Опер любит розы и одиночество

– Иннокентий Игнатьевич, ваш внук часто приезжал в Тихвин?

– Нет, очень редко. Он мне писал, звонил, но приезжал редко, – старик вытер с иссохшей щеки струйку жидкости, вяло пробирающуюся между крупными морщинами.

– Он что-нибудь рассказывал о себе? – Нет, так мне не добраться до сути. Это пустой разговор.

– Нет, очень мало, почти ничего не рассказывал. Я его уговаривал жениться, ведь, кроме меня, у него никого не было на свете. Гришины родители погибли в аварии, – добавил он, предугадывая мой вопрос.

Вот откуда у него уверенность, что внука убили. Вторая авария в жизни – и обе унесли его близких. Тут любой свихнется, а гибель родных перекинет на почву криминальных разборок. Я покачала головой в такт яростно бурлившему чайнику. В горле пересохло. Давно хочется чего-нибудь съесть. Желудок посылал сигнальные маячки во все части тела. Особенно чувствительны эти сигналы в области правого виска, там активно пульсировала жилка, напоминающая о нормальной еде, режиме дня, семье и детях. Правый висок – это мое, в корне задавленное, женское начало. Как только я забываю о нормальном пищеварении, висок начинает напоминать мне о другой женской доле, с мужем и детьми, домашним очагом и фартуком, праздниками и выходными днями в кругу семьи с чадами и домочадцами. Я потерла висок, успокаивая себя, что скоро все закончится. Я быстренько разберусь с дедом, Миша нальет мне чашку чая, и мы поедем обратно. Славно так поедем, и совсем неплохо на дорожку выпить горячего чаю. Старик заметил мое болезненное состояние, засуетился, вытащил из кармана грязный пакет, завернутый в газету, развернул его, и я увидела домашние пироги.

– Вот, угощайтесь. Александр Васильевич сказал, что вы приедете по моей жалобе. И уж очень вы пирожки любите, Гюзель Аркадьевна, – в этом месте я содрогнулась душой.

Во-первых, откуда начальнику районного управления знать про мои личные гастрономические пристрастия, во-вторых, откуда одинокий старик взял эти пирожки, не иначе как из кулинарии, но я все-таки решила съесть хотя бы один, даже если начинка у него из стрихнина. Вид Иннокентия Игнатьевича внушал опасения, что разбирательство может затянуться за полночь, а мне так хотелось побыстрее попасть домой. Линчук лишь посмеивался, раскладывая стариковскую снедь на чистой бумаге. Миша относится к категории мужчин-кормильцев. С таким не пропадешь. Он всегда добудет пропитание. Пирожки манили к себе домашним запахом. Я осторожно взяла один и откусила крохотный кусочек.

– Я сам испек, Гюзель Аркадьевна, – старик по-домашнему засуетился у стола.

– А я не умею пироги печь, какая-то не хозяйственная я женщина. Пойду замуж только за повара. Другой мне не нужен. Лучше расскажите, Иннокентий Игнатьевич, почему вы решили, что Гришу убили умышленно? На этом перекрестке сходятся дороги на Новгород, Москву и Питер. Любая случайная машина могла сбить, ведь так?

– Так-то оно так, но сердце мое подсказывает, что не совсем это так. – Иннокентий Игнатьевич расслабленно прихлебывал душистый чай.

Откуда у деда предчувствия? Я еще могу понять полковника, ему надо перед министерством отчитаться, а вот с дедом у меня никакого понимания не получается. В голове какая-то каша, то я думаю о собственных чувствах, то о работе. Надо сосредоточиться, иначе домой сегодня не попаду. С дедом возиться не хочется. Как бы его выпроводить, да так, чтобы он после ни одной жалобы не накатал.

– Кроме предсказаний сердца есть еще что-нибудь? – сказала я, лихорадочно соображая, как бы поласковей спровадить дедушку.

– Нет, Гюзель Аркадьевна, кроме предсказаний ничего нет. Когда Гришу сбила машина, на трассе никого не было, но люди сказывают, что кто-то кое-что видел. Я обошел всех свидетелей, поговорил с ними. У нас же маленький город. Все всех знают. И знаете, что говорят люди?

Я промолчала. С ветеранами надо быть осторожной. Как можно меньше слов. Тогда они быстрее откланиваются.

