Опер любит розы и одиночество

– Собираюсь на Серафимовском, – Людмила Борисовна вытаращила на меня глаза, ведь Клавдия еще не похоронена. – Клава еще в морге, мне не разрешают ее хоронить.

Я специально огорошила ее этим вопросом, чтобы отвлечь от слез и истерики, одновременно изо всех сил пытаясь овладеть своим сознанием.

– Я похлопочу, чтобы тебе быстрее выдали разрешение. Завтра приедешь ко мне в управление, там все и решим, договорились? – я погладила Людмилу Борисовну по плечу. Плечо обмякло, и я отдернула руку, боясь возвращения истерики.

– Может, у меня переночуете, Гюзель Аркадьевна? – Коровкина подняла зареванные глаза. – Далеко ехать?

– В центр, ничего доберусь как-нибудь. Не люблю уходить на работу не из дома. Я же на работу, как на войну иду, а квартира у меня окоп, блиндаж, траншея. Из этой траншеи нужно выйти полной сил и энергии, чтобы излучать красоту и обаяние. Если у тебя переночую, такого эффекта не будет. Завтра увидимся, поговорим, только, чур, без слез. У меня начальник строгий, страсть, как не любит женские слезы. Сразу кричит, ругается и выгоняет из кабинета. На дух не переносит нашу драгоценную жидкость.

Стоя в прихожей, излучающей мерцание подсветок из аквариумов, я спросила, еле справляясь с внезапно наступившим опьянением.

– Люда, а Клавины родители умерли? Или лишены родительских прав?

– Теперь уже умерли. В детдом ее сдали, а потом умерли. Они какие-то ненормальные были, то ли болели чем-то, то ли сумасшедшие. Клава не любила их, старалась не вспоминать лишний раз.

У меня не повернулся язык спросить Коровкину о ее родителях. Какое мне дело? Захочет, сама расскажет, может, не хочет бередить рану. Такие раны долго не заживают, иногда за целую жизнь даже пленкой не затянутся.

– До завтра, Люда. Спасибо за гостеприимство, за приют, за угощение. Очень вкусно, сытно, уютно, тепло и душевно. Завтра встретимся!

Мы обнялись на прощание, и обе почувствовали, как нам не хочется расставаться, но я отпрянула от нее и сухо простилась. Съехала на сверхскоростном лифте на первый этаж и вышла на Ленинский проспект. Долго и безуспешно махала рукой, останавливая мчавшиеся мимо такси, пока меня не пожалел какой-то сердобольный частник и не подбросил до метро. Денег не взял, чему я очень обрадовалась. Ночью проснулась и долго ворочалась на постели, потом, не выдержав мучений, включила свет. Долго пыталась прочитать неведомые знаки на потолке, пока не поняла, что это отблески люстры. С трудом прочитала одну строчку из пошлого детектива, валявшегося на тумбочке, и, наконец, прекратила всякие попытки цивилизованно пережить бессонницу, окончательно смирившись со своим положением. Надо тихо лежать. Ни о чем не думать. По крайней мере, не думать, что у меня бессонница. Аутотренинг не помог. Я перевела мысли в русло работы и мгновенно забыла, что мучаюсь бессонницей. Вспомнила, что разговорила Коровкину, даже «залезла к ней в душу», кажется, именно так она сказала. Я не довела дело до логического конца. Ничего. Надо подождать до завтра. Осталось недолго. Я раскрою эту тайну. И сразу же поеду в Тихвин к моему деду, чтобы сообщить ему радостную новость. Иннокентий Игнатьевич обрадуется. Людмила Борисовна, наверное, ворочается в своей кровати и тоже не спит, вспоминая все унижения, через которые она прошла. Странно устроена жизнь. Внешне привлекательная женщина, шикарная и преуспевающая, при внимательном рассмотрении превратилась в жалкую и несчастную. Нет, не жалкую, не несчастную, скорее, уязвимую. Детдомовский ребенок, прошедший все мытарства жизни, умудряется вскочить в роскошную ладью, но ладья неожиданно опрокидывается.

