Сююмбике. Легенда

Во время следования в Казань мы остановились возле родника, чтобы набрать воды и немного отдохнуть. Я собирала цветы, велев няньке и прислужницам оставить меня, пообещав, что буду гулять только возле нашего небольшого лагеря. Но это была бы не я, если бы гуляла только возле каравана. Я отошла чуть дальше, к кустам. Краем глаза наблюдала за Тахиром, который пристально смотрел на меня, и решила подзадорить его — скрылась в траве. Он тут же вскочил на лошадь и пришпорил её. В мгновение он оказался возле меня. От неожиданности, что лошадь несётся на меня, я упала на землю. Мой верный охранник тут же спрыгнул с лошади и подхватил меня на руки. Впервые я почувствовала биение его сердца, сильные объятия, мужской запах его одежды. Всё это вскружило мне голову — я не могла, а точнее не хотела ничего говорить. Всегда строптивая и упрямая, я просто доверилась ему и молила время остановиться. Настолько мне были приятны его объятия, полные нежности и заботы. Он спрашивал, где я ударилась, но я просто молчала, смотря в его бездонные глаза, полные тревоги обо мне. Более он не давал мне никуда отходить и всегда следовал за мной по пятам. Частенько я игриво дразнила его, а он покорно терпел все мои выходки.

Через несколько дней мы остановились на окраине одного селения. Хозяин был богатым купцом и с удовольствием приютил ханскую свиту. Днём следующего дня в этом доме было намечено торжество по случаю никаха старшей дочери. Мне очень захотелось остаться на праздник, а семья невесты была очень счастлива, что великая ханбике осчастливит своим присутствием такой великолепный день. Праздник был поистине на славу: все веселились, кушали вкусные блюда и пили вина. Тайком от своей нянюшки я тоже выпила пару кубков. Голова моя закружилась, тепло разлилось по всему телу, и так захотелось вдохнуть чистого воздуха. Я вышла из трапезной, велев няньке остаться, а она, побоявшись, что со мной приключится беда, отправила следом Тахира.

Он нашёл меня недалеко от дома купца, сидящей на свежей траве. Просил вернуться в дом, а услышав мой категоричный отказ, просто присел рядом. Вино раскрепостило меня, я легла ему на плечо, а затем начала расспрашивать о своей красоте. Конечно же, он отвечал, что я очень красива. Я попросила его поцеловать меня, на что услышала в ответ, что я не для него, что я — жар-птица, высоко парящая в облаках, а он лишь муравей, наблюдающий, как великолепное создание парит под небесами. Покорённая такими тёплыми и ласковыми словами, обессиленная вином, я прикоснулась ладонью к его щеке и прильнула к его губам. Страстный порыв охватил нас обоих. Многое преодолел в себе Тахир в тот день, опрокинув меня на землю. Его нежные поцелуи ласкали меня, рука скользила по изгибам тела, натыкаясь на бусинки платья. Наши объятия нарушил голос юноши, звавшего отца. Это отрезвило нас и заставило мгновенно подняться с земли. Это был Талгат — младший брат моего возлюбленного. Юноша примерно моего возраста, при рождении потерявший мать. Их отец отдал его на воспитание деду по материнской линии к дервишам. Все эти годы, в перерывах между заданиями по службе, он приезжал к своему маленькому брату и отдавал все деньги, что удавалось скопить в походах. Мальчик очень любил его, хоть всю жизнь и провёл среди книг и благочестивых мусульман. Но кровь взыграла в нём, и он попросил брата отправиться с ним сопровождать ханский караван. Брат не стал спорить, решив, что Талгату уже пора строить свою собственную жизнь, а не жизнь навязанную ему их отцом.Но с этого дня Тахир старался держаться подальше от меня. А я, вкусив сладость его поцелуев, хотела быть только с ним. Привыкшая всего добиваться, далее в пути я подстроила такую ситуацию, что мы остались с ним наедине возле родника во время привала. Он сразу извинился передо мной за свой порыв и сказал, что более не повторит такой ошибки.

Отвергнутая, я почти не выходила из своей кареты. А уже почти под Казанью нас настиг гонец от моей матери Нур-Султан, который сообщил мне о смерти моего крымского жениха. Словно камень свалился с моих плеч. Эта новость немного прибавила мне настроения, но обида на своего телохранителя и негодование от того, что меня отверг даже слуга, сильно злили и печалили меня.

Наконец Казань предстала перед нами. Мой брат Абдул-Латиф встречал меня со всеми почестями и выделил мне роскошные покои. Три дня длился пир по случаю моего приезда. Были приглашены многие вельможи и, конечно же, глава дивана улу-карачи Кель-Ахмет — седовласый, хитрый старик, хорошо сохранившийся для своих лет, ещё сильный и ухоженный. Узнав о смерти моего жениха-визиря, он предложил моему брату выдать меня замуж за своего сына Булата Ширина. Сын был очень похож на своего высокородного отца — такой же высокий и могучий, образованный мужчина. Но мысль о замужестве была мне противна, ведь я и помыслить не могла ни о ком, кроме Тахира. Брату я сообщила, что не намерена выходить замуж, но он ответил, что в этом вопросе моё мнение не нужно — мать дала ему все полномочия для решения этого дела.

Несколько дней я ходила чернее тучи, и брат, видя мои переживания, предложил мне отправиться на пикник по окрестностям. Я очень обрадовалась — это была лишняя возможность увидеть любимого. Но мой телохранитель отправил вместо себя брата. Мы спокойно проводили время вне стен дворца. Абдул-Латиф упражнялся в стрельбе из лука и катался на лошади, а я наблюдала за природой, собирая цветы. Когда я присела отдохнуть, ко мне подошёл Талгат и своей чистотой и наивностью пытался развлечь меня разговорами. Ближе к закату он стал читать мне свои стихи. Моей самой большой ошибкой в жизни стало позволение этому юному глупцу немного приблизиться ко мне. В тот момент я только думала о том, какой же замечательный брат у моего избранника и какие прекрасные дети могли бы у нас родиться.

Мысль о замужестве не давала мне покоя, и я решилась на последний отчаянный шаг. Тайно я позвала любимого в сад. Он явился во всём своём великолепии, и я просто обомлела. Я подошла к нему и тихим голосом прошептала просьбу: увести меня отсюда, потому что я не хочу выходить замуж за сына улу-карачи. Нежно и любя я молила его об этом. Но он был непреклонен, объясняя мне, что это лучшая партия для меня. Булат Ширин — именно тот человек, который сделает меня счастливой. Тот поцелуй был ошибкой, и надо жить дальше. Каждый должен идти своим путём, а ему лучше вернуться в Крым.

Слёзы потекли из моих глаз. Я отошла от телохранителя, отвернулась и подошла к скамейке, чтобы он не видел моего позора и моих слёз, а потом попросила его уйти, сказав, что более не держу его и он может ехать куда захочет. Но вместо этого он обнял меня за плечи, прижал к своей груди.

— Ну что же ты плачешь, повелительница моего сердца? Зачем терзаешь мою душу? — сказал он.

Я развернулась, и наши губы сплелись в жарком, страстном поцелуе.

Спустя неделю мы с помощью Тагира сбежали из дворца. Мы остановились в старом полуразрушенном доме на правом берегу озера Кабан. Я взяла все монеты и украшения, что были у меня, а это было немало. Нам хватило бы на долгие годы сытного существования. Я и Тахир не выходили из дома, а Тагир ходил на базар и приносил припасы. В его отсутствие мы страстно любили друг друга. А через два месяца его брат ушёл, сказав, что вернётся в город и будет служить при медресе. Мы остались одни, наслаждаясь своей любовью.

Лишь позже я поняла, что Тагир испытывал ко мне чувства и, увидев нас с отцом, сильно разозлился. Сначала он и вправду ушёл в медресе, но, решив отомстить мне, спустя время рассказал о нашем убежище одному из стражников Абдул-Латифа. В тот же день хан схватил нас. Меня спрятали в самых дальних покоях дворца — вон за теми окнами была моя темница, — показывая на единственные окна этого тайного убежища, продолжила ханбике. — А Тахира заточили в подземелье. Ко мне приставили повитуху, чтобы осмотреть меня, но я не давалась, и меня напоили снотворным. Пожилая женщина осмотрела меня и тут же отправилась рассказать хану о моём грехе. К тому же я уже носила дитя под сердцем.

Абдул-Латиф призвал меня и пригласил спуститься в сад. Была зима, только что выпал свежий снег. Меня привели к эшафоту, на котором стояли Тахир и палач. Я закричала, умоляя простить нас и отпустить моего возлюбленного, но топор поднялся над его шеей, и брызги крови окрасили мою одежду. От увиденного я потеряла сознание.

Меня заперли в покоях с видом из окон на этот сад, где был казнён мой Тахир. Брат велел приставить ко мне двух наложниц, которым отрезали языки, чтобы те не сболтнули лишнего, а повитухе приказал избавить меня от ненавистного плода. Женщина сообщила брату, что это может быть очень опасно для моей жизни, и брат, испугавшись, велел мне оставаться в покоях. Прошло четыре месяца, и Кель-Ахмет начал задавать неудобные вопросы о женитьбе сына. Хан, ссылаясь на разные обстоятельства, всё откладывал свадьбу, но в конце концов, пойдя на риск, приказал умертвить моё нерождённое дитя. Мне подливали яд в гранатовый шербет, который я так любила. В итоге у меня начались сильнейшие боли, и моё тело извергло дитя. Это был мальчик. Его тут же унесли, так и не дав мне оплакать его смерть. Сильные боли и кровотечение истязали меня, а дата свадьбы была уже назначена — через неделю. Видя моё состояние, Абдул-Латиф вынужден был рассказать всё улу-карачи, и тот решил, что сам женится на мне, тем самым избавит сына от позора, а заодно и породнится с правящей династией, чего он так хотел многие годы. Я стала его женой, но так и не стала его женщиной, придумывая разные ухищрения. В конце концов он и сам перестал требовать любви от меня. Я ненавидела этого мужчину, и со временем сначала отправила его на тот свет, а потом отомстила и брату. Свидетелей, кто мог бы рассказать о том событии, больше не осталось. Наложниц с отрезанными языками продали в рабство, а повитуху задушили, стоило ей только сообщить о смерти моего дитя. Боль от утраты сына и Тахира навсегда осталась в моём сердце. На месте гибели моего любимого я разбила этот сад и поставила надгробья. Теперь каждое утро я хожу сюда. Здесь тишина и покой, скрытые от всех глаз.

Гуахаршад закончила своё повествование.

— Какую тяжёлую тайну вы пронесли сквозь всю свою жизнь! Вы до сих пор любите Тахира? — под впечатлением спросила Сююм.

— Наши отношения закончились его смертью и смертью нашего сына. В этом сквере — мой дом. Я словно чувствую, что они здесь, со мной рядом. Любовь к нему до сих пор таится в сердце, и я верю, что после смерти найду покой в его объятиях.

— Но неужели у вас не было хоть малейшего видения, что вас подстерегает такая опасность?

— Мои видения появились лишь после их смерти. После такого удара судьбы я стала видеть картинки из будущего. Вот бы этот дар пришёл ко мне за несколько лет до тех ужасных событий. Печален ещё и тот факт, что не всегда я могу правильно истолковать свои видения или просто-напросто не предвижу того, что нужно было бы мне знать.

Слёзы наполнили глаза великой ханбике, а юная девушка просто обняла её, сочувствуя и сострадая такому большому горю. Отныне обе ханбике часто по утрам посещали тайный садик, спрятанный среди дворцовых построек, отдавая честь большой любви и юности Гуахаршад.

Дни сменяли друг друга. Жизнь во дворце потихоньку текла своим чередом, спокойно и размеренно, пока в один из дней крики Фатимы не нарушили покой дворцовых стен. Весь дворец зашумел. Слуги и наложницы перешёптывались, повитухи бегали и готовили всё к родам. Джан-Али, услышав, что у любимой фаворитки начинаются схватки, очень обрадовался и велел принести самого лучшего вина из погребов дворца. Он сидел на троне и представлял, как скоро будет держать в руках своего наследника. Гордыня заполонила его разум, он восхищался своей судьбе и своему уму, что в столь юном возрасте смог добиться таких высот. О большем и мечтать не приходится: бесценные сокровища мира могут оказаться в его руках, любые кушанья и напитки — к его устам, любые женщины готовы разделить с ним ложе, и вот-вот появится первый ребёнок. Он — правитель великого ханства. Хан, которого, как он думал, все ценят и уважают, ведь все всегда так восхваляли его. Видеть то, что Гуахаршад совсем не сдала бразды правления, он вовсе не хотел и считал, что все решения принимает только он. Вино всё больше затуманивало сознание хана, погружая его в бездну фантазий и хмеля.

Странные чувства родились в сердце молодой ханбике, когда она услышала о начинающихся родах фаворитки своего супруга. Радость, что в семье появится малыш, поселилась вместе с некой завистью — что не её малыш будет первенцем. Слова матери о большой любви прочно засели в её голове. Она старалась не думать о плохих мыслях, поскольку мысль о зависти перед рождением ребёнка пугала её.

«Неужели я могу завидовать тому, что ребёнок родится? Какая же я гадкая», — подумала она. Ей стало грустно и обидно, что, обладая титулом и великим званием, она никто в этом дворце. Впервые ощутила она свою беспомощность и ненадобность, ведь она ещё совсем юна и неопытна и вряд ли когда-нибудь сможет влиять на дела ханства. Муж не признал её, и вряд ли она когда-либо сможет ему понравиться и родить малыша. Его неприязненное отношение не давало ей никакой надежды на тёплые чувства и счастливую семейную жизнь. Хоть и сам Джан-Али не был мил её сердцу, но начавшиеся роды соперницы словно отрезвили Сююм, дав ей понять, что она не хочет просто проживать во дворце. Она — птица более высокого полёта и будет бороться за свою судьбу. Кровь предков дала о себе знать: ей не хотелось больше, как серой мышке, прятаться в своих покоях. Она — знатная княжна великого рода и будет великой ханбике.

«Отныне я буду делать всё, чтобы понравиться и сблизиться с мужем. Я смогу добиться его расположения, я должна стать матерью великого наследника», — продолжала рассуждать ханбике. Она была готова переступить через свою гордыню и неприязнь к мужу ради большой цели — стать великой ханбике.

Роды продолжались уже несколько часов. Громкие крики всё чаще разносились по дворцу. Главная повитуха была очень напугана, ведь плод занял неправильное положение, а наложницу одолевали сильные схватки. Лекарши из всех сил пытались ослабить боль роженицы, но та истошно кричала от боли. Нестерпимую боль и страх испытывала Фатима.

— Где же мой хан? — спросила она у повитухи.

— А твоё-то какое дело? Знай себе рожай, — ответила ей женщина. — Твоё дело — малыша здорового родить, а тут и так проблем много. Хана нам тут ещё не хватало.

Слёзы ручьём потекли по щекам красавицы-фаворитки. Измученная и напуганная, прежде никогда не сдерживавшая себя при малейших грубостях в свой адрес, она молча подчинялась повитухам и начала опять тужиться.

Тем временем изрядно выпивший хан решил посмотреть, как обстоят дела, и направился в покои, где рожала Фатима. Услышав крики своей наложницы, он очень обрадовался:

— Видите, мой сын сейчас родится! Как громко он является на свет!—Радости его не было предела.

Главная повитуха сказала повелителю, что роды очень сложные, и попросила его выйти, чтобы не отвлекать, на что хан недовольно ответил, что не ей решать, где ему быть в этот момент. Но спорить не стал, а отправился в свои покои выпить ещё немного вина.

Была уже глубокая ночь, когда малыш покинул тело своей матери. Как ни старались повитухи и подоспевший главный лекарь, малыш так и не смог сделать свой первый вдох. Его завернули в шёлковые одеяла и положили на кровать возле матери, чтобы она могла проститься с ребёнком. Измученная Фатима лежала неподвижно. Она не могла говорить, и лекари даже не совсем понимали, осознаёт ли она происходящее. Одного из евнухов отправили за ханом, однако тот так и не смог прийти в себя — несколько кувшинов хорошего вина сделали своё дело.

Кровотечение у роженицы никак не останавливалось, и спустя несколько часов сердце её замерло. Безутешная Фидан навзрыд рыдала возле покоев своей сестры. От шума проснулся весь гарем, который и так почти не спал этой ночью. Пришла и сама Гуахаршад и велела удалить Фидан в отдельные комнаты, чтобы не нарушать покой. Она приказала организовать всё для похорон и доложить печальную новость падишаху, а узнав о его состоянии, очень опечалилась. Изо дня в день она видела, как хан всё больше пристращается к вину, и никакие уговоры женщины не могут наставить его на путь истинный. Благо хоть то, что эта пагубная привычка ещё не является достоянием общественности. Хан — образец для подражания, великий предводитель казанского народа, человек наивысшей благородной крови, образованный и не имеющий нужды ни в чём, — оказался пьяницей. Взгляд старшей ханбике поник, а щёки налились румянцем от злости на племянника. Неожиданно она отдала приказ избавиться от всех горячительных напитков во дворце и под страхом смертной казни запретила давать хмельные напитки повелителю.

Вскоре новость ураганом пронеслась по дворцу. Даже дворцовые мыши обсуждали тяжёлые роды, смерть младенца и его матери. Конечно, весть дошла и до Сююм. Девушка разрыдалась горькими слезами — ей стало так стыдно за мысли, что посетили её несколько часов назад.

— Альбина хатун! — обратилась она к своей служанке. — Как же этот малыш мог погибнуть? Он же сын самого хана. Маленькое дитя ни в чём не виновато. Но почему же Всевышний призвал его к себе?

— Я много раз задавала этот вопрос о своём малыше, ведь он умер, так и не успев родиться. Все слёзы я выплакала, а ответа так и не получила, — ответила служанка. — Не было на свете человека, которого я любила бы больше, чем своего нерождённого ребёночка. А счастья материнства мне так и не удастся познать. В жизни всё идёт своим чередом, и каждое событие для чего-то или для кого-то нужно. Может, мы не сразу поймём или не поймём вовсе, но знаю точно: судьбой нам отведено испытать всё то, что с нами происходит. И как бы мы ни хотели что-то изменить, у судьбы на всё свои планы.

— В тебе столько мудрости, — продолжая плакать, произнесла ханбике. — Я и не замечала раньше, что мысли твои столь глубоки.

— Мой траур ещё не прошёл, а вам, госпожа, сейчас тоже больно. Вы много сделали для меня — наверное, больше, чем кто-либо в моей жизни, — и от всего сердца я хочу помочь вам. Находясь в самом низу, я и представить себе не могла, что ханбике может так плакать и убиваться за чужого ребёнка, что вообще вы, небожители, как и мы, люди самого низшего класса, можете так страдать. Вы столь юны, но не избалованы роскошью, справедливы, милосердны и терпимы к людям независимо от ранга и статуса. Вот если бы все люди были похожи на вас, мир стал бы добрее и чище.

Разговор сблизил служанку и госпожу, и Альбина всё больше стала доверять и располагать к своей хозяйке.

После скромных похорон дворец погрузился в тишину. Джан-Али почти не выходил из своих покоев и с пониманием отнёсся к приказу Гуахаршад. Спустя две недели он посетил собрание дивана, где ему очень быстро наскучило слушать жалобы подданных о нехватке дров — прошлая зима выдалась очень суровой, и стоит позаботиться о предстоящей. Велев заготовить дополнительный объём, он покинул зал заседания, отправившись на охоту.

Постепенно забывалась боль от потери ребёнка и наложницы, и в покои почти каждый день стала приходить Фидан, оставаясь с повелителем до самого утра. Иногда хан просил подготовить других наложниц, но всегда приходила Фидан. А чтобы возлюбленный не сердился, увидев её, она всегда приносила с собой кувшинчик с ароматным вином. Ей пришлось подкупить начальника стражи и одного из евнухов, чтобы во дворец приносили любимый напиток хана тайком от посторонних глаз. Многие рисковали своими головами, но золотом Фидан смогла наладить надёжный источник любимого напитка хана, за что он всё больше восхищался своей любимой фавориткой. Конечно, он не оставался в долгу перед ней и одаривал самородными камнями, украшениями и мешочками золотых монет. Фидан стала заказывать себе много красивых платьев, расшитых золотыми нитями, и даже велела изготовить корону.

После смерти сестры она очень изменилась. Осознание того, что жизнь так скоротечна и смерть может прийти в любой момент, сделало наложницу ещё более раскованной. А чувствуя защиту хана, она всё больше стала вести себя как госпожа и даже добилась отдельных покоев. Ни одной наложнице ранее не выделяли отдельные покои — такая честь доставалась лишь избранным наложницам ханов, которые рожали наследников. Но Фидан очень боялась беременности и родов. Глубокая рана от потери сестры и причины её смерти никак не оставляли её, и она нашла повитуху, которая смогла ей помочь в этом вопросе. Снадобья, которые готовила женщина, не давали наложнице забеременеть, а Джан-Али всё ждал, когда же Всевышний пошлёт младенца в его дом.

Узнав, что наложнице выделили отдельные покои, Гуахаршад очень сильно рассердилась и тут же отправилась к племяннику.

— Ты нарушаешь все традиции и устои нашего государства, — войдя в покои, сказала она.

— Это моя воля, чтобы Фидан жила в отдельных покоях, — гордо ответил хан.

— Не может наложница жить как госпожа — порядка в гареме не будет. Она что, беременна?

— Надеюсь, что она родит мне сына. Как ты не поймёшь: моя воля — это закон для всех, в том числе и для тебя. Я не позволю оспаривать мои решения. Ты что, не знаешь, что бывает с теми, кто не выказывает уважения повелителю? Сейчас я расцениваю твоё поведение как неуважение к моей воле, — хмуро ответил он.

— Племянник, милый, — сбавив тон, продолжила ханбике. — Есть многовековые устои. Они просто нерушимы. К тому же у тебя есть законная жена — да ещё какая красавица. Будет лучше, если ты будешь уделять больше внимания ей.

— Нерушимы только горы, моя дорогая тётя. Я же могу делать что угодно. А что, моя жена чем-то недовольна?

— А когда ты видел её в последний раз? Девушка умна, красива. Постоянно читает и берёт уроки. О такой жене мечтали бы многие правители.

— Она уже и так моя жена. Что ты ещё от меня хочешь?

— Будь с ней поласковее, общайся с ней. Я думаю, вы найдёте много тем для разговоров. Она очень начитана, любознательна и мудра.

— Ну что же ты ко мне всё время лезешь со своей Сююм?

— Прежде всего, она твоя жена. В священном писании сказано, что муж должен уделять внимание своей жене и исполнять свой супружеский долг. У тебя должны появиться дети от этого брака. А как они появятся, если ты даже на ужин не зовёшь свою жену?

— Я хан и сам могу решать, в чьих объятиях проводить ночи, с кем ужинать или гулять.

— Никто не спорит с этим, но ты женат, и жена твоя должна стоять у тебя на первом месте среди твоих фавориток. Она жена тебе перед Всевышним.

— Ты выбрала мне её в жёны. Я сам, может, не женился бы на ней. А теперь сам буду решать, когда исполнять свой супружеский долг.

— Давай примем решение, которое устроит и тебя, и меня, — предложила Гуахаршад.

— О чём ты говоришь, тётя? — озадаченно спросил хан.

— Я соглашусь, и оставлю покои для Фидан в гареме, но ты, как и положено, хотя бы раз в неделю будешь принимать в своих покоях Сююм, — взволнованно говорила ханбике.

Такой компромисс был единственным, что пришло ей в голову в тот момент. Она прекрасно понимала, что только Сююм сможет изменить племянника. Простота, красота, но в то же время развитой ум девушки в сочетании с добрым характером должны были покорить её родственника. Казанское ханство нуждалось в сильном и справедливом правителе, и Гуахаршад хотела вырастить себе смену. А Сююм как никто другой лучше всех подходила на эту роль. Старшая ханбике всей душой любила Казань. Красивый, могущественный, важный и знатный город был долгие годы единственной отдушиной этой немолодой женщины. И ради его процветания она была готова сделать многое, а сейчас, когда судьба свела её с маленькой княжной, а своей душой она и вовсе растопила сердце пожилой женщины, что та стала считать её чуть ли не названной дочерью..

— О, тётушка, ты продаёшь свою шпионку? — заинтересованно спросил хан. Вся эта ситуация сильно позабавила его. — Чтобы подсунуть мне свою следопытку, ты согласилась пойти на уступки? Это что-то новенькое. А хорошо! — согласился он, расценивая происходящее как некую игру.

— Я распоряжусь о покоях для Фидан — всё будет сделано как надо. Твоя фаворитка не будет ни в чём нуждаться. Но запомни одно: мне шпионы не нужны в этом дворце, тем более Сююм. Как она может быть шпионкой? Подумай, в чём ты обвиняешь свою же жену? — склонив голову, вышла из покоев ханбике.

Конечно, ей не понравился этот разговор. Но она понимала, что должна заставить племянника взяться за ум и сделать всё возможное, чтобы у хана появился потомок, что укрепит власть её династии в ханстве. Она понимала, что Сююм тоже не обрадуется такому положению вещей, но порядок должен восстановиться. «Порядок в государстве должен начинаться с порядка в доме», — подумала она и отправилась в покои молодой ханши, чтобы рассказать о предстоящих переменах в её жизни.