– Говорят, что это была машина директора автобазы, а за рулем находился сын директора. Номер машины начинается с цифры 40. «Волга», белого цвета…

– Зачем сыну директора автобазы умышленно совершать наезд на вашего внука? Он мог совершить наезд, но, скорее всего, случайно. Его уже допрашивали в ГИБДД, есть протокол допроса в деле? У вас же маленький город, полгода вы проводите собственное расследование, значит, знаете об этом эпизоде, – сказала я, пребывая в уверенности, что сын директора допрошен, и нам не нужно проводить проверку по факту.

Честно говоря, не хочется допрашивать свидетелей во второй раз. И какие это свидетели, если в момент наезда на трассе никого не было? Любой допрос – это психологическая пытка для человека, стресс, потрясение. Зачем понапрасну мучить людей?

– В том-то и дело, что нет, не допрошен. Я все инстанции обошел, следователь отказывается допрашивать, говорит, что у сына директора есть железное алиби. Дескать, он не подлежит допросу в качестве свидетеля. Я требую, Гюзель Аркадьевна, чтобы вы допросили негодяя, официально допросили. Люди недаром говорят. Это он убил Гришу.

– А любознательные люди случайно вам не подсказали, почему он это сделал? Что послужило мотивом, личная неприязнь, вражда, может, деньги не поделили, девушек? Ну там, любовь-морковь?

– Они не были знакомы. Гриша не знал этого подонка, – дедушка спрятал от меня глаза, прикрыв бровями. Сразу видно, как стыдно старому человеку. Ходит-ходит по инстанциям, пишет жалобы, ворует чужое время. Честность старика сначала позабавила, затем разозлила. Он, видите ли, хочет, чтобы по делу были проведены дополнительные процессуальные действия. И тут же заявляет, что погибший и сын директора автобазы не были знакомы. Иннокентий Игнатьевич не вникает в тонкости и частности. Он ставит себя выше уголовного процесса.

– Иннокентий Игнатьевич, считайте, что вы меня убедили, – я стряхнула крошки с бумаги. Пирожки съедены, чай выпит, желудок удовлетворен тихвинским гостеприимством. Пора отчаливать.

– Мы сделаем все необходимое, чтобы в городе перестали говорить неправду. Нами будут проведены необходимые процессуальные действия. Следователь уже работает. Мы не уедем из Тихвина, пока вы не убедитесь, что каждый сотрудник честно отработал свой кусок хлеба. Михаил, ты готов к труду и обороне?

– Всегда готов! – улыбнулся Михаил, чем вызвал во мне легкое раздражение. Чему он всегда радуется? Тут плакать надо. Домой мы еще не скоро попадем. Теперь останемся в Тихвине до скончания века. Меня угробила любовь к человечеству вообще и к Иннокентию Игнатьевичу в частности.

– Как видите, Иннокентий Игнатьевич, мы всегда готовы. Кстати, почему вы решили, что наезд совершен умышленно?

– А записка. Записку-то видели? – сказал старик, даже не сказал, почти простонал. Он страдал от того, что его плохо понимают. Для него все очевидно, все лежит на поверхности, а для других – нет. Люди не замечают очевидного. Мир равнодушен к старикам. Как я его понимаю! Впрочем, Иннокентий Игнатьевич может обижаться на весь мир, только не на меня.

– Видела, но ничего не поняла. Попытаюсь разгадать ее, но не ручаюсь за успех. Слишком уж она загадочная. Внук случайно не был кришнаитом?

– Кем-кем?

– Сектантом каким-нибудь?

– Нет, Гриша был хорошим парнем. Русский, честный, порядочный, – Иннокентий Игнатьевич погрустнел.

– Иннокентий Игнатьевич, вы так говорите, будто все нерусские – не порядочные и нечестные. Да верю, верю, что ваш Гриша был хорошим парнем, – я вовремя предупредила жест возмущения, крепко схватив деда за рукав, – не переживайте вы так, будем работать в одной связке, о наших действиях вы будете знать первым. Вторым будет Быков Александр Васильевич – начальник управления, все остальные по количественному признаку. В порядке убывания. Идет?

– Идет! – сказал Иннокентий Игнатьевич. И он ушел, оставив нас с Михаилом в полной прострации.

3

Почему-то всем живущим на этой земле иногда хочется прокрутить пленку прошлых событий. Люди наивны. Они верят, что смогут вернуть утраченные иллюзии. К сожалению, а может быть, к счастью, так не бывает. Пленка прошлого крутится, не останавливаясь ни на мгновенье, забирая мысли и чувства, желания и возможности, оставляя на удаляющемся берегу все наши надежды. А в настоящую минуту мы с Линчуком составляли план действий на будущее. Хоть из прошлого, хоть из настоящего, но в скором будущем нам необходимо отчитаться сразу по возвращении в Питер. И отчет должен быть основательным.