Мне удалось задремать. В полудреме пригрезилась широкая лодка, плывущая по бурной реке. На корме сидели Коровкина и незнакомая женщина. «Это Николаева Клавдия, подруга Коровкиной, – подумала я во сне, – почему они сидят вместе? Ах, они же подруги, вот и сидят в одной лодке». И вдруг река повернула в другую сторону. Вместо Коровкиной и Николаевой в утлой лодчонке плыли две маленькие девочки. Они тонули. Я бросилась их спасать, но почувствовала, что не могу добежать до реки, ноги стали какими-то беспомощными, непослушными. От ужаса, что девочки могут утонуть, а я не смогу им помочь, я закричала и проснулась. «Черт, совсем нервы расшатались. Сны дурацкие замучили, надо какое-нибудь лекарство купить, что ли. В отпуск пора, я три года уже без отпуска», – проворчала вслух и продефилировала на кухню, босиком, в шортах и майке. Включила свет и уселась в кресло с ногами, пытаясь мысленно двигать часовой стрелкой, чтобы ускорить ход, но стрелка непослушно шла своим отработанным веками путем, тик-тик-тик. Часы показывали без двадцати шесть.

Людмила Борисовна не передумает. Не струсит. Эта женщина если что сказала, то и сделает. Такие крепко держат слово. Они стальные, эти женщины. А маскарады, шарфики, ботфорты, плащи и прочая мишура всего лишь защитная маска от внешнего мира. Им так легче скрыться от посторонних глаз.

Я не выдержала. Лучше поеду на работу! Ничего страшного, если сегодня приеду пораньше. Докладную доделаю, нервы в порядок приведу. Все лучше, чем тупо глядеть на часы. Через сорок минут я уже сидела в своем кабинете, уставившись в монитор. «Анализ оперативной обстановки показывает, что увеличился процент тяжких и особо тяжких преступлений…» Господи, опять процент увеличился. Иногда мне кажется, если я перестану спать и есть, никогда не поеду в отпуск, он все равно будет увеличиваться с астрономической скоростью. Что бы сделать такое, чтобы процент снизился?

– Гюзель Аркадьевна, вы сегодня раньше меня явились?

Юрий Григорьевич как всегда неожиданно возник перед моим столом. Почему я никогда не слышу его стремительных шагов, стука дверей, лязганья ключей?

– Выслуживаюсь, – буркнула я, прячась за монитором.

Мне не хотелось демонстрировать истерзанное бессонницей лицо.

– Что это вы прячетесь? Будьте любезны, доложите результаты вашей деятельности.

Юрий Григорьевич настроен решительно. Если требует доклада о проделанной работе, значит, у него появились ценные идеи, советы, если хотите, рекомендации. Докладывать нужно коротко, ясно, но доходчиво. Юрий Григорьевич – благодарный слушатель, он все понимает с полуслова, быстро реагирует, мгновенно оценивает обстановку. Если меня заносит в сторону философии, немедленно рычит: «Отставить лирику!»

Я уселась напротив Юрия Григорьевича и только открыла рот, чтобы начать свой рассказ, как оглушительный треск всех телефонных аппаратов зазвенел в кабинете с громкостью, превышающей все допустимые децибелы. Полковник схватил трубки разом, две прижал к ушам, еще две снял с аппаратов и положил на стол, одновременно нажимая на кнопки мобильника.

– Где? На Ленинском? – это он в одну крикнул – и сразу во вторую. – Слушаюсь! Бегу!

Побросал все трубки в аппараты, выскочил как угорелый из-за стола и бросился к двери, на бегу оглушая меня громкими командами.

– Гюзель Аркадьевна! НА Ленинском мокруха. Поедете вместо меня. Я на совещание к генералу. Там из МВД бригада прибыла с проверкой. Отзвонитесь с места происшествия.

Дверь звонко хлопнула, стены затряслись, и уже из коридора донеслось: «Машина внизу!»

Я растерялась. Я обязана выполнить приказ руководителя. Начальника ослушаться нельзя. Но ведь скоро приедет Коровкина с важной информацией, мы договорились, она же обидится, если меня не будет, уедет, передумает, раздумает, недодумает, и я останусь с носом. Человек закроется в свою раковину, попробуй, поговори с ней в следующий раз. Нет, следующего раза уже не будет. Надо же – подфартило и тут же отвернулось. Что же делать? Да. Надо ехать. На месте происшествия никого нет. Приказ есть приказ! Если не выполнит приказ один сотрудник, потом второй, получится не серьезное ведомство, а шарашка. Я замотала шею шарфиком – неожиданная оттепель продолжалась, навевая мысли о будущей весне и новых надеждах, и вприпрыжку побежала выполнять приказ начальника. Уже в машине я спросила водителя: «А какой дом на Ленинском?»

– Номер не помню, знаю, что на пересечении Ленинского и Жуков вроде как, – водитель вытащил рацию и начал орать в трубку. – Вань, какой дом на Ленинском?

