугие пружины, готовые в любой миг сорваться и пулей выскочить из ненавистного помещения. Чем оно не понравилось, не знаю. Лично мне в нем очень уютно, стабильно и комфортно. Мой кабинет – монолит, на котором зиждется основная идея борьбы с преступностью. Здесь есть все: карта, сейф, пистолет в сейфе, стол, стулья, даже компьютер, и все подчинено одной цели – во что бы то ни стало найти преступника. И непременно обезвредить его!

– Присядьте, пожалуйста, прошу вас, не беспокойтесь, разговор у нас будет недолгим. – Я понимала, что Шацман и Шерегес выражают протест, изображая бурю в пустыне, дескать, какая-то женщина отнимает драгоценное время, а ему, как известно, цены нет. Время – бесценно! Драгоценное время текло, чуть слышно отстукивая маятником в настенных часах, фонируя негромким завываньем зуммеров розоватых лампочек на карте и шелестом докладной записки, края которой я нервно трепала. Струи времени касались не только моих ушей, но и ушей упрямых мужчин, пока до них не дошло, что я собираюсь их перемолчать. Они стоят, а я молчу, им все равно придется заговорить первыми. Когда эта простая мысль посетила их гениальные головы, они присели на стулья рядом с Шерстобитовым. Так же, как он, робко и на краешки стульев. Дмитрий Николаевич радостно осклабился, дескать, давно бы так, а то выделываетесь, фасон держите.

– В Тихвине убит Григорий Сухинин, через полгода в Питере таким же способом – Олег Телегин. Сухинин работал у вас водителем, Телегин – начальником службы безопасности. Оба из одной службы корпорации по безопасности. Если у вас имеются какие-либо объяснения, я слушаю, если нет, вы – свободны! – Я резко двинула докладной запиской по столу, и листы рассыпались. Черт, какую комбинацию испортила, теперь надо собирать бумагу, нагибаясь, чуть ли не ползая по полу. Я чуть не расплакалась от обиды. Всегда черт сует палку под ноги в самый неподходящий момент. А вдруг это палочка-выручалочка? Шерстобитов бросился на помощь, услужливо собрал страницы шедевра служебной документалистики. Он проделал все молча, почти не дыша, и положил бумаги на стол. Все безупречно вежливо и интеллигентно. Не придраться.

– Это вы должны объяснить, почему плохо работаете? – Григорий Исакович нервно хрустнул пальцами. Кисти рук перемещались в ломаных экзерсисах, пальцы гнулись, словно это были не пальцы, а тонкие раскрученные пружинки. – Наших работников убивают, а мы должны вам что-то объяснять.

– А почему вы решили, что Сухинина убили? На него совершили наезд. – Шерстобитов вопросительно посмотрел на меня, дескать, говори, девушка, да не заговаривайся. – В том месте трасса проходит, все машины мчатся на бешеной скорости, пост ГАИ далеко. Я был на месте происшествия, – пояснил он, – вместе с Олегом Телегиным. Нам позвонили, мы выехали в Тихвин. Гриша был хорошим работником. Сотрудники дорожной инспекции сказали, что это наезд, а преступник не установлен. Кстати, в Тихвине все говорили, что наезд совершил сын директора автобазы.

– Так-то оно так, но уголовное дело испрошено для проверки, и есть мнение, что Сухинин был подброшен на трассу уже мертвым. Там ведь не было свидетелей, как таковых, маленький городок, никто ничего не видел, но кто-то что-то слышал. Я всех допросила, нашла новых свидетелей и выяснила, что никого на месте происшествия в момент наезда не было. Слух о версии с сыном директора автобазы кем-то подброшен в толпу для разнообразия, вот, пожалуй, и все.

Я отложила докладную подальше от себя, чтобы случайно не рассыпать листы. Мои руки спокойно лежали на столе. Я оглядывала тройку нуворишей, неожиданно взлетевших на самые вершины российского бизнеса. Держались они по-разному. Шацман играл пальцами, Шерегес молча рассматривал меня, не понимая, что вообще он здесь делает, ведь его ждут великие дела, Шерстобитов вежливо и непринужденно улыбался. Пожалуй, он один вел себя достойно, не презирал меня за нищенскую обстановку кабинета и роль мытаря, не спешил и не поглядывал на часы в золотом браслете. Кстати, часы у троицы самого высокого класса. Жаль, что я так и не смогла разглядеть марки. Да и черт с ними, с этими часами!

– Ну, это ваше дело разбираться, кто совершил наезд. – Шацман шумно вздохнул и сделал попытку подняться со стула.

– Сухинин – простой водитель, мы даже не знали, откуда он, где и с кем проживает, Телегин – жил замкнуто, не распространялся о себе, о нем мало что известно. К тому же, у нас уже побывали работники прокуратуры с обыском, – Дмитрий Николаевич терпеливо разъяснял мне, кто есть кто на этом свете.

– Да? И что они нашли? – оживилась я.

Работники прокуратуры оказались самые резвые, опередив не только убойный отдел во главе с Королевым, но и меня, шуструю и вездесущую.

– Ничего. Забрали список работников корпорации из отдела кадров. Вот и все, этим и ограничились. – Дмитрий Николаевич излучал обаяние, всячески подчеркивая собственную лояльность, он словно пытался подставить мне плечо. Странно, но этот человек почему-то хотел поддержать меня в трудном деле.

– Нам больше нечего сказать по этому вопросу. – Шацман первым поднялся со стула. Шерегес проворно вскочил, обратив свои взоры на старшего товарища, правильно ли он поступает. Шацман мельком взглянул на младшего, ободряя взглядом, все правильно, так держать. Шерстобитов не шелохнулся в ожидании моего напутствия. Я сжала пальцами карандаш, казалось, еще миг, и он хрупнет от напряжения, мои пальцы разрежут его пополам, как бритвой. Мое наигранное спокойствие куда-то улетучилось. Почему-то вспомнилась сцена из «Шерлока Холмса», где Никита Михалков гневно спрашивает: «За кого меня принимают в этой гостинице? За дурачка? За дурачка…» И самому себе отвечает, как бы констатируя факт. А у нас немая сцена: двое стоят, двое сидят. Все словно отупели от вселенского непонимания. Трое мужчин никак не могут понять, что я хочу понять. Сцена стара, как мир. Женщина сидит, поджав губы, и чуть не плачет.

– Мне нужна копия списка из отдела кадров, – неожиданно ровным голосом произнесла я. – Я пришлю к вам сотрудника нашего управления. Предварительно вам позвонят. Вы – свободны!

– Всего хорошего, – все трое колыхнулись и поплыли к выходу.

Шерстобитов потерял былое обаяние и как-то уж заспешил, сильно опережая партнеров. Шли они спокойно, так идут ко дну корабли, медленно и тихо, но не теряя достоинства.

– Творческих успехов в деле строительства капитализма, – я все-таки не удержалась от напутствия. Торжественный заключительный акт. Победно звучит последнее слово. Надо было настоять на приеме в офисе корпорации. И что изменилось бы? Один бог знает.

В сложных ситуациях я приучила себя перестраиваться на другой лад, как музыкальный инструмент. Настроил струну или клавишу – инструмент заиграл по-другому. Если ничего не получается, натяни другую струну, а оборванную выбрось, не жалей, другие найдутся. Не получилась встреча с господами, ничего страшного. Надо поговорить с подругой Клавдии Николаевой, она явно делилась секретами с подругой. И если подруга не рассказала ни одной тайны оперативникам, значит, ситуация требует моего вмешательства. Можно сыграть на женской солидарности. У подруги есть имя. Людмила Борисовна Коровкина. И работает Коровкина товароведом на «Русских самоцветах». Хорошая профессия. Лучше не придумаешь. Не то, что у меня. Ну и выбрала я себе работенку, посвятив жизнь копанию в человеческих душах. Хотя производство расследований не входит в мои служебные обязанности, по должности я обязана анализировать состояние оперативной обстановки изо дня в день до полной остановки сердца. Юрий Григорьевич сделал доброе дело – взял и направил мою энергию в нужное русло. Кстати, правильно сделал. Честь ему и хвала за это. Редко у кого из начальников бывает чутье на способности сотрудников. А у полковника оно есть. Он видит скрытый потенциал в каждом сотруднике и заставляет работать. И сотрудника, и его потенциал одновременно. Я одернула себя. Только не сдаваться! Работать до полного истощения. Это единственный шанс выбиться в люди. Размазать бы Королева раскрытием преступления! В этом месте я вздрогнула. Что-то слишком зарвалась в мечтах. Высоко взлетела, как бы падать не пришлось. Добрее нужно быть, добрее.