– Миша, возьмешь на себя автобазу. Проверишь парк машин базы, заодно посмотришь личные автомобили работников, номера, цвет, техосмотр, царапины, потертости. Я понимаю, что время ушло как всегда безвозвратно, машина залатана и зачищена, но ты постарайся. А я займусь сыном директора и самим директором. Гаишники нашли следователя. Он уже работает. Сейчас все прибудут в управление, и плохо, что ГИБДД и УМВД в разных зданиях, никакой мобильности. Да ладно, справимся. Миша, работаем без учета времени. Чем быстрее все сделаем, тем скорее вернемся домой. Согласен?

– Всегда согласен! – сказал Михаил и весело засмеялся. Меня передернуло. Смеющиеся мужчины не в моем вкусе. Я обожаю печальные мужские лица.

Потянулись дни. Страшно вспомнить, какие это были дни. Михаил направлял ко мне для допроса работников автобазы, а я кропотливо и дотошно расспрашивала их о всяких мелочах. Естественно, меня интересовали два вопроса: кто ремонтировал машину марки «Волга» и почему в маленьком городке плодятся упорные слухи о причастности сына директора автобазы к происшествию на трассе прошлым летом. Работники автобазы растерянно пожимали плечами. Один бог знает, почему сына директора приплели к наезду на Гришу Сухинина.

– Характер у него такой, – отвечали в голос ремонтники, словно сговорились. Как назло, в маленьком городке никак не могли разыскать директорского сынка. Местные оперативники прочесывали квартал за кварталом, но обнаружить след нужного человека никак не удавалось. Пришлось отложить расспросы и допросы и взять инициативу в свои руки. Я вытащила из архивов оперативников все записи и документы и долго искала хоть какие-нибудь ниточки. Наконец вычитала в одной старой бумажке, что у Игоря (так звали «нашего клиента») есть подружка по школе. В документе значился адрес подружки, ее имя и отчество.

– Никогда не выбрасывайте старый хлам, – торжественно изрекла я.

Когда-то Игоря вместе с подружкой задержали за позднее нахождение на улице и рапорты о задержании остались в архиве уголовного розыска. Больше никаких документов не обнаружилось, чему я очень огорчилась. Надо собрать группу для проверки адреса. Через три минуты оперативные машины мчались по улицам провинциального города. Разыскиваемый Игорь оказался в квартире школьной подружки. Много лет парень не поддерживал с ней отношений, но спрятался именно у нее, как только до его ушей донеслось, что по жалобе Иннокентия Игнатьевича приехала комиссия из Петербурга. Он лежал на диване, пребывая в полной уверенности, что его не найдут, в заброшенном доме, стоявшем на отшибе рабочего квартала. Игорь искренне полагал, что все забыли о нем. Мы взяли его тепленьким, заодно прихватив и подружку. При задержании Игорь вел себя как-то странно, он все озирался по сторонам, словно ждал помощи от кого-то со стороны. В дежурном «уазике» никаких эксцессов не возникло, но вскоре мне предстояло пережить жуткую сцену. Едва нога задержанного ступила на крыльцо управления, он задергался, залился серой пеной, корчился в судорогах, крутил белками глаз и колотился головой о стену. И все это проделывал одновременно, рассчитывая на скорый эффект. Его с трудом провели в кабинет, посадили на стул, но задержанный свалился на пол, продолжая экспериментировать над моими нервами. Я скромно сидела за столом, пытаясь собрать выдержку в мощный кулак, но ничего не получалось. Впрочем, я знала, когда-нибудь ему надоест валяться на полу. Или он устанет. Игорь выдохся через два часа, в конце представления забился в угол, дико урча и сплевывая пену. Странно он выглядел. Молодой мужчина, красивый, с копной белокурых волос, высокий, стройный, с тонкими чертами лица. Все, что он выделывал, включая трюк с подружкой, наталкивало на мысль, что его земляки в сущности правы. Если он не виноват, с какой стати ему прятаться в заброшенном доме, биться в судорогах, заливаясь пеной бешенства. Игорь не хотел разговаривать ни со мной и ни с кем больше, он угрюмо прикрыл глаза и не смотрел по сторонам, и даже не хотел видеть, как пытливо его рассматривают.

«Если вызвать психушку, – размышляла я, – вся работа пойдет псу под хвост. Во-первых, он здоров, как бык, во-вторых, играет роль, которой долго обучался с детских лет. Наверное, единственный ребенок, красивый, избалованный, упрямый. Родился с золотой ложечкой во рту, привык получать все сполна – и счастье, и любовь, и достаток. И вдруг такая неприятность – облыжное обвинение в убийстве земляка. А почему, собственно говоря, обвинение облыжное? Люди зря не скажут, дыма без огня не бывает, и все его поведение подтверждает, что он замешан в этом деле. Надо его в камеру определить, там он подумает, отдохнет, наберется сил и энергии, вот тогда и поговорим».

– Покараульте его! – приказала я оперативникам, а сама пошла к следователям унижаться. Моя профессия состоит из унижений.

– Уважаемый коллега! – торжественно произнесла я, судорожно соображая, как бы выпросить у него постановление на задержание Игоря. – Вы слышали, что происходило в соседней комнате?

– Да, – следователь оказался немногословным. Сказал, как отрезал. И даже глаз не поднял. Неинтересно ему. И жить, и работать. Сложно ему вообще-то, живёт в маленьком городе, я-то уеду, а ему тут жить. Надо будет людям в глаза смотреть. – Постановление не выпишу. Не имею права! – сказал следователь, хотя я молчала. Опять, как в кино, сказал коротко и ясно. Рубанул так рубанул.

– Имеете! – сказала я. – Имеете право. И сделаете это! Я сделаю акцент на другом, вы не имели права приостанавливать уголовное дело, не допросив Игоря. Так?

– Ну, так, – нехотя согласился следователь.

– Тем не менее вы полгода мусолили дело, затем приостановили его, причем так и не допросив подозреваемого, чем породили общественный резонанс в вашем городе и шквал жалоб на вашу работу в министерство. Вы нарушаете права потерпевших, а я тут расхлебывай за вас эту кашу. Делать мне больше нечего!

– На каком основании предъявлять ему обвинение? – генеральный представитель уголовного процесса мигом пошел на попятную.

– На каком хотите! Я вам предоставлю протоколы допроса свидетелей. Вы можете сами допросить Игоря, но я не советую этого делать.

– Почему? – спросил следователь. Парень заупрямился, как молодой бычок на привязи.

– Вы можете испортить себе настроение, а это не полезно для здоровья, но если очень хотите, доставленный готов к вашим услугам. Его даже не связали, он лежит себе, отдыхает, набирается сил. Подойдите к нему, но, боюсь, он снова заведет свою волынку. Не желаете?

– Совсем не желаю, – сказал следователь, – но попытку сделать обязан.

Говорил он тихо, но грубо, скорее не говорил, а сердито бурчал.

– Сделайте, сделайте попытку, а я посмотрю, что у вас получится. – Я легко поднялась со стула и пошла уговаривать доставленного.

– Игорь, поднимайся, тебя следователь хочет допросить, – я ласково тронула парня за плечо.

Резкий тычок откинул меня в сторону. Удар не причинил мне видимого вреда, разве что прибавил обиды и злости. Я потрогала сначала лицо, затем ощупала руки, плечи, вроде не больно.

– Ты не прав, Игорь, совсем не прав, – с укором произнесла я, стараясь не смотреть на сотрудников. Они с трудом сдерживали смех, губы у всех тряслись.

«Смешливые какие сотрудники попались. Смешно им, видите ли», – подумала я, а вслух сказала:

– Очень весело! Вас бы так приложили! – После успешного спича немного погордилась собой, что сумела пристыдить насмешников.

В открытую дверь заглянул следователь и случайно оказался свидетелем позорного зрелища. «Теперь он имеет полное право закрыть клиента, – подумала я, – на трое суток, а после можно подумать о предъявлении обвинения по статье: “нападение на сотрудника органов внутренних дел при исполнении служебных обязанностей”, но это в том случае, если Игорь не заговорит». И вдруг мое сердце екнуло. В дверь заглядывал довольно упитанный мужчина лет пятидесяти. Это был адвокат, судя по его внешнему виду, вообще-то все они, как близнецы-братья, несмотря на возрастные и половые различия.

– Я пришел с адвокатом. Он уже здесь. Мой сын должен быть под защитой, – мужчина шагнул в переполненный кабинет и стал свирепо сверлить меня глазами-буравчиками. Ошибочка вышла. Это был папаша Игоря, а типовой адвокат спрятался за его спиной.

– Если ваш сын ответит на вопросы следователя, его сразу отпустят, – сказала я, насупив брови, чтобы хоть чуть-чуть устрашить мужчину с жалящим взглядом. «Супить» брови научилась у полковника. Юрий Григорьевич всегда так делает, когда хочет застращать меня.

– Отлично! – обрадовался мужчина и спрятал буравчики. Вместо острых жал на меня глянули вполне нормальные мужские глаза, темно-карие, проницательные и понимающие. Я обрадовалась. Если глаза нормальные, значит, можно договориться. Мы найдем общий язык. Никто никому не желает причинить зло. Все мы стоим горой за правду.

– Ваш сын ударил меня. Только что. Факт могут подтвердить сотрудники и свидетели, присутствовавшие при инциденте в кабинете. Мы можем оформить и возбудить еще одно уголовное дело. Согласны?

В это время раздался дикий вой. Игорь услышал наш диалог, свернулся в клубок, раскрутился, как пружина, и заорал, дико сверкая белками глаз. Вместо слов вышла сплошная абракадабра, ни одной буквы не разобрать. От истошного вопля всем стало не по себе.

– Видите, что происходит, – я обратилась к мужчине, – лучше нам сразу договориться. И полюбовно. Следователь будет работать в контакте с вами, а не с адвокатом, согласны?

– Согласен, – произнес мужчина. Он откровенно стыдился родного сына. Его лицо стало грустным и совсем старым. Он не смотрел на присутствующих. Слишком много столпилось народу в тесном, но вместительном кабинете. У оперативных кабинетов есть маленькая хитрость: иногда они могут поместить в служебный кабинет сразу сто человек, но чаще помещение оказывается тесным даже одному задержанному.

– С адвокатом вы сами любезничайте. Ваш сын нам не нужен. Если бы он вел себя нормально, мы бы тоже его полюбили. Я, как потерпевшая от его буйства, могу вас заверить, что мы не дадим хода этому факту, если сможем обуздать приступ бешенства. Он ведь не болен? Я имею в виду, у него нет шизофрении? – сказала я и тайком бросила на него испытующий взгляд – соврет или не соврет.

– Нет, не болен, у него нет шизофрении, – папаша криво усмехнулся, видимо, сынок и родных достал своим буйным поведением.

– Тогда будем обращаться с ним, как со здоровым человеком. Можете жить спокойно. Идите домой и заберите с собой адвоката. Попейте пива, чаю или еще чего-нибудь покрепче. Я рекомендую. Нам вот нельзя. Мы при исполнении, – хотелось быстрее выпроводить всех бесполезных людей прочь. Нам предстояла долгая и трудная ночь. Что-то она принесет?

Отец Игоря подчинился и увлек за собой всех зевак, безмолвно наблюдавших за бесплатным спектаклем. В кабинете остались я, следователь, Линчук и местный оперативник, имени которого я не удосужилась узнать.

– Уведите его или унесите. Короче, делайте, что хотите, но к утру он должен стать разговорчивым, я бы сказала, болтливым. Если он признается в совершении наезда, нам всем дадут по медали, Иннокентий Игнатьевич помрет с чистой совестью, а в городе прекратятся слухи о продажности местных ментов. Устраивает такой расклад?

– Устраивает, – сказал следователь. Он уже выписывал постановление о помещении Игоря в изолятор временного содержания на трое суток в качестве подозреваемого. Пока обошлось без предъявления обвинения. Оперативники унесли скрюченное тело Игоря, положив постановление о задержании ему на грудь. Притворяется? Если притворяется, то умело и профессионально. Либо прирожденный артист, либо тяжело больной человек. Утром мы должны знать, кто он такой. Если больной, отправим на лечение. Если нет, то первым делом надо установить степень причастности Игоря к смерти Сухинина. Наезд совершен неумышленно, это же очевидно. Игорь не мог совершить преступление осознанно, наверное, сбил Сухинина случайно, в состоянии опьянения. Нет, не сходится. А странная записка и чутье любящего человека? Вообще, а существует ли на белом свете это чутье? Кстати, какое мне дело, существует оно или нет. Мое дело – сторона. Я должна установить вину Игоря или признать его непричастность к преступлению. Это моя работа, я получаю за нее зарплату. Я существую работой, дышу ею, не в состоянии прожить и дня без нее. Иногда становится невмоготу от перегрузок, испорченных нервов, мигрени и других недомоганий, но, поразмыслив немного и абстрагируясь от действительности, я понимаю, что уголовный розыск – это сладкий яд, отрава, проникшая в мой организм и сделавшая остальное существование вне его абсолютно немыслимым. Помогают внутренние тренировки, я закрываю глаза, абстрагируясь от реальности, и все, теперь могу функционировать дальше.

Нет, Игорь не болен, и он не артист. Парень не притворяется. Игорь – личность, и понять эту личность предстоит мне одной. Без меня он пропадет. Его когда-нибудь запишут в разряд больных, сумасшедших, и тогда он совершит новое преступление, чтобы привлечь к себе внимание. Именно! Он хотел привлечь к себе внимание. Он такой, каким всегда хотел казаться. Это не притворство. И он скажет мне правду! С такими победными мыслями я встретила хмурого Линчука. Миша вернулся из изолятора, слегка ободранный и нервный, видимо, здорово досталось от взбесившейся и непонятой личности.

– Михаил! – Я бросилась к нему на шею. – Я голодная, а ты?

– Половина третьего ночи, – он посмотрел на часы, – поглощать пищу в такое время очень вредно. Ночью организм должен отдыхать, – Линчук с непреклонным видом отринул мое предложение, заодно сбросив мои цепкие руки с его шеи. «Наверное, сильно ему досталось от непонятой личности, если на него мои уговоры не действуют», – подумала я и приступила к новому натиску.

– Это у нормальных людей он должен отдыхать, а мы с тобой – менты! Давай что-нибудь придумаем?

У Михаила застарелая язва желудка. Он тщательно скрывает свой недуг, но Мишина язва уже давно предмет шуток и приколов в коллективе. У оперов три основных профзаболевания: язва желудка, вегето-сосудистая дистония и мания преследования. Других диагнозов нам не ставят. И все мы боимся одного – выхода на пенсию. Язвы и дистонии разные – не в счет. Мы скрываем от всех свои болячки – и от докторов, и от близких. Мы же героические персонажи! В это время злой Линчук с полным пакетом молча прошествовал мимо меня, оттер плечом от чайника и посуды и сам занялся приготовлениями к трапезе. Мише надо повиноваться. Линчук не любит, когда ему мешают. Сейчас надо тихо сидеть и ждать, пока пригласят к столу. Кто бы меня видел в эту минуту? Картина, достойная увековечения. Экстравагантная дамочка в ожидании ночного ужина. Где они, великие мастера кисти? Почему не заглянут сегодняшней морозной ночью в этот провинциальный кабинетик, где два взрослых человека, не связанные семейными и личными отношениями, молча готовятся к ночному ужину. Вообще-то, это женское дело – заниматься кухней, но мои дела с кулинарией никогда не ладились. Мы не дружим. Нас тошнит друг от друга.

– Все готово, мадам! – Линчук весело подергал меня за рукав куртки, дескать, присаживайся и угощайся.

– Миша, ты умница, ты прекрасный муж и отец, ты благополучный семьянин. Не то, что я, закоренелая холостячка, абсолютно неприспособленная к быту и кухне, – я подсластила горькую пилюлю, чтобы подлизаться к Линчуку, а то ведь с голоду можно умереть. Еще неизвестно, когда закончится злосчастная командировка.

– Да я и опер хороший, – парирует Линчук, подлаживаясь под мой тон, – не подлизывайся, лиса Алиса, а ешь давай.

В незнакомой обстановке во мне просыпается зверский аппетит. Стоит уехать в отпуск, в командировку или, что еще хуже, попасть в гости к кому-нибудь, у меня начинается приступ булимии, то есть обжорства. Я ем с аппетитом и много, не разбирая, полезно или вредно для здоровья поглощение пищи в таких количествах. Могу после сладкого съесть солёное, и наоборот, после колбасы конфету. Линчук смотрит на меня с жалостью. Он, наверное, думает, что я не ела тридцать три года, а то и больше. Все тридцать пять. С момента рождения. Сегодня Миша расстарался, он принес две копченые курицы, вкусно пахнущий хлеб, зелень, огурцы и помидоры. Несколько вареных картофелин, аккуратно завернутых в чистый целлофан, насторожили меня.

– Миша, а картошка откуда? – Я начинаю подозревать Линчука в преступном сращивании с местной рыночной мафией.