Он еще долго кричал, но я уже знала, что это дом напротив универсама «Аякс», огромный, новый небоскреб в шестнадцать этажей. В Петербурге даже пять этажей – уже небоскреб, с нашим-то климатом и подземными водами. Я даже знала номер квартиры, и на лестничной площадке цветут пышным цветом олеандры и рододендроны, а, может быть, простая герань. Я абсолютно не разбираюсь в ботанике. Я тупо уставилась в смотровое стекло и, покачивая головой, что-то мычала. Сердобольный водитель вежливо поинтересовался: «У вас зубы болят, Гюзель Аркадьевна?»

– А-а, что? Нет, не болят, – я перестала раскачиваться и крепко сжала кулаки. Опять потеряла контроль над эмоциями, нельзя давать волю чувствам. Особенно при исполнении служебных обязанностей. Сейчас спокойно войду в квартиру и посмотрю, что там произошло. Переживать и страдать буду позже, и без свидетелей.

В квартире потерпевшей присутствовали все, кого собрал ранним утром дежурный по городу. Эксперты, судебные медики, следователи прокуратуры – все специалисты в двойном экземпляре, словно раздвоились с утра пораньше. Королев молча курил в одиночестве. Он был уникален по обыкновению. Неожиданно я почувствовала к Королеву какую-то изъедающую душу нежность. Хорошо, что Королев сегодня дежурит. Снова мне повезло. Я просто везунчик. Удача сопутствует мне. С утра. Королеву можно объяснить, откуда взялись здесь мои отпечатки пальцев, запах моих духов и все такое прочее. Про запах духов я, конечно же, загнула. А вот отпечатки эксперт снимает как раз с той рюмки, которую я держала в руках.

– Королев, можно тебя на минутку?

Королев, нехотя отлепившись от стены, медленно подошел ко мне. Он смотрел мне куда-то между бровей, словно один знал, кто здесь гостевал вчерашним вечером. «Вот это интуиция! – восхитилась я, невольно любуясь медленной походкой Королева. Редкий мужчина может выдержать такой шаг. Ждет моей реакции… Настоящий полковник!»

– Где она, Королев? – ему оставалось еще два шага, но я не выдержала и первой задала вопрос.

– В спальне, – он замолчал, уставившись взглядом в мою переносицу.

– Пойдем, я взгляну на нее, – я схватила его за рукав. – По дороге расскажу детали нашего с Людмилой Борисовной знакомства.

– Что ты здесь делала? – Королев давно все понял.

– Преступление раскрывала, колола, в задушевные игры играла, – коротко бросила я, и меня передернуло, но я подавила приступ тошноты, прижав подбородок к груди, Коровкина лежала на кровати одетая, в той же одежде, в какой была предыдущим вечером. Только живот у нее распался на две части. Мне не хотелось рассматривать подробности чужой брюшины, и я отвернулась.

– Расколола? – в голосе Королева сквозило ехидство вперемежку с иронией. И чего было больше, ехидства или иронии, я так и не поняла.

– Да. Но, – я запнулась, не зная, как объяснить свой отъезд.

– Вот и я говорю, что «но»! Говно! Зачем ты сюда приезжала? – грозно взревел Королев.

Все присутствующие в спальне специалисты на миг прекратили свои действия и замерли, но всего лишь на какой-то миг, и тут же, словно по команде, продолжили свое скорбное занятие. Мой тяжелый вздох прокатился по всему Юго-Западу и замер где-то на окраине Сосновой Поляны.

– Если ты приехала колоть, будь добра, доведи дело до конца! Ты хоть понимаешь, что ты наделала?

– Да понимаю я! – Еще в дежурной машине все стало понятно, когда я раскачивалась в такт завыванью милицейской сирены. Убивали всех, кто имел отношение к банде. Все потерпевшие – одинокие люди, не имевшие родных и близких, и все вели замкнутый образ жизни, мало с кем встречались, и никому и ничего не рассказывали о своей жизни. Только у Сухинина оказался родственник, да и тот несколько староват. Пойдем далее. Убивали вслед за моими визитами к потерпевшим, словно преступник дышал мне в затылок или сидел со мной в одном кабинете. Прослушивание телефона не в счет: из моих разговоров ничего понять невозможно. И самое страшное, что могло случиться, это то, что потерпевшие не успели ничего рассказать. Все свои тайны они унесли в иной мир, где им тоже тесно, как и живым. А преступник издевается надо мной, он методично убивает свидетелей, намекая на причастность к преступлению лишь одного человека. И этого человека я знала, видела, разговаривала. Преступление может остаться нераскрытым, если его совершил один человек! Может остаться нераскрытым! Может быть, может